Глава II

Церковный театр Московской Руси

Стремление повторять определенное действие в известной схожести с оригиналом всегда приводит, как известно, к театру. Этого закона «драматического ста­новления» не могла избегнуть и Византийская церковь, несмотря на свои беспощадные (в особенности после ереси драматизатора Ария) гонения не только на театр, но даже на малейшую драматическую примесь к цер­ковной службе.

«Сами демоны внушили людям склонность к изо­бретению театральных представлений, — писал Тер- туллиан, в начале 3-го столетия, и тут же молился: Боже милосердный! избавь служителей твоих от по­желаний участвовать в столь гибельных увеселениях». «Прошу всех вас о том, — вторит Тертуллиану Иоанн Златоуст полтора столетия спустя, — чтобы и сами вы избегали гибельного пребывания на зрелищах и посе­щающих отвлекали от них». При этом Златоуст дохо­дит до поистине чудовищной апологии темницы по сравнению с театром! «Я желал бы, — говорит он, — чтобы ты встретился с человеком, который идет со зрелища и с другим, который выходит из темницы: ты увидел бы, как душа первого возмущена, не спокойна, поистине точно связана, и как душа последнего спокой­на, свободна, возвышенна».

Театр насмеялся над своими византийскими гони­телями, не менее, чем над римскими; и если последних он принудил со временем к санкции мистериальной дра­мы, то первых он скоро привел не только к подлинной драматизации церковной службы, но и к традиции на­стоящего театрального представления, какими по иро­нии судьбы — суждено было стать так называемому «Пещному действу» и «Шествию на осляти», в Вербное Воскресение (или «Действу цветения»).

Вторжение театрального начала в церковную служ­бу тем более естественно, что, как учит нас проф. М. А. Рейснер в своем труде «Государство» — «чело­век, выступающий в качестве предсказателя или жре­ца, подобно актеру, изменяет свое поведение согласно плану и образам, которые рисует ему религиозный законодатель», причем, «не только его внешнее пове­дение, движения и жесты, но и его внутреннее настрое­ние, чувство и воля наперед предопределены рядом подробных предписаний, которые дают в общем не менее определенную роль, чем дает это драматург в своей пьесе. По учению же Ницше, к «искусству перед свидетелями» надо причислить и «монолог — искус­ство, выражающее веру в Бога и лирику молитвы, так как для благочестивого еще нет полного одиночества».

Уже дю Мериль в своей книге «Латинские корни современного театра», сделал попытку истолковать всё действие священной обедни, как «литургическую мисте­рию, которой для настоящей драмы-мистерии не хва­тает лишь драматического намерения».

«Всмотритесь в католическую церковь и ее службу, — восклицает К. Ф. Тиандер в своем «Очерке истории театра в Западной Европе и в России», — разве в ней мало драматических элементов? Священники, пе­реговаривающиеся между собой (диалог), клиросники, поющие, читающие, жестикулирующие и т. д.».

Не меньше, если не больше такого рода элементов и в православной церковной службе, ибо самое устрой­ство православного храма до мелочей напоминает устройство древнегреческой сцены.

В самом деле! И там и здесь мы видим декоратив­ную стену (иконостас), соответствующую греческой «схенэ», у которой, как и в иконостасе православного храма, три двери. В древнегреческом театре средняя дверь назначалась для выхода царей; — в иконостасе она именуется «царскими вратами». Перед декоратив­ной стеной греческого театра в позднейшую эпоху по­является возвышение — «проскениум», куда выносится действие, где речитатив исполнителей перекликается с возгласами и песнями хора; в православном храме эта площадка называется амвоном, и на ней совершается значительная часть богослужебного действия. Трем ак­терам древнегреческой трагедии соответствуют три священнослужителя в православном храме: протагонист — иерей (священник), диакон — девтерагонист и чтец (псаломщик) — тритагонист. Важная роль хора, на­личность элементов пластики, в движениях священно­служителей (поклоны, коленопреклонения, воздевания рук, каждения, медленные и ускоренные движения по храму в определенных направлениях и т. п.), речита­тивный характер возгласов и чтений — всё это — по выражению профессора А. Белецкого (см. его «Ста­ринный театр в России») — сообщает богослужению оттенок театральности, которую, кажется А. Белецко­му, стоит только усилить, чтобы получился настоящий театр».

Соглашаясь, в общем, с почтенным автором, я по­зволю себе тут же заметить, что, если вникнуть в сущность данной аналогии, никакого такого «усиле­ния» элемента театральности вовсе не требуется, т. к. самое стремление повторять определенное действие в схожести с оригиналом, всегда приводит, как я уже дал понять, к самому «настоящему» театру.

Образцами такого настоящего «богослужебного» театра, в православной церкви, служат многие обряды, в ней совершаемые, из коих мы остановим внимание на особенно эффектных, театрально-«разработанных» и излюбленных, в древности, православным народом; та­ковыми являются так называемые: «Пещное действо» и «Шествие на осляти, в Вербное Воскресение».

ПЕЩНОЕ ДЕЙСТВО

Так называемое «Пещное действо», совершавшееся 17-го декабря, т. е. в последнее воскресение перед Рождеством Христовым, является инсценировкой по­вествования, из книги пророка Даниила (глава III, стих. 1-94) о трех иудейских отроках — Анании, Азарии и Масаиле, — брошенных царем Навуходоносором в рас­каленную печь, за нежелание примкнуть к идолопо­клонникам, и чудесно спасенных милостью Божьей, в виде Ангела Господня.

Наши первоначальные сведения о том, каким спо­собом — на заграничный лад — спускали вниз из-под купола храма, подобного Ангела Господня, восходят к 1437 г., а именно, ко времени посещения суздальским епископом Авраамием Флоренции и виденной там ми­стерии, рассказ о коей имел, несомненно, влияние на технику русского представления «Пещного действа».

«Схождение его (т. е. Ангела Господня), — по­вествует епископ Авраамий, — было такое: «в тылу ему на портех среди хребта наряжено два колеса мала, и отнюдь не видима суть высоты ради, и те колесы тех дву вервей держащеся, и по них третиею тончайшею вервию людни сверху спущаху и кверху возношаху, тии же люди к верху устроением ничем невидими суть, и дивно есть чудное то строение видением... От отца огнь пойде с великим шумом и гремением безпрестан- но к прежереченным трем вервем на средину помосту того, где Пророцы стояше, а назад верху той же огнь возвращашеся, и придко к низу прихождаше от верх­ней, то обращашеся, от ударения ж того вся церковь искрами наполняшеся, Ангел же иде к самому верху, радуяся, помовая рукама семо и овамо и крилома дви­жима просто и чисто видети, яко ему летящу, огнь же больше начнет от верхнего того места исходити по всей церкви той, и сыпатись великим и страшным гремени­ем и невжигаемые свеща в церкви тоя много от вели­кого того огня зажгутся».

Для совершения «Пещного действа», — как это ни кажется противоречивым театральному заданию, — не только не пользовались иконостасом, как неким «задником», уже готовым и вместе с тем дающим ос­новное настроение, а наоборот: некоторые иконы с висящими перед ними паникадилами вовсе убирались из храма, вместе с архиерейским амвоном, на месте кото­рого ставилась так называемая «халдейская пещь», в виде круглой деревянной ширмы, украшенной обычно резьбой и позолотой. В частности (весьма для нас за- мечтательной) такая «пещь», хранящаяся в Новгород­ском Софийском Соборе, сделана из липового дерева и

имеет в вышину 3%, а в диаметре 2% аршина, состоит из 12-ти столбиков, утвержденных на круглом дере­вянном основании и продолжающихся во всю высоту «пещи». Между столбиками внизу поставлено по одно­му резному человеку, в одежде, с поднятыми руками; на руках и на головах их утвержден круг из брусьев, шириною побольше четверти аршина: на брусьях по­ставлены продольные доски, числом 10, оканчивающие­ся вверху полукружием: на каждой доске по три рез­ных святых, в круглых и продолговатых рамках. В сохранившихся надписях разбирают имена «Гедна (Ге­деон?), Соломон, Илья, Иоанн и Николае». Об этой «пещи», (которая в описи, составленной в половине XVII в., определена, как «пещь дровяна решетчата») в летописи 1553 г. говорится, что архиепископ Макарий «постави в Соборной церкви св. Софии в великом Нов­городе амбон, весьма чуден и всякие лепоты исполнен: святых на нем от верха в три ряда тридесять».

Подобные описанной «пещи» были раньше в Мос­ковском Успенском и в Вологодском соборах.

Над такой «пещью», окруженною зажженными све­чами, прицеплялась за железный крюк (на котором обыкновенно висело паникадило) пергаментное или ко­жаное изображение Ангела Господня, двусторонне раскрашенное, спускавшееся и поднимавшееся на ве­ревке, проведенной в алтарь. Изображения эти выре­зывались обычно из двух кож, которые* потом склеи­вались; в приходо-расходных книгах Вологодского ар­хиерейского дома, под 1637 г. декабря 8-го, значится: «куплены две кожи под архангелов образ, что над пещ- ным действом... Да из тех же кож выкроен и сшит и склеен образец под архангелов образ».

В отношении костюмировки участников «Пещного действа» известно, что она, несмотря на всю прими­тивность данного «действа», являла довольно-таки сложное и даже вычурное убранство лицедеев; — так, «халдеи» (первое упоминание, о которых, кстати за­метить, мы находим в приходо-расходной книге Нов­городского архиепископского дома под 1548 годом) были наряжены в короткополое платье (называвшееся «юпами»), сшитое из красного сукна, с оплечьями из

57

выбойки, и в конические шапки, раскрашенные и по­злащенные (называвшиеся «туриками»), сделанными из дерева или кожи, с опушкой из заячьего меха или даже горностая, что, повидимому, было в зависимости от богатства прихода. Интересно отметить, что Олеа- рию эти «халдеи» напоминали своим красным костю­мом западно-европейских «масляничных шутов». Отро­ки Анания, Азария и Мисаил были обычно одеты в белые, полотняные стихари с оплечьями и перерукавья- ми из цветной бархатен, с «источниками» из краше­нины и такими же подпушками, причем на головах их были надеты венцы с медными литыми... крестами (анахронизм!). Из театральных аттрибутов «Пещного действа» следует упомянуть еще, кроме плоской фигу­ры двусторонне разрисованного Ангела Господня, еще «убрусцы по выям», т. е. полотенцы, которыми связы­вались пленные отроки, позолоченные «пальмы» в руках «халдеев», которыми они гораздо «примеривались», по­нукая отроков, и железные трубки для выдувания на огонь «плавун травы» (Lycopodium clavatum).

В постановке этого первого извне заимствованного действа, русские сразу же проявили такую любовь к внешне-зрелищному, что очень скоро превзошли в те­атральности его самих греков. Об этом мы можем вер­но заключить, напр. из «Dialogus adversus haeresus» солунского архиепископа Симеона (f 1430), где имеет­ся между прочим прямое указание, во-первых, что гре­ческий обряд «Пещного действа» совершался вообще с гораздо большей простотой, во-вторых, что столь жи­вописные в русском действе «халдеи» совсем не при­нимали в нем участия у греков и, в-третьих, что Ангела Господня в греческом действе только подразумевали, отнюдь не спуская подобия его сверху, ради вящего «coup de theatre».

Кроме отроков Анания, Азария и Мисаила, в «Пещ- ном действе» участвовал и их учитель, который обла­чал отроков, связывал их и всё время сопутствовал им; его играл старший певчий или дьяк. Роль халдеев ис­полняли посторонние лица по найму, быть может, взрослые певчие или скоморохи. Кроме того, участво­вали еще поддьяки, т. е. причетники, а пономарь, или

какой-нибудь вдовий поп, должен был «сидеть на печи», т. е. разводить там огонь. Конечно при пещном действе присутствовало всё духовенство и масса народу.

Отроки с учителем и халдеи участвовали уже в субботней вечерне, в костюмах и с пальмами и свечами в руках. Но сама драма происходит во время заутрени. Тут учитель подходит к святителю и говорит: «Благо­слови, Владыко, отроков на уреченное место предста- вити», на что святитель, благословляя его, скажет: «Благословен Бог наш, изволивый тако». Затем учитель связывает отрокам руки и отдает их халдеям, приво­дящим их к печи. Тогда происходит такой разговор:

Первый халдей. Дети царевы!

Второй халдей. Царевы!

Первый. Видите ли сию пещь, огнем горящу, и вельми распаляему?

Второй. А сия пещь изготовлена вам на мучение.

Анания. Видим мы пещь сию, но не ужасаемся, есть бо Бог наш на небеси, ему же мы служим, той силен изъяти нас от пещи сея.

Азария. И от рук ваших избавить нас.

Мисаил. А сия пещь будет не нам на мучение, но вам на обличение.

Затем отроки поют. «И потщися на помощь нашу яко можеши хозяй», преклоняются перед святителем и получают от него свои свечи. Учитель развязывает их поочередно. Халдеи ведут новый диалог:

Первый халдей. Товарищ!

Второй халдей. Чево!

Первый. Это дети царевы?

Второй. Царевы.

Первый. Нашего царя повеления не слушают?

Второй. Не слушают.

Первый. А златому телу не поклоняются?

Второй. Не поклоняются.

Первый. И вкинем их пещь?

Второй. И начнем их жечь.

Потом халдеи вводят отроков в печь и затворяют в печи дверь. Протодьякон, певчие и отроки начинают

59

седьмую песнь в то время, как горн под печью на­чинает «раздымать» и «начнут халдеи ходити около пещи, и угрожают того, кто под пещию раздымает горн, а промеж собой сходят, примериваются пальмами и мечут травою на пещь и под пещь», а по московско­му уставу также «на пещников и на люди», вообще «палят зело около пещи». По окончании песни, отроки поют: «Яже обрете о пещи халдействей». Протодьякон с своего места кричит: «Ангел же Господень сниде купно с Азарииною чадью в пещь, и отьять пламень огненный от пещи, и сотвори среде пещи яко дух хла­ден и шумящ». При последних словах ключарь спускает ангела в пещь. Отроки повторяют «Ангел же Господен» и поклоняются ему до земли. Халдеи говорят между собой:

Первый халдей. Товарищ!

Второй халдей. Чево?

Первый. Видишь ли?

Второй. Вижу.

Первый. Было три, стало четыре, а четвертый гро­зен и страшен зело, образом уподобися Сыну Божиему.

Второй. Как он прилетел, да и нас победил?¹³.

(При этом они стояли «с унылыми опущенными головами»)

Протодиакон. Тогда тии трие, яко единеми усты пояху и благословяху, и славяху Бога в пещи глаголю- ще: Господа пойте и превозносите его во веки.

Отроки (крестясь, и положив по три поклона, брали ангела — Анания за правое крыло, Мисаил за левое, а Азария — за правую ногу и трижды ходили кругом в пещи).

Протодиакон. Благословен еси, Господи, Боже отец наших препетый и превозносимый во веки.

Отроки (повторяли то же).

Затем шла 8 песнь канона. Наконец, при словах протодьякона «благословите трие отроцы», ангел снова с громом спускался в пещь, отчего халдеи падали на колени, а отроки пели тот же стих и обходили пещь еще раз. Когда песнопение оканчивалось, первый халдей с поклонами говорил архиерею: «Владыко, благослови Ананию кликати».

Епископ (благословлял его рукою).

Первый халдей (сняв шапку). Анания, гряди вон из пещи.

Второй халдей. Чего стал, поворачивайся, не имеет вас ни огонь, ни поломя, ни смола, ни сера.

Первый халдей. Мы чаяли — вас сожгли, а мы сами сгорели (они вели Анания к архиерейскому месту). — Гряди, царев сын.

Так выходили из пещи все три отрока и с халдеями направлялись в алтарь. Далее многолетствовали царю и этим чин оканчивался.

Пещное действо проникло потом и в другие бого­служения и слилось со святочными игрищами. Именно: на праздник Рождества отроки и халдеи провожали ми­трополита к вечерне и заутрене и обратно «по тому ж чину» и действовали «вся опричи (т. е. кроме пещно- го действа), а на обедни такожде, якож и на пещное действо». С другой же стороны, халдеи слились с рож­дественскими ряжеными. Так, по свидетельству Флет­чера, халдеи в течение двенадцати дней бегали по го­роду, переодетые в шутовское платье и делали смешные шутки. А по словам Олеария, халдеями «были известные беспутные люди, которые ежегодно получали от патри­арха дозволение, в течение 8-ми дней перед Рождеством Христовым и вплоть до праздника трех святых царей (Богоявления), бегать по улицам города с особого рода потешным огнем, поджигать им бороды людей и в осо­бенности потешаться над крестьянами. В наше время такие халдеи подожгли у одного мужика воз сена, и когда этот бедняга хотел было оказать им сопротив­ление, то они сожгли ему бороду и волосы на голове... Халдеи эти одевались, как масляничные шуты или шту­кари, на головах носили деревянные раскрашенные шля­пы и бороды свои обмазывали медом... Но так как эти забавники причиняли уже чересчур большие неудоволь­ствия и даже вред своими потехами крестьянам, вооб­ще простому народу, а иногда и беременным женщинам, то бывший патриарх окончательно запретил эту глупую игру и беганье по городу в шутовском наряде¹⁴.

О чрезвычайной популярности этого предрождест­венского театрального обряда нашей православной церкви лучше всего свидетельствует термин «халдей», ставший таким же распространенным ругательством, в старину, как в наше время «халда», употребляемое для оскорбления женщины, под каковыми словами понима­ются, согласно толковому Словарю В. Даля — грубые, беспутные, нахрапистые, наглые люди, крикуны-горло­деры и праздношатающиеся.

ШЕСТВИЕ НА ОСЛЯТИ,

В ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Незадолго до своей кончины, — повествует нам Евангелие, — Иисус Христос, по дороге в Иерусалим, приблизившись к горе Елеонской, послал двух из своих учеников в селение, находившееся прямо перед ними. «Входя в него, — сказал им Иисус, — тотчас найдете привязанного молодого осла, на которого никто из лю­дей не садился; отвязавши его приведите! И если кто скажет вам «что вы это делаете?», отвечайте, что он надобен Господу; и тотчас пошлете его сюда. Они по­шли и нашли молодого осла, привязанного у ворот на улице, и отвязали его. И некоторые из стоявших там говорили им: что делаете? зачем отвязываете осленка? Они отвечали им, как повелел Иисус: и те отпустили их. И привели осленка к Иисусу, и возложили на него одежды свои: Иисус сел на него. Многие же постилали одежды свои по дороге, а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге. И предшествовавшие и сопро­вождавшие восклицали: осанна! благословен грядый во имя Господне! Благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! осанна в вышних! И вошел Иисус в Иерусалим и в храм; и осмотрел всё, как время уже было позднее, вышел в Вифанию с двенад­цатью» — (Еванг. от Марка, гл. 11-я).

Всё это повествование в наиболее полной редакции, изложенное апостолом Марком, было довольно точно и подробно разыгрываемо, в Москве, в Вербное Воскресе­нье, под названием «Действо цветоносия или шествие на осляти». В этом действии участвовал сам патриарх, со всем причтом, а также царь всея Руси, царевич и бояре.

Историк русского театра проф. Б. В. Варнеке, уде­ляя не более десяти строк этому «действу», находит, что драматический элемент в нем «совершенно ничто­жен», с чем, я полагаю, никак нельзя согласиться, если только отойти от того узкого понятия «театра» и «дра­матического искусства», какое было присуще устарев­шему ныне историку Б. В. Варнеке, придерживавшемуся чисто формального воззрения на театр и видевшего его только там, где его... вывеска. На самом деле театр в широком и бесспорном смысле этого слова, был опреде­ленно налицо в этом церковном обряде, где патриарх «разыгрывал роль «Иисуса Христа», ближайшее к нему духовенство — его учеников», белая лошадь, в попоне с длинными ушами, изображала «осла», а ветки нашей северной вербы — «пальмовые ветви».

Одно из ранних описаний этого церковно-театраль­ного представления принадлежит датскому герцогу и относится к 1603 году. Вот дословно это описание¹⁵:

«Из Кремля во храм был настлан новый помост из новых досок; по обеим сторонам его стояли друг возле друга множество стрельцов и горожан; кроме того, кругом везде большие толпы народа. Когда всё при­ведено было в порядок и шествие тронулось, то зазво­нили во все колокола. Четверо человек несли в храм вызолоченное и завешенное красным сукном седло для патриарха. У конца Кремлевского моста, стояли на каждой стороне по три священника, с позолоченными ка­дилами, и кадили всему народу. Потом медленно ехала колесница в две лошади и при ней несколько поддержи­вавших ее людей. На ней стояло красивое дерево со множеством сучьев и веток, которые все были усажены маленькими яблочками и смоквами, а чтоб не качалось дерево, его крепко утверждали досками и брусьями. Под ветками дерева стояли шесть маленьких мальчиков с непокрытыми головами и в белых ризах, точно свя­щенники. Они пели на своем языке «Осанна сыну Дави­дову, благословен грядый во имя Господне». И делали то же, что и евреи, при входе Иисуса Христа. За ко­лесницею шло рядом множество молодых князей и бояр, нарядно одетых, у каждого была в руках верба. За ними следовали два священника с двумя хоругвями на длинных древках, а потом длинная вереница священ­ников, одетых в белые ризы, с красными, отчасти жел­тыми оплечьями из камки, атласа, либо тафты; на го­ловах у них были скуфьи, а в руках вербы, и все они пели. За ними шло множество черного духовенства, два священника с рапидами, два священника с золоты­ми чашами. Далее длинный ряд священников, в наряд­ных ризах, с иконами. Перед патриархом и царем несли золотое кадило».

Это живописное описание нуждается в существен­ном дополнении, упущенном датским герцогом, а имен­но: когда «зазвонили во все колокола», наступил тот многознаменательный театральный момент, когда, со­гласно ремарке одной из средневековых мистерий, «adventavit asinus pulher et fortissimus», т. e. «появляется осел, красивый и сильный».

Но так как в наших северных широтах подобного осла большей частью не находилось, то его «представ­ляла» белая лошадь, замаскированная белым покрыва­лом (вроде теперешних «похоронных попон») с наморд­ником и длинными, на подобие ослиных, ушами.

Духовенство выходило к этой ряженой «ослом» ло­шади, устанавливало лесенку, ведущую к ней, и, по ее ступенькам, патриарх всходил на «осла» и усаживался на него боком (вроде амазонки) держа в правой руке крест, а в левой — Евангелие. Этого ряженого «осла» вел под уздцы сам царь, в шапке Мономаха, или ближ­ний его боярин.

Момент, предшествующий посадке патриарха на «осла» или заменяющего патриарха архиерея, ослож­нялся диалогической сценой: патриарх или архиерей го­ворил протопопу и ключарю, которые подходили к нему

и целовали руку с поклонами, чтобы они привели ему осла. Они шли за ослом, а диакон несколько раз читал: «и абие послеть е семо, идоста же и обретоста жребя, привязано на дверех вне, на распутие и отрешиста е, и неци от стоящих ту глаголаху има»; при этом патри­арший боярин говорил им: «что деета, отрешающе жре­бя». Диакон продолжал: «Они же реста им» — и про­топоп с ключарем отвечали: «Господь его требует». Осла вели к лобному месту, и диакон продолжал Еван­гелие: «И приведоста жребя к Иисусове, возложиша на не ризы своя», что также исполнялось «и всяде на не»⁴.

Тут патриарх или архиерей, его заменяющий садил­ся на «осла» и начиналась процессия, называвшаяся «Шествие на осляти».

«Во время этой процессии — отмечает В. Всеволод- ский-Гернгросс, — народ по образу жителей Иерусали­ма, постилал патриарху по пути одежды и бросал ветви. В 1620-30-х годах, это делали люди наемные; пости- лальники одевались в красное; свои красные кафтаны они с себя снимали и, постепенно перебегая, с передви­жением процессии, постилали их на землю (стлали так­же и разные сукна); числом их бывало до пятидесяти.

Такая процессия, по одним сведениям, первоначаль­но обходила лишь Кремль, а по другим, во всё время своего существования направлялась от Кремля к Васи­лию Блаженному, где совершалась краткая служба, и затем обратно».