Конец первой опытной станции

В 1928 году никто, а тем более сам С.Т.Шацкий, не мог пред­положить, что через четыре года, в 1932 году, станцию уничтожат. Работа коллектива станции оценивалась как выдающееся достиже­ние советской школы и педагогики. Станция выступала, по словам А.С.Бубнова, ледоколом, пробивающим фарватер трудовой школы. Рожденное Октябрем общество с гордостью демонстрировало перед всем миром уникальную воспитательную систему, ее детище. Когда члену Политбюро Н.И.Бухарину надо было привести образец пе­дагогической работы, сослаться на лучшее из того, что есть в стра­не—он обратился к опыту С.Т.Шацкого. Ученый-педагог персо­нифицировал линию развития школы, которая готовила будущего кооператора, строилась в соответствии с запросами жизни, форми­ровала человека «высокой культуры и с мозолями на руках». Ссы­лаясь на опыт ученого, Н.И.Бухарин защищал развиваемую им идею кооперативного развития сельского хозяйства, создания эко­номической системы, опирающейся на «рыночные» законы хозяй­ствования, требующей «крепко стоящего на ногах, грамотного, об­разованного, инициативного работника». Такого человека, подчер­кивал Н.И.Бухарин, необходимо формировать в школе, которая должна учить рационально работать, добиваться высоких урожаев за счет интенсификации труда, стремиться внедрять в хозяйство все новое и передовое, достигнутое в мире. Нам необходимо далее из всех сил учить широкие народные массы рационализации хо­зяйства и умению правильно считать. Это годится не только для рабочего класса, но и для крестьянства. Тов. Шацкий провел, на­пример, обследование целого ряда крестьянских дворов и пришел к совершенно неоспоримому выводу, что, несмотря на низкий уро­вень бюджета, можно было бы — даже в рамках этого бюджета — достигнуть много большего производственного эффекта. Приводи­лись примеры данных обследований крестьянских дворов и соот­ветствующих расчетов, которые через школьников розданы кресть­янам и произвели сильное впечатление. Эти расчеты наглядно по­казывают, что даже «в рамках обычных бюджетов крестьянское хозяйство может прыгнуть на ряд ступенек выше»¹.

Уже через год подход Н.И.Бухарина будет осужден, а сам он на 17-м съезде партии покается и отречется от него, и каждый, кто имел хоть какое-нибудь отношение к этому человеку, будет репрес­сирован. С.ТЛДацкому не забудут восторженный отзыв Н.И.Буха-рина, и клеймо «правый» крепко пристанет к нему, сделает поли­тически уязвимым.

В 1928 году он был по-прежнему связан с Петровско-Разумов­ской академией, которую окончил двадцать лет назад. Здесь жил отец В.Н.Шацкой, профессор химии НЯ.Демьянов, друзья, кото­рые с давних времен собирались вместе, спорили и обсуждали проблемы экономики, политики, культуры. Эта традиция сборов в «среды» и «пятницы» сохранилась с дореволюционных времен и постоянно поддерживалась. Раньше собирались у профессора АА.Фортунатова, дети которого работали вместе с С.Т.Шацким, а после смерти ученого в 1924 году встречались поочередно на квар­тире у кого-нибудь из преподавателей. «Петровцы» были известны своим свободомыслием. В 1905 году Петровско-Разумовская ака­демия была одним из очагов восстания. Студенты, чаще всего выходцы из провинции, разночинцы, прекратили занятия. В об­щественном сознании того времени студент академии представ­лялся независимым и самостоятельным, агрессивным, с суковатой палкой, защищающим свою «альма матер» от полиции и черносо­тенцев. В революцию 1905 года студенты организовали боевую дружину. В 1915 году они не пустили на территорию академии толпу погромщиков, добивавшихся, чтобы им выдали профессоров с немецкими фамилиями. Близок к С.Т.Шацкому был блестящий, поразительно одаренный профессор А.С.Чаянов. Экономист, агро­ном, писатель, публицист, он был интересен Шацкому своей внут­ренней свободой, раскованностью, артистизмом. У А.С.Чаянова Шацкий получал новые гибридные сорта картофеля, турнепса, цве­тов, культивировавшиеся в Первой опытной станции. Ученикам старших групп СТШацкий рекомендовал читать книги ученого.

В начале 30-х годов все профессора и студенты Петровско-Ра­зумовской академии, высказывавшие свое мнение, не совпадающее с общепринятым, были репрессированы. Начался процесс по делу «Крестьянской партии»—«идеологов кулачества», якобы ставивших целью попытку контрреволюционного переворота и уничтожения Советской власти. Члены этой «партии», выдающиеся русские уче­ные, были приговорены к разным годам заключения, а спустя некоторое время расстреляны. Шацкий с болью воспринял аресты и процесс над людьми, которых знал долгие годы. Захватило сер­дце, когда в «Правде» он увидел фамилию А.С.Чаянова не в при­вычном контексте научного сообщения, а обвиняемым в полити­ческом преступлении. А.С.Чаянов, писали в газетах, вредитель, враг народа, двурушник, агент империалистической разведки, правый, идеолог кулачества. Статья в «Правде» заканчивалась призывом бдительно следить за происками враждебных элементов, раскры­вать их происки. «Мы ответим на гнусное вредительство Чаянова, Громана, Рубина и других еще большим сплочением вокруг гене­ральной линии партии, еще большей непримиримостью в борьбе с попытками агентуры классового врага, правых и левых оппорту­нистов, свернуть партию с ленинского пути»².

Ударом для СТШацкого был уход АВЛуначарского с поста наркома просвещения РСФСР. Их отношения отнюдь не всегда были ровными. В 1920 году АЛЛуначарский назвал СТШацкого «фермерским» педагогом и использовал слово «шацкизм» для обоз­начения направления, ищущего альтернативные пути школе инду­стриального труда. Позднее, в период НЭПа, Луначарский признал ошибочность своей позиции, и с тех пор трогательно, заботливо относился к ученому, ценя его талант, опыт, самоотверженность. «Перепечатывая настоящую мою статью о двух трудовых школах, я склонен был подчеркнуть более, чем подчеркивал раньше, боль­шую полезность для России как переходной формы с той ционер-ской, той фермерской школы, которой, как указаИо в статье, одним из сознательных или бессознательных сторонников является бле­стящий педагог Шацкий. Повторяю, больше, чем раньше, подчер­киваю я теперь относительную полезность этой школы»³.

Все понимали, что перемещение А.ВЛуначарского на диплома­тическую работу неслучайно. Этому предшествовали «чистка» Нар­компроса, оскорбительные выпады и открытое недоверие наркому просвещения. А.ВЛуначарского обвинили в покровительстве ин­теллигентам, вменили в вину недооценку усиливавшейся классовой борьбы, преувеличение роли общечеловеческого начала в ущерб классовому, оторванность от реалий жизни, копирование буржуаз­ного опыта обучения и воспитания и тд. Особо опасными были упреки в ошибочной кадровой политике. Создавалось мнение, что А.В Луначарский окружил себя классово враждебными элементами, далекими от нужд пролетариата и беднейшего крестьянства. Нар­ком опирался в своей работе на людей прежде всего талантливых, одаренных, любящих свое дело. А от него требовали дать дорогу мало и плохо образованным людям. Отказ А.ВЛуначарского пойти на уступки вызвал конфликт. В журнале «Коммунистическая рево­люция» за 1930 год (№12, с. 7) в передовой статье констатирова­лось: «Внимание партийных организаций к делу народного просве­щения совершенно недостаточно, подбор, выдвижение и подготовка кадров народного образования не обеспечивает выполнения задач партии в области культурного строительства». Резкой критике под­верглась редакционная статья А.ВЛуначарского, открывавшая фун­даментальную трехтомную «Педагогическую энциклопедию» 1927 года издания. Под сомнение были поставлены развиваемые им теоретические основоположения советской педагогики: «Статья АЛуначарского «Социологические предпосылки советской педаго­гики», руководящая статья энциклопедии, сильно страдает от «со-циологизации»,от известного заигрывания с буржуазной демокра­тией. Автор стал на оборонительную позицию, защищая нашу шко­лу, эту «единую школу с равными правами для равно одаренных детей» от упреков в классовости, а также от абсолютного отсутствия учета «сущего», подмены его «должным». Попросту говоря, в ней говорится много прекрасных общих положений, имеющих, к со­жалению, не только лишь отдаленное отношение к нашей дейст­вительности, как она есть, но не дающей даже намека на пути, по которым можно достичь возвышенных идеалов»⁴. Журнал был ор­ганом ЦК партии, и все понимали, что столь резкая негативная оценка идей А-ВЛуначарского была санкционирована сверху. -

Когда обеспокоенный за судьбу своего детища — станции — СТШацкий обратился к новому наркому просвещения А.С.Бубно-ву, тот успокоил его. Станция — ледокол системы советского на­родного образования, сказал ему нарком, она останется. Об этом СТШацкий рассказал своим товарищам по работе, у которых си­туация с назначением нового наркома вызвала тревогу. «Отсюда можно сделать тот вывод, что Наркомпрос, его новое правление, так же как и старое, считают идею опытной станции, этого боль­шого учреждения, обнимающего собой всевозможные виды куль­турной работы и занимающегося изучением условий, при которых эта работа может быть поставлена, чрезвычайно революционной и ценной. Конечно, все это, вместе взятое, накладывает на работников опытной станции большую ответственность, потому что быть «пе­дагогическим ледоколом» в нашей стране с ее колоссальным тем­пом развития — это значит работать с невероятным напряжением, это значит, что надо строить чрезвычайно крепкую, единую орга­низацию, нужно прокладывать новые пути, нужно заглядывать впе­ред, а следовательно, нужно развивать умение узнавать те нужды, которые необходимо удовлетворить. Все это я говорю, потому что эти соображения должны стоять перед нами как отправная точка, исходя из которой мы могли бы оценить нашу работу»⁵.

Но начиналось новое время. Сформированный в атмосфере сво­боды творчества, уважения к личности, ученый с тревогой отмечал усиливающуюся бюрократизацию управления народным образова­нием, стремление внедрить командные формы управления. Его угнетали централизм, формализм, укрепляющаяся власть чинов­ника-инспектора. «Шацкий также отрицательно относился к по­пытке построить хорошую школу административными метода­ми,— вспоминал П.П.Блонский.— Я помню не раз, как при рас­суждениях какого-нибудь наркомпросовского администратора, он иронически переглядывался с Крупской или со мной. В таких слу­чаях он, где мог, был очень резок к инспекторам, инструкторам и т.п., к грубому начальствованию над учителем, скорее мешающему работать, чем помогающему, Шацкий сохранил глубокую нелю­бовь до конца. Эта нечисть то и дело пробовала травить Шацкого»⁶.

Н.К.Крупская всегда высоко ценила С.ТЛЛацкого и считала Первую опытную станцию замечательным учреждением, ее опыт неоценимым в деле создания Единой трудовой школы. Она высту­пала в защиту Шацкого, ограждая ученого от издевательств, не­справедливых нападков за «толстовство», аполитичность, интелли­гентность, что в те времена звучало угрожающе. Но влияние Н.К.Крупской в конце 20-х годов было уже не таким, как раньше. Клеймо оппозиционера примеривалось и к ней, ибо были известны ее заявления, направленные против проводимой Сталиным поли­тики. Она еще могла протестовать, но уже многие из ее окружения оказались репрессированными. До самой кончины С.Т.Шацкого Н.К.Крупская будет публично защищать ученого от обвинений. Впоследствии она будет обороняться от нелепого обвинения, в ча­стности, от того, что поощряла работу С.Т.Шацкого. «Вчера т. Пан­филов набросился на меня за то, я де примиренка... что я, ковыряя в носу, равнодушно смотрела на то, что делается, т.е. что мне все равно, будет ли наше поколение воспитываться по старинке. Ну я не нахожу нужным оправдываться, как не нахожу нужным оправ­дываться в том, что я не понимаю значения школы, плохо 'отно­шусь к учителю. Я должна сказать, что в борьбе против старой школы я блокировалась и с Блонским, и с Шацким и с Шульги­ным. Боролась ли я против левых загибов? Боролась. Только у каждого есть своя манера. Есть такая манера — не бороться, когда левый загиб зарождается, зато бить, когда человек сражен и лежит на земле. Я предпочитаю бороться тогда, когда это может изменить дело, предупредить ошибки»⁷.

Наступили годы, когда то, чем раньше ученые гордились — международным признанием, — пришлось скрывать. Признание на Западе грозило отвержением в стране. Восторженное описание достижений С.Т.Шацкого в опубликованной ДДьюи книге о на­родном образовании Советской России после посещения им стан­ции становится опасностью, ибо «враг, представитель буржуазии, даром не похвалит». Доморощенный педагогический опыт начина­ет выдаваться за величайшее достижение без сравнения с создан­ным в мире. Советская педагогическая наука и школа остаются за «железным занавесом». В 30-е годы перестают переводиться и ци­тироваться работы зарубежных ученых, начинается заигрывание с учителем, лесть в его адрес, противопоставление ученого практику, культивирование утилитаризма, эмпиризма. «Советский учитель», «советский ученик» представлялись самыми лучшими в мире. На­чиналось время торжества сталинизма, где Шацкому, коллективу его сотрудников, идеям станции не было места. Их сбрасывали как ненужный балласт, от них отрекались. А Шацкий, стремясь к со­зданию нового, оригинального, никак не мог понять, что его идеи не нужны, и по-прежнему брался за работу, стремясь выполнить ее на совесть.

В 1929 году по предложению Н.К.Крупской он создает новые школьные программы. Эту тяжелую и ответственную работу уче­ный проводит в первой опытной станции с помощью небольшой группы преданных ему друзей. СТШацкий стремится организо­вать учебную и воспитательную работу с учетом условий среды. Необходимо, писал он в обосновании программы, хорошо знать окружающую действительность, чтобы использовать все ценное в ней. Важно растить детей коллективистами, внимательными к де­лам и заботам окружающих людей. Применяя свой традиционный метод тщательной фиксации общественного мнения, СТШацкий обнаружил резко изменившееся отношение крестьян к работе стан­ции. Чтобы организовать политехническое обучение, учителя спра­шивали детей, у кого в семье швейная машинка, жатки, сеноко­силки. В потрясенной коллективизацией деревне все вызывало по­дозрение. Дети приходили в школу встревоженные, агрессивные, им было не до учебы. В 1930 году вышли в свет «Программы начальной школы (сельский вариант)» под редакцией СТ-Шацкого.

Радикалам они не понравились, потому что, по их мнению, про­граммы оказались слишком традиционными, школа не превраща­лась в колхоз, что они считали необходимым сделать. Консервато­ры утверждали, что в программе недооценивается роль знаний, умений и навыков, недостаточно системно изложен материал. Раз­гром программ поручено было произвести бригаде рабочих завода им. Лепсе, которым классовый инстинкт заменял компетентность. Рабочие камня на камне не оставили от программ, обвинив Шац­кого в- полном непонимании задач смычки города и деревни, ру­ководящей роли рабочего класса, который дает крестьянам орудия производства для создания невиданной ранее изобильной жизни. Интеллигент Шацкий, утверждали они, будучи не в состоянии по­нять текущий момент, создал «чудовищные», не отвечающие зада­чам переходного времени от капитализма к социализму учебные программы. В них плохо отражена политика партии в деревне, недостаточно внимания уделено вовлечению в колхоз крестьян.

СТЛПацкий болезненно пережил этот удар. Ученый чувствовал бессмысленность происходящего, абсурдность требований к про­граммам. Н.К.Крупской приходится вступиться за него, чтобы сво­им авторитетом поддержать ученого, снять все время нагнетавшу­юся подозрительность к нелояльности ученого. СТ-Шацкий, писа­ла Крупская, работник исключительно ценный, он делает все возможное в условиях введения обязательного всеобщего образо­вания, чтобы обеспечить школу программами, и никаких «враже­ских» мыслей и замыслов, мешающих строительству советской школы, у него нет и быть не может. Работая на пределе возмож­ностей, в ущерб здоровью, Шацкий решил поставленную перед ним задачу, и всякие подозрения в его адрес беспочвенны. Н.К.Крупская брала на себя роль эксперта Шацкого и своим авторитетом под­тверждала его ценность. «Вводился всеобуч. Это означало, что по­требуются громадные кадры новых учителей, которые нуждаются в более детальных указаниях. Программы надо было строить так, чтобы они содержали уже в самом своем построении методические указания. Это потребовало громадной работы. Эта работа Шацким в течение месяца была проделана с громадным напряжением. Я следила за этой работой. Эта работа в полном смысле слова была ударной. Надо было дать по существу две программы. Сельская была подготовлена в первую очередь. Мы получили из Главсоцвоса городской вариант. Что он представляет собою? Давалась одна про­грамма для всех четырех групп, пропадал всякий учет детских сил, выпадала сама учеба, все сводилось к митингованию. Надо было писать программы заново. Это было сделано с громадным напря­жением»⁸.

Перед читателем последняя попытка сохранить изложенную в программах направленность развития школы 20-х годов. Педаго­гическая мысль еще бьется над разрешением воспитательных про­блем, рождаются новые варианты школьных программ, поиск еще идет. Оставался год до 5 сентября 1931 года, когда опыт школы 20-х годов будет перечеркнут, и память о нем станет настойчиво стираться из сознания современников. Начало 30-х годов было отмечено П.П.Блонским в качестве «конца времени Н.К.Крупской», когда прекратились дискуссии, прервались связи с заграницей и на смену пришли диктат и единоначалие, и Шацкий стал одиозной фигурой для нового курса.

Как член партии С.Т.Шацкий принимал участие в коллективи­зации. В его записной книжке, в выступлениях и статьях конца 20-х годов термины «кулак», «середняк», «бедняк», «колхозное со­брание» вытесняют педагогическую терминологию. В этот период он занимается абсолютно всем. В связи с недовыполнением плана заготовок яиц его командируют в Ростовскую область. В Калужской области С.Т.Шацкий принимает участие в собраниях, агитирует крестьян вступать в колхозы. Он мечется между Москвой, куда его вызывают как члена Коллегии Наркомпроса и члена президиума научно-педагогической секции ГУСа, и центром Первой опытной станции, находившимся в Калужской области.

«Проводник влияния партии на полупролетарские и непроле­тарские слои населения»— учитель рассматривался как ударная сила перестройки сознания крестьянских масс, которая проводи­лась через детей. Учитель должен был создать у школьников пред^ ставление о блестящих перспективах колхозного строя. Школьнику необходимо было уговорить родителей вступить в колхоз. Дети писали в школе диктанты: «Родители, дружно вступайте в колхоз и стройте социализм». Учителя получали в деревне пайки, что значительно выделяло и отделяло их от остальных в голодные годы. Газеты и журналы активно формировали образ советского учителя, включенного в борьбу за новый быт в деревне. «Наш народный учитель должен быть агентом нового мира среди крестьянского моря, он должен уничтожить крестьянское невежество, он должен убить безграмотность, он должен соединить город с деревней. Ко­ротко, он должен стать одним из самых крупных строителей со­циализма... И тогда грядущие поколения скажут, что наш народ­ный учитель совершил один из самых величайших подвигов в жизни человечества»⁹.

Но как «строить» социализм в деревне, когда мечутся люди и каждого подозревают, что он кулак или, если он заступается за соседа, то подкулачник. Когда сверху потоком идут противоречивые указания об обобществлении крестьянского хозяйства, а крестьяне режут скот. Валентина Николаевна Шацкая, человек справедливый и здравомыслящий, спрашивает С.ТЛШацкого в письме: «Станис­лав! Положение в районе совершенно никуда негодное. В Кривском

выписалось 45 хозяйств, в Белкино — 20. Там уже прошло земле­устройство, как ты знаешь, и теперь волнение. В Белоусовской ячейке, в Угодском заводе — полная растерянность; послали в ок-ружком, и никто ничего не знает... Я считаю, поскольку ты член правительства и должен отвечать за вверенный тебе район, необ­ходимо тебе пойти самому в ЦК и взять точные установки по следующим вопросам.

1. Как понять устав от 6/И, где говорится об обобществлении скота рабочего и продуктивного и чем вызвана статься от 22/П об обобществлении скота (обобществляется только товарный скот).

2. В уставе говорится об обобществлении усадебной земли, сей­час тенденция оставить усадьбы за отдельными хозяйствами. Как поступать?

3. Осуществляя политику уничтожения кулака как класса, пра­вильно ли изъять из колхоза середняка, ведущего антиколхозную политику? ... По всему району наблюдается следующее. Ходят ни­щие — обходят дома с агитацией выписаться из колхоза. Приез­жают рабочие с производства из Москвы с разъяснениями о том, что если добровольно — то выписывайтесь. Появляются отдельные личности под видом бригадиров, которые разоблачают действия бригад... Руководства нет и ответственность никто брать не хо­чет»...¹⁰

Коллективизация была для Валентины Николаевны не абстрак­тно теоретической проблемой. Она принимала непосредственное участие в создании колхозов, выступала на собраниях и митингах. Однажды после очередного бурного и отчаянного собрания ей за­дали вопрос, не боится ли она одна, без сопровождения, возвра­щаться в колонию? Не думает ли, что с ней может что-нибудь приключиться? Она понимала, о чем спрашивают: недавно в Угод-ско-Заводском селе зверски убили библиотекаря, чуть не убили сотрудника станции Кованова, благо дверь и замки дома, куда ему удалось спрятаться от рассвирепевшей толпы женщин, оказались прочными. Вскоре был подожжен дом, в котором жили Шацкие. Сгорели рукописи, материалы, имущество. Все понимали неслу­чайность происшедшего, но искать виновников в чрезвычайных обстоятельствах жизни того времени не стали. Возвращаясь после очередной кампании По вовлечению крестьян в колхоз, Шацкий, измученный и вымотанный, записывал: «Я только что вернулся с поля битвы в деревне, вроде как из окопов».

С.Т.Шацкий принял активное участие в реализации постанов­ления ЦК партии о всеобщем обязательном начальном образова­нии. Как истинный интеллигент, страстно желавший видеть народ образованным, он был рад решению этой «вечной» проблемы, ко­торая сдерживала развитие производительных сил страны. По пла­нам, обязательное начальное образование первоначально предпо­лагалось ввести в 1937 году, когда будет создана достаточная ма­териальная база школы, подготовлены кадры педагогов, разработа­ны и теоретически-обоснованы новые учебные планы и программы дли разных регионов страны. Однако форсирование темпов стро­ительства социализма поломало все сроки. Было принято решение ввести обязательное начальное обучение детей немедленно. За год, с 1929 по 1930, число детей в школах увеличилось с 11,5 до 14 миллионов. Понадобилось свыше 100 тысяч новых учителей. Вы­пуск учителей из педагогических учебных заведений составлял не более 15% общей потребности в педагогах. Остальных учителей, совершенно не подготовленных к работе с детьми, направляли в школы по путевкам комсомола. Не смущало отсутствие специаль­ных школьных зданий, рекомендовалось организовывать новые школы в избах раскулаченных. Хотя официально объявили, что план введения всеобщего образования успешно выполнен, многие дети оставляли школу из-за отсутствия учебников, тетрадей, одеж­ды, наконец, голода. В этих условиях школа была объявлена «уча­стком борьбы за социализм», и начался активный поиск «врагов», препятствующих реализации решений партии. Был предъявлен счет составителям учебных программ, так как усвоение их оказы­валось в этих условиях непосильным для детей рабочих и крестьян. Вызывали подозрительное отношение даже самые невинные фор­мулировки. В «Правде» от 23 февраля 1931 года в качестве примера расхлябанности и злонамеренной ошибки приводилась вырванная из контекста программ для сельской школы отдельная фраза: «На­пример, в программах, изданных Наркомпросом в прошлом году... пишется: «Праздник урожая и коллективизация дает хороший по­вод (!) вспомнить (!) врагов колхоза и кулаков!» Неудачно сфор­мулированная мысль, стилистическая невыверенность, нечетко вы­раженная идея вызывала подозрения в нелояльности, за что в то время получали «срок».

СТШацкий отгонял от себя мысль, что он чужой в этой сис­теме. Все его попытки доказать лояльность воспринимались подо­зрительно. Это было страшное открытие, и чтобы его снять, отвер­гнуть, он написал полное отчаяния письмо Н.К.Крупской: «Дорогая Надежда Константиновна! После тяжелого раздумья обращаюсь к Вам с просьбой отпустить меня. Мне стало трудно работать в ГУСе, и я не надеюсь, чтобы моя работа в нем была плодотворна. Я знаю, что огорчу Вас, но вот почему я прихожу к таким мыслям. Мы начинали с Вами эту работу вместе. Вы пригласили меня, и я, не колеблясь, пошел на Ваш зов. Я вложил в работу много мыслей и считал ее своею. Мы серьезно и много совещались о ее ходе и направлении. Оно в общем сводилось к тому, чтобы сделать ат­мосферу Наркомпроса теплой, доступной, нужной и понятной ме­стам, вдохнуть живой педагогический дух в центре, поднять ожив-

144

К) Фрпдкин

145

ление и интерес к делу у педагогических работников, дать конк­ретное направление молодой русской школе. Все это меня сильно захватило и создало для меня большую привлекательность. Вы помните наши частые беседы и простой товарищеский тон их? То, что было, я очень ценю и вспоминаю с отрадным чувством.

Но Вы, конечно, и помните, что не всегда я чувствовал себя легко. Я постоянно ощущал некий холодок недоверия к себе, как к «чужому» человеку, в Наркомпросовской среде. И я добросовестно указывал Вам на это и выдерживал большую горечь (хотя бы в истории с Рафаилом), благодаря Вашей дружеской поддержке... Но чем дальше, тем более ответственную работу я беру на себя... Но вижу, что это далеко не просто и что нужно иметь для той работы, которую я себе наметил, и безусловный авторитет, и безусловное доверие. И ни того, ни другого я не чувствую. Атмосфера очень сгущена и полна неожиданностей. Меня сразил странный и вы­нужденный уход ценнейшего работника А.Н.Волковского из Соц-воса, который был моим помощником. Как могли его упустить, я не понимаю. Опять поднят вопрос о том, чтобы на ответственных местах были только коммунисты. Что-то назревает, какой-то по­ворот в политике. И я особенно плохо себя чувствую. И не выдер­живаю, и не надеюсь, и решаю уйти, пока мне это деликатно не предложили»¹¹.

Шацкий ошибался: убирали его отнюдь не деликатно. Все раз­ыгрывалось по довольно стереотипному сценарию, который неод­нократно использовался для решения подобных дел. Его стали уп­рекать в том, что среди сотрудников станции много толстовцев, что он прячет их от карающей руки правосудия. Ни для кого не было секретом, что Шацкий преклонялся перед Толстым, внима­тельно изучал его, признавал и подчеркивал влияние учения Тол­стого на свою педагогическую практику. Он счел бы безнравствен­ным уволить кого-либо из сотрудников только потому, что тот исповедовал толстовское учение. Это знали и били в уязвимое, провоцировали Шацкого официальными доносами. «В статье Шац­кого («К вопросу о педагогике деревни») звучат заглушённые нотки руссоизма и аграрного толстовства... В условиях сплошной коллек­тивизации Шацкий робко говорит о средствах, самостоятельно вы­рабатываемых деревней «для перехода к лучшему строю...» Доволь­но популярный в кругах колеблющегося учительства в первую де­каду революции, Шацкий ныне стоит в стороне от марксистской теоретической педагогики. И лишь изредка дает о себе знать полу­беллетристическими заметками о практике»¹².

Во время торжества насилия всякое выступление против него (а «толстовцы» пропагандировали всепрощение) оценивалось как сопротивление власти, уклонение от генеральной линии партии. В статье «Правды» от 25 марта 1931 года «О противниках выдуман­ных и действительных» формулировалось неприятие идеологии толстовства. Недвусмысленно подчеркивалось, что всякое стремле­ние отвергать насилие будет подавляться насильственными сред­ствами. «Действительность не терпит насилия!»— и это говорится от имени редакции журнала. «Но это чистейшее толстовство! Ре­волюционная практика пролетариата, переделывающего мир, ос­нована на революционном насилии. Действительность противоре­чива. В ней борется новое, идущее впереди, со старым, отживаю­щим, обреченным на слом. Пролетариат применяет насилие к старому, чтобы обеспечить победу нового. Это понятно даже пио­неру». Шацкий этого не понимал, хотя искренне стремился шагать в ногу вместе со всеми. Во время чистки Наркомпроса в 1929 году он активно заступался за «бывших». Не только священнослужители, но и дети их не могли работать в школе. Учителями не могли стать бывшие офицеры царской армии, бывшие дворяне, бывшие состо­ятельные люди. Шацкий был дворянином, и его заступничество оценивалось как пособничество. В условиях повышенной бдитель­ности и усиления борьбы против всех уклонов, контрреволюцион­ного либерализма, контрабандного протаскивания под флагом мар­ксизма далеких от истинности идей, эпидемии доверчивости к классовому врагу жить Шацкому становилось все труднее. Он чув­ствовал «отсутствие воздуха», как об этом писал любимый им А.Блок. «Покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а твор­ческий. Не ребяческую волю, не свободу, а творческую волю — тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем, жизнь потеряла смысл».

Ученый видел, что ему готовят замену. Не только ему, а всей старой интеллигенции, которая перешла на сторону советской вла­сти после Октября. Открыто проводилась провозглашенная Стали­ным официальная линия подготовки кадров интеллигенции из сре­ды пролетариев, показавших стойкость в борьбе со всякими анти­марксистскими уклонами, выполняющих все указания вышестоящих инстанций, разоблачающих то, что приказано раз­облачать. Среди молодых сотрудников Первой опытной станции появились люди, которые не прочь были бы занять ключевые ме­ста. В начале 30-х годов критика стиля руководства и его идей шла не только извне, но и внутри станции. Критиковали за примирен­чество, непоследовательность, консервативные традиции, либера­лизм. Не знаем, понимал ли Шацкий, что это начало конца, но многие друзья его отчетливо осознавали, что Шацкий стал одиоз­ной фигурой для нового курса.

В 1932 году решением Наркомпроса была закрыта Первая опытная станция. На базе городского отделения создали Централь­ную педагогическую лабораторию, которая должна была занятьсЯ обобщением опыта передовых учителей. А сельское отделение уничтожили в 1936 году вместе со всеми опытно-показательными учреждениями страны. Шацкого в 1932 году назначают руководи­телем Центральной педагогической лаборатории и по совмести­тельству директором Московской консерватории, в которой он ког­да-то учился. «Его изъяли из общей педагогики, сделав директором консерватории,— писал П.П.Блонский.— Впрочем и здесь он ос­тался педагогом, создав детское отделение при консерватории»¹³.

Как мог жить человек, когда запрещают заниматься делом всей жизни? Депрессивные состояния сменяются лихорадочной актив­ностью, стремлением найти себя, не оказаться в одиночестве. Он часто болеет, но и в больнице продолжает поиски выхода из му­чительного положения. За полтора года до смерти ученый пишет Н.К. Крупской письмо, в котором рассказывает о своих поисках в области марксистской методологии. Ему казалось, что если он изу­чит работы классиков марксизма-ленинизма, то его перестанут упрекать в приверженности к мелкобуржуазной идеологии. «Доро­гая Надежда Константиновна!.. За время моей болезни я тщательно изучил «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, «Анти-Дю­ринг» и «Диалектику природы» Энгельса, «К критике политической экономии» и первый том «Капитала» Маркса с точки зрения педа­гогической... С чего начать в педагогике? Что в ней есть самого простого, обычного, массового, в чем заключается зародыш про­тиворечий развивающегося диалектически общества, а следова­тельно, буржуазного, феодального и т.д.»¹⁴.

Его немногочисленные, нигде не опубликованные при жизни статьи и выступления последних лет характеризуются какой-то отстраненностью от бурной жизни, они спокойны, обыденны, в них нет яркости, глубины, столь характерных для творчества Шацкого. Самое странное в его творчестве этого периода — отсутствие лю­бимых дискуссионных идей. Он повторяет «спущенное сверху». Ме­няется даже стиль речи: «Фундамент основных знаний, получаемый в первой ступени, имеет огромное значение. Для второй ступени фундамент первой ступени дает большой капитал. Педагог должен работать и с классом и с каждым учеником в отдельности, иметь особый подход к каждому ученику. Практика показывает, что пе­дагог, увлекаясь предметом, увлекает и учеников, но тех ли он вызывает, кто хорошо отвечает, или тех, которых нужно активизи­ровать?.. Центральная фигура — учитель. Надо его изучить. Мастер создается поддержкой других товарищей. Надо выращивать педа­гога-мастера»¹⁵. Этот текст — фрагмент из выступления С.Т.Шац-кого на совещании актива учителей Первой образцовой школы в Ленинграде 17 октября 1934 года за две недели до смерти.

Ему тяжело жить. Он знает, что готовится «персональное дело», уже собраны компрометирующие материалы о его прошлом, свя­зях с «врагами народа». 30 октября 1934 года Шацкий возвратился домой из консерватории, где шла подготовка к ноябрьской демон­страции. Вместе с Валентиной Николаевной они жили в «доме на набережной», который уже в те годы называли домом предвари­тельного заключения. Они собирались навестить отца Валентины Николаевны, профессора Тимирязевской академии. СТШацкий пришел утомленный и встревоженный, ему нездоровилось. Он при­лег отдохнуть на кушетку, когда Валентина Николаевна вышла на кухню приготовить поесть. Что-то толкнуло ее в сердце, то ли предчувствие или это умирающий Шацкий позвал ее. Она вбежала в комнату, бросилась к мужу... он был уже мертв. В газетах были опубликованы некрологи о смерти ученого, но все прошло неза­метно. На пороге трагических событий — убийства Кирова и на­чавшихся массовых репрессий — страна замерла. Заместитель Наркома просвещения М.СЭшнтейн сетовал на то, что многие педагогические учреждения не отметили память выдающегося пе­дагога. Похороны были более чем скромными. В школе-колонии «Бодрая жизнь» организовали вечер памяти С.Т.Шацкого, воспо­минания о котором были опубликованы в 1935 году в небольшой книжке «СТШацкий (1878-1934)». В тот же вечер ждали Н.К.Крупскую, но она приехать не смогла. В записке к Валентине Николаевне Н.К.Крупская писала: «Дорогая Валентина Николаевна! 15-го нацелилась было на вечер, посвященный памяти Станислава Теофиловича, хотелось мне поговорить об одной вещи: о том, что ничего не проходит бесследно, но сейчас идет слет стахановцев, страшно интересный как раз с точки зрения трудовой школы, ни­как не могла пропустить 15-го вечернего заседания. Крепко жму руку. Очень хотела бы как-нибудь повидаться. Н.К.Крупская»¹⁶.

Валентина Николаевна Шацкая ждала поддержки Н.К.Крупской, которая поместила в «Правде» некролог о СТЛПацком. В нем Н.К.Крупская писала о жизненности идей видного ученого, ценно­сти им созданного. Валентина Николаевна училась у Н.К.Крупской мужеству отчаяния: предельно Много работать, чтобы заглушить боль гибели близкого человека. Она написала ей письмо в тот день, когда от инсульта умерла Анна Ильинична Ульянова: «Дорогая Надежда Константиновна! Хочу сказать Вам, как много я о вас думала все эти дни. Так хотелось видеть Вас и крепко пожать Вам руку. Тяжело терять любимых и близких людей, но во много раз тяжелее, когда эти близкие и родные являются ближайшими то­варищами, рука об руку с которыми прошла в работе почти вся жизнь... Хочу сказать, как много мы, Шацкий, а через него и я получили от Вас в своей жизни и работе. Вы многому нас научили, не только через Ваши книги, вашу работу,.но и непосредственное воздействие вашей личности. Для меня лично огромное влияние оказала Ваша книга воспоминаний о Владимире Ильиче, вся Ваша жизнь и то, как Вы пережили его потерю, и я старалась, хотя бы отчасти, научиться у Вас тому, как должен справляться с личной катастрофой настоящий большевик. Я многому научилась у Вас в своей партийной и общественной работе и надеюсь, не заставлю Вас краснеть за то, что Вы поручились за меня в партию. Сейчас я болею. Я старалась пережить свое личное горе тем, что стала работать в консерватории, пытаясь осуществить то, что задумал сделать в музыкальной педагогике СТШацкий...»¹⁷

Все попытки Валентины Николаевны и учеников Шацкого из­дать сочинения покойного вызывали отказ. Имя выдающегося пе­дагога было вытравлено из памяти поколений учителей. «Шацки-сты»— В.Н.Шацкая, Л.Н.Скаткин, М.Н.Скаткин, учителя станции, бывшие воспитанники еще долгие годы собирались в каждую го­довщину смерти ученого почтить его память, бережно сохранялись архивы станции, работала комиссия по изучению творческого на­следия педагога. И только после XX съезда КПСС стала возможной первая публикация четырехтомника избранных сочинений С.Т.Шацкого, который так и не переиздавался с начала 60-х годов. В творчестве С.Т.Шацкого отразились революционные идеи своего времени, которые оказались чуждыми административно-команд­ной системе образования 20-х — начала 50-х годов.

Теория и практика созданного СТШацким учебно-воспита­тельного и научно-производственного объединения близка сегод­няшней советской школе и педагогике новаторскими исканиями. Теоретическое изучение и педагогическое освоение всего создан­ного этим талантливым педагогом будет способствовать, действи­тельному продвижению в перестройке системы народного образо­вания нашей страны, поможет найти практическую опору учебно-воспитательной работы сегодняшней школы.