§ 6, Характер законов. Закономерность и случайность

Поскольку законы человечества не повторяются полностью в ис­тории отдельных стран (как и законы государства в организациях, семь­ях и т. д.), очевидно, что, когда ученый создает новую гипотезу, крайне ошибочно, если он «списывает» закон с одного-двух чем-то «понравив­шихся» обществ, утверждая в то же время, что они характерны для всех. Он обязан рассматривать все случаи, которые включает в него, как теоре­тически равноправные.

Совсем не то наблюдалось и наблюдается в истмате. Его стремление видеть законы (особенно перехода от формации к формации) везде одинаково (по шаблону) привели к тому, что, с одной стороны, философы перестали интересоваться тем, как теория соотносится с реальной исто­рией, а с другой — историки, забывая о системной стороне дела, пыта­лись решить проблему несоответствия истмата путем создания много­численных частных теорий. Кроме азиатского способа производства, придумывались и рабовладельческие общества, где почти не было рабов, и буржуазная революция без буржуазии, и многое другое. Некоторые из таких концепций настолько не соответствовали уровню науки, что это выглядело, по сравнению В. П. Илюшечкина, подобно тому, как если бы химик сегодня предложил возродить «допотопную теорию флогистона».

Хотя и было написано множество работ о том, как различать уровни и аспекты анализа, но побеждало желание видеть закон в чистом виде везде. А это неизбежно вело к тому, что большинство обществ как бы от­клонялось от намеченной теорией линии. Историки вынуждены были за уши притягивать факты либо отговариваться особостью своих стран. По­лучалось, что некоторые общества объявлялись своего рода «эталонами» общественно-экономической формации, а другие, так сказать, оказыва­лись «дефектными». Одним из немногих, кто активно выступал против «эталонного», как он его называл, метода, был Илюшечкин.

Иное дело, когда речь идет о переходе к новому. Здесь действитель­но прорыв происходит лишь в одном или немногих обществах. А уже за­тем более высокие качественные явления самостоятельно или путем за­имствования распространяются дальше. Но в историческом материализ­ме как раз и утверждалось, что переход к новому идет везде более-менее одинаково. А поскольку это не подтверждалось, факты начинали втиски­вать в жесткие схемы.

Как мы видели, в чистом виде закон — это лишь идеальная модель. Брать какое-то общество за образец — значит суживать закон до одно- го-нескольких случаев, лишить его главного свойства — всеобщности (в отведенных ему рамках, понятно). Логику истории надо выводить из нее самой, постоянно корректируя теории новыми или уточненными дан­ными. Особенно это касается эпох, для которых мы имеем ограниченное (или даже малое) число фактов и поэтому всегда рискуем спутать главное и второстепенное. Основная задача историка — найти факты и возможно полнее, точнее изложить и обобщить их. Поэтому-то так опасно навязы­вать ему готовую формулу событий: может быть, именно его работа и пе­ревернет наши теоретические представления.

Значит, видеть, как Е. М. Жуков, «познавательную задачу истории как науки в том, чтобы раскрыть, как при стечении каких-то обстоя­тельств происходит действительная реализация социологического зако­на», в корне неверно. Это все равно, что видеть эстетическое значение ис­кусства в том, как в нем выражаются и реализуются законы эстетики. Ис­тория как конкретика самоценна сама по себе.

Теперь уже можно сформулировать важнейшее правило: общие законы нельзя мыслить одновариантно. Законы (тем более обще­ственные) широкого плана объединяют в себе ряд вариантов, более или менее сходных между собой. Сходство может существенно коле­баться в зависимости от анализируемой реальности, достаточности фактов и точности анализа. Иными словами, когда речь идет о законе, касающемся многих в какой-то мере похожих объектов и значительных промежутков времени, скорее удивительно, если везде закон будет про­являться одинаково. И напротив, естественно, если он имеет варианты. Отсюда можно сделать вывод: закон проявляется тем различнее, чем он шире и абстрактнее. Таким образом, общий закон, например за­кон формационного перехода, по самому своему смыслу, по своей идее всеобщности будет проявляться во многих вариантах и в то же время отражать то общее, что существует во всех них. Вариант­ность — вторая сторона медали широкой абстрактности. Некоторые варианты дальше окажутся неудачными, тупиковыми, другие — прогрессивными. Последние затем на новых этапах также проявляют себя по-разному и т. д. В связи со сближением человечества разброс ти­пов несколько уменьшается, но все еще велик.

В истории мы наблюдаем многовариантность везде: в способах пере­хода к государству и его видах, в формах собственности и распределения, типах общественного неравенства, в религии, искусстве, языках и т. д.

Какая-либо назревшая потребность реализуется по-разному. Так, пере­ход от феодальной (сельскохозяйственной) к индустриальной экономике породил много моделей, наиболее полярные из них — капиталистиче­ские и социалистические.

Гносеологически³⁴ многовариантность законов вполне объяснима. Ведь сначала мы идем от многих различных случаев. Когда же вычленим сущность, общее, вновь возвращаемся к конкретным моментам, которые только и есть в реальности, но уже обогащенной пониманием общего и особенного. Это характерно для всех наук. Конечно, всегда есть сложно­сти с пограничными случаями (то есть относящимися к 2 и более разря­дам одновременно), но здесь и задача ученого — приблизить классифика­цию максимально к реальности. Он должен также связать новый закон с системой других, которых придерживается. Продолжим характеристику законов: 1. Поскольку они лишь идеальная модель, действие и проявле­ние их может быть очень различным: от мощного до незаметного. Если небесные тела зримо показывают закон всемирного тяготения, то стол и стул — практически никак. Отсюда признание действия закона в ка­ком-то случае не означает, что обязательны его наглядность, яркость про­явления.

То же самое и в обществе. Если, например, я говорю (в следующей части), что базисом общества являются производительные силы, то это не значит, что они всегда оказывают определяющее действие на другие части общества. Это ощутимо заметно только в ряде случаев.

2. Чтобы закон проявился ярко, нужно сочетание многих условий (естественное или в опыте — искусственное). Следовательно, закон не действует «железно», несмотря ни на что, а, напротив, для его заметного проявления нужны условия, которые иногда представляются как уникаль­ные. Попробуйте при опыте нарушить условия, он не получится. В обще­стве такое «нарушение» происходит по многим причинам. Если мы знаем, как способствовать (или препятствовать) осуществлению какого-то зако­на в своем государстве, желаем этого и имеем возможность это сделать, то мы, разумеется, должны это делать, предусматривая, какие могут воз­никнуть трудности и проблемы. К сожалению, нередко мы понимаем, какие условия нужны для того или иного, но либо не представляем, как их создать в данной ситуации, либо не имеем возможности их создать. Так, известно, что для нормального рыночного хозяйства нужны полити­ческая стабильность, умеренные налоги, устойчивые законы, обществен­ный порядок. Но мы не знаем, как именно создать такие условия в России, или же не можем воздействовать на тех, кто должен создавать такие условия. Однако для гражданина такие знания тем не менее важны и для собственной позиции, и для ее реализации при актах выбора (голосовании, опросе).

3. Отсюда ясно, что никакой закон не может действовать везде с по­стоянной силой. И, значит, надеяться открыть универсальный закон в ис­тории (равно как и в других науках), который бы объяснял все и всегда, — бессмысленно и наивно.

4. Поскольку в каждом конкретном случае мы видим неповторимое сочетание действий ряда законов, различных по силе и направлению, каждый случай приходится исследовать комплексно, системно. Призна­ние действия какого-то закона вовсе не говорит, что именно он будет играть ведущую роль. Когда магнит притягивает железный предмет, действуют одновременно и другие законы (в т. ч. и всемирного тяготе­ния), однако главным будет именно примагничивание. Когда в обществе мы признаем, скажем, что производительные силы оказывают формооб­разующее воздействие на способы неравенства, в данный момент глав­ным может оказаться закон порабощения соседнего общества с помощью войны и т. п.

5. Отметим несколько особенностей познания исторических за­конов:

а) я уже сравнивал исторические события с одноразовыми опытами, повторить которые нельзя. Когда мы говорим о некоторых уникальных событиях, типа Октябрьской революции, нам не всегда легко понять, где здесь закономерность, где случайность, какие вероятности могли реа­лизоваться еще, какова истинная роль ее лидеров, особенностей момен­та и пр. Нам просто не всегда есть с чем сравнить, а законы познаются именно в сравнении. Отсюда бесчисленные споры о причинах, ходе, воз­можностях и т. д. Кто-то более важные моменты толкует как менее важ­ные, главные как второстепенные и наоборот. Когда же речь идет о собы­тиях, о которых нам мало или недостаточно известно, то здесь споры идут на уровне гаданий и предположений. Будь это происхождение чело­века, образование древнейших государств, история держав, чья письмен­ность не расшифрована, и т. д. — везде слишком мало данных, чтобы на­верняка вывести нужные суждения (хотя мы и можем сделать это в прин­ципе);

б) противопоставление закономерности и случайности принимает жесткий вид — или-или, если их абсолютизировать: первую — как нечто неизбежное и фатальное, вторую — как свободную игру исторических сил. Если же помнить, что события едины и мы их делим на закономер­ные и случайные (разумеется, имея для этого не только личные субъек­тивные, но и реально-объективные основания), учитывать многознач­ность слова «случайность», определять ее уровень и по отношению к ка­кому закону действует, то гораздо легче объяснить многие исторические события;

в) нередко существование законов в истории подвергается сомнению утверждением, что их осуществление носит характер вероятности. Но ре­ализация законов в истории (и в природе) в каждом конкретном случае на самом деле только так и может проявляться, как вероятность, как соче­тание определенных удачных (т. е. необходимых) для данного закона условий. Конечно, степень вероятности может быть очень разной: от практически 100 до доли процента.

Переход же к новому качеству тем более носит вероятностный ха­рактер, поскольку пока это новое не появилось, ему всегда что-то может помешать. Сам же переход на новый этап развития может состояться лишь в моменте и месте наиболее удачного сочетания различных факторов (нередко своеобразных или даже уникальных), всегда в большой мере есть дело случая. Необходимость же заключается в том, что в обществе есть потребность разрешить определенную проб­лему и имеется ряд возможностей для этого. Когда, где и как это со­вершится, заранее предвидеть невозможно или крайне сложно. До того, как это новое не появится, закон перехода к нему нам неизве­стен (либо не понят), понять его мы сможем лишь спустя определенное время после его совершения (еще лучше, когда произойдут аналогичные события). Если бы нам, например, были известны условия происхожде­ния жизни на Земле, ученые могли бы пытаться воспроизвести их и со­здать живую клетку.

Пока же открытие не сделано (допустим, лекарство от рака), неясно, как это сделать и что для этого нужно. Когда оно совершилось, условия точно зафиксированы, единичный закон превращается в закон по­вторяющийся: другие будут постоянно воспроизводить условия для по­лучения нового лекарства (машины, материала, общественного отноше­ния и т. п.).

2. Историю можно образно представить как «сотканное» из законов и случайностей «полотно» времени. Иногда законы пробиваются через нейтральные или отрицательные случайности, иногда теряются в них, га­сятся³⁵. Сочетание положительных, удачных для данного закона условий делает его проявление наглядным, зримым, однако заранее предполо­жить, когда создадутся нужные комбинации потребностей, вытекающих из предшествующего события, особенностей ситуации, наличия нужных деятелей и т. п., чаще всего невозможно. Важно понимать и то, что реали­зовавшаяся случайность в дальнейшем становится данностью и нередко вообще определяет последующее развитие. Так, человек может случайно познакомиться с супругом, но, вступив в брак, создает себе важнейшую данность.

7. Понятие «случайность» многозначно. Под ней иногда понимает то, что не «запрограммировано» данным законом, или то, что для него трудно предусмотреть. Порой случайности толкуют вообще как редкие события (типа природных бедствий) либо как события из другого причинного ряда (мира): биологического, физического, психического и т. п. Под ней могут понимать такое событие, которое могло и не прои­зойти (или даже совсем не должно было произойти) в конкретный роко­вой момент: стихийное бедствие, рождение девочки вместо мальчика-на- следника, появление какого-нибудь бунтовщика и т. п.

Однако чтобы такое событие могло сыграть свою роль, общество должно иметь соответствующее устройство или быть в особом состоя­нии (войны, революции и пр.). В известном смысле, вся история челове­чества — это поиск регуляторов, которые бы уменьшали риск таких слу­чайностей. Но одновременно люди создают и новые факторы риска: те­перь опасность ядерной или экологической катастрофы.

8. Вспомнив, что и для случайностей нужно выделять уровни, можно отметить, что фатальная, роковая случайность для определенного обще­ства (например Октярьская революция в России) не будет такой для всего человечества, поскольку оно развивается многовариантно, находя наибо­лее приемлемые пути для некоторых, оставляя в тупиках, «дремучести» и отсталости других, которые затем подтягиваются.

Если мы говорим о законах общечеловеческого масштаба, то — в известной мере — роль случайностей здесь меньше, чем в отдельном обществе. Так, для группы людей опасность внезапной смерти, естест­венно, меньше, чем для одного человека. В предельном же случае, когда новое зародилось лишь в одном месте и может быть уничтожено неблаго­приятным дуновением, случайность касается и данного общества, и все­мирной истории. И все же, если потребность достаточно велика, шанс ее реализации все равно остается, так как он многократно увеличи­вается за счет того, что имеются как бы запасные каналы в других обще­ствах. Неудачные, тупиковые варианты развития становятся исходной точкой, трамплином, антипримером в конце концов для удачных и про­грессивных. Вероятность осуществления назревшей потребности растет по мере увеличения числа неудачных попыток. Так, новый способ произ­водства³⁶ с XIII—XIV вв. «стучался» в двери Европы: в Италии, Герма­нии, Голландии. Наконец, он окончательно победил в Англии в результа­те промышленного переворота XVIII в. Но если бы этот переворот прои­зошел не в Великобритании, то уж наверняка в следующей стране (США, Бельгии или др.). В этом плане в зависимости от того, как понимать дело, можно считать, что мировая история развивалась или слишком быстро, или слишком медленно³⁷.