Gustav_Shpet_i_sovremennaya_filosofia_gumanitarnogo_znania_2006

гранной работы мысли порывами настроения и, прежде всего, настроения политического.

Для специалиста и читателя со специальным интересом к истории русской мысли, книга Шпета —богатая сокровищница фактов, среди которых много совершенно нового материала, беспристрастно написанный очерк —в вышедшей пока первой части —зачатков философской мысли в России. Формулировки ясны, четки и глубоки. Мимоходом брошен и намечен ряд проб­ лем. Перед историком и историком литературы отчетливо по­ ставлены проблемы проникновения в русскую мысль тех или иных «западных влияний». Здесь было бы бесполезно давать от­ чет обо всем богатстве содержания книги. — Фактический мате­ риал переплетен в книге с рядом мыслей, подчас лишь попутно брошенных, но дающих в своей совокупности опыт философии русской культуры. И именно эти вскользь брошенные мысли придают книге, остающейся крупным научным явлением, — не менее крупное публицистическое значение.

Собственно, для Шпета —русской философии еще не было и нет. Его книга — история «накануне» русской философии. Но это «накануне» развивалось в обостренной до трагизма ситуации, — философия, теоретическое, «чистое» мьшление, вынуждена была зародиться и расти в атмосфере, принципиально отрицающей возможность и необходимость «чистого», теоретического, фи­ лософского мышления. Страницы, характеризующие эту атмо­ сферу, принадлежат к наиболее ярким в книге. Русская духовная атмосфера была атмосферой, в которой еще не выкристаллизо­ вались, не отделились друг от друга понятия теоретического и практического, понятия истинного и хорошего, «умного» и «доб­ рого». Мало того, если даже подымались до этого различения, то только, чтобы поставить практическое, доброе, хорошее выше теоретического, истинного, правильного. Наука, философия зна­ ния должны были служить добру, быть полезны, «хорошие люди должны командовать умными». Так знание стало неавтономным, было поставлено в зависимость от принципа пользы — «не толь­ ко все правительства и всегда в России смотрели на науку с ути­ литарной точки зрения, но в подавляющем большинстве случаев так же смотрело и смотрит само русское общество». «Правитель­ ственной интеллигенции наследовала нигилистическая... оппо­ зиционная правительственной, но столь же порабощенная ути-

литаризмом, хотя и с прямо противоположным пониманием пользы и службы людям». «Общая формула утилитарности стала лозунгом дня, — утилитарность в искусстве, литературе, науке, философии — «ненасытная утилитарность» (Пирогов). Арбитры утилитарности заседали в журнальных редакциях, откуда неслись по России в свисте и улюлюканьи их интеллигентские пригово­ ры... И вот в русском самосознании переплелись Гоголь и Бе­ линский, Толстой и Ткачев, Розанов и Чернышевский, Писарев и наши дни, когда в штукатурку старого Московского Универси­ тета влеплена в кудряшках эпиграмма: “Дело науки — служить лю­ дям”» — так теоретическое знание было сковано игом практичес­ ких требований с двух сторон — со стороны правительства и со стороны оппозиционной интеллигенции, теоретическая мысль — и в первую очередь философия — была оттеснена на задворки и взята под двойную суровую цензуру. О цензуре правительствен­ ной — известно достаточно. Цензура оппозиционной интелли­ генции была «настолько строже правительственной, насколько, неписаный закон обязательнее писаного и насколько убежден­ ный доброволец злее наемного бандита». —Предпосылкой и следствием такого положения с неизбежностью было, что русская культура — правительственная и интеллигентская — одинаково была «куль­ турой невежества», «невегласия» — «наш общественный и госу­ дарственный порядок всегда был основан на невежестве. Созда­ валась традиция невежества. Наша история есть организация природного, стихийного русского невежества...» — «Везде в ис­ тории борьба между культурою и государством... У нас эта борьба выливается в парадоксальную форму препирательства между не­ вежественным государством, в лице правительства, и свободною культурою невежества, в лице оппозиционной интеллиген­ ции». — Мы не можем здесь развернуть всю тонкую диалектику развития этой проблемы у г. Шпета. Несомненно одно: в центре его'внимания столь центральная проблема, которою болеет со­ временная, как и старая Россия, —проблема «России и культуры», проблема для нас, русских интеллигентов, транспортируемая в иную: «мы и культура», т. е. «русская интеллигенция и культура». Острая и четкая постановка этой проблемы делает книгу Шпе­ та — повторяем еще раз —заслуживающей самого большого и се­ рьезного внимания.

лицистов — вливалась в сознание широких кругов философская мысль. Отказ от освещения философских воззрений или внефилософской мудрости, скажем, Гоголя или Достоевского (а их обой­ дет, очевидно, Шпет в следующих томах) означает попросту, что история русской мысли прослеживается в «Очерке» лишь на побочных ее проселочных путях. Так, отчасти, это уже и в этом томе. — Все эти замечания сводятся, в существе, к одному: Шпет не верит в то, что истина живет, хотя бы в уродливых и искажен­ ных формах, всюду: и в «просвещенстве», отрицающем автоно­ мию науки и философии, и в невегласии, живущем смутною и недоступною ему по смыслу символикою идей, ключ к которым потерян (отцы церкви — в древней Руси, философия Запада — в масонстве и т. п.), и в «ненаучном» искусстве, литературе, пуб­ лицистике. И иногда — истина там живее, полнее и глубже, чем в автономных по форме, но беспомощных и мертвых по духу школь­ ных мудрствованиях философов. За последними Шпет следит. И делает это с любовью, интересом и глубоким пониманием. И уче­ ный и каждый читатель поблагодарит его за это. Но напрасно он закрывает себе доступ в смежные с философией и родные ей сферы, которые для истории русской мысли все еще сохраняют огромное значение. Стоя твердо на почве научной философии, можно все же видеть и верить, что и Пушкин, и Сковорода, и Достоевский и сектанты вещали, часто не сознавая того сами, о философской истине.

Приложение 2

(ЧИЖЕВСКИЙ Д. И.) РЕЦЕНЗИЯ НА Г. ШПЕТА: ОЧЕРК ИСТОРИИ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ.

Ч. I. СПб., 19221

Очерки истории русской философии Густава Шпета. Часть первая. Пе­ тербург, 1922. Стр. XVI + 348.

Первая история русской философии! (до сих пор мы имели только не претендующие на полноту очерки Радлова* и Яковен-

1 Публикуетсявпервыепо:Tschi I. Nachlass-TschiiewskijimInstitutfürSlawis­ tikanderMartin-Luther-Universität Halle-Wittenberg. Nr. 1/3. Рецензия сохрани­ лась вличном архиве Д. И. Чижевского при Институте славистики в городе 1алле ввиде гранок с рукописными вставками, исправлениями и памятными приписками. Первоезаглавие написаноотруки, после заглавиярукойЧижев­ скогодописано: «Логос 1925 (ш вышло в№ 1)». Посколькуречь идет о гран­ ках, то «невыход» этойрецензии в№ 1 пражского «Логоса» мог означать, что онабылаперенесенавследующийномеринабранадля№ 2, но выпусквторого номерапо каким-топричинам не состоялся. На этумысль наводит наличие в архивегранокеще одной рецензииЧижевского (Nr. 1/4) накнигуH. М. Ершо­

ва «Пути развития философии в России» (Владивосток, 1922), на которой рукой Чижевскогодописано: «“Логос"т. II (не вышел)». Приблизительная да­ тировка печатного текста и исправлений: после 1925 года. Название книги Шпета вобоих случаях (и рукописного и печатного написания) искажено, в действительности книганазывалась: «Очеркразвития русской философии». РукописныеисправленияЧижевского внесенывтекстпубликациибез особых упоминаний.Слова,заключенныевквадратныескобки, воригиналебылипере­ черкнуты. Словаибуквы, заключенныевугловыескобки,добавленыпубликато­ ром. Курсив—автора. Примечания составленыпубликатором.

* РаЬловЭ. Л. Очеркистории русской философии. СПб., 1912,2-е изд. Пг., 1921. Чижевскимбылинаписаныкритическиерецензиинавторое издание

ко3 и «материалы» Колубовского4 и Боброва5 — о невысоком достоинстве которых см. и в книге Шпета — стр. 286). При этом: история, написанная не просто историком философии, но и фи­ лософом. Правда — остается скромное название «очерка», но уже беглый просмотр книги показывает, что мы имеем дело с рабо­ тою, дающею, действительно не «очерк» или «материалы», а «ис­ торию» и притом философскую историю, т. е. включающую в себя и «философию истории русской философии».

Дать оценку такой книги, конечно, непосильная задача для рецензии; тем более непосильная, что мы имеем дело только с первым томом. Выразил ли этот том вполне позицию автора? Не изменится ли общая перспектива весьма значительно в сле­ дующих двух томах? Автор просит «читателей, и в особенности критиков, и вообще не торопиться с решительными и общими заключениями о... работе: перед ними пока только первая часть, а что я скажу о русской философии дальше, того они не знают» (стр. IX). Мы позволим себе, несмотря на несомненную правиль­ ность этого замечания, все же писать рецензию. С одной сторо­ ны, все же уже и на основании первого тома можно попытаться дать некоторый отчет — себе и читателям —о характере книги, представляющей такой огромный интерес по своей теме, с дру­ гой стороны(,) — быть может{,) все же можно сделать и некото­ рые общие замечания, которые мы считаем себя тем более впра­ ве высказать, что мы всецело принимаем очень много — и очень существенное из основных положений автора.

[Мы уже упомянули, что книга проф. Шпета есть не только история философии в России, но и философия этой истории. Мы]. Остановимся сначала на том, что дает книга проф. Шпета для истории русской философии и для философии истории рус­ ской мысли, чтобы потом перейти к некоторым общим замеча­ ниям.

этой книги («Логос». Прага, 1925. Кн. 1.С. 225—228) и наее немецкое издание («Современные записки». Париж, 1926. № 28. С. 491—495).

*ЯковенкоБ. В. Очерки русской философии. Берлин, 1922.

*КолубовскийЯ. Н. Материалыдля истории философии вРоссии// Вопро­ сы философии и психологии. М., 1890,1891,1898. Кн. 4—8,44.

*БобровЕ. А. Философия в России. Материалы, исследования и заметки.

Т.1-6. Казань, 1899-1902.

1. Лежащий перед нами том доведен до 40-х годов, т. е. обни­ мает наименее интересную, наименее философски самостоятель­ ную эпоху истории русской философской мысли. То, что дает «очерк», есть строгое и четкое изложение, покоющееся всегда на фактическом материале, на осторожном и тщательном обсуж­ дении его. Поэтому картина получается ясная и определенная, богатая материалом, приведенным прежде всего в удобовоспринимаемую форму (которую достаточно может оценить тот, кто знаком, напр(имер), с «материалами» Боброва). Все это — резуль­ тат несомненно большой работы, «розысков и исследований, которые <давным-)давно должны (были) бы быть произведены, если бы мы серьезнее и внимательнее относились к своему про­ шлому» (XIII). Вся эта большая работа для читателя в значитель­ ной степени остается «за кулисами» изложения; для синтетичес­ кого очерка автору приходилось заниматься исследованиями монографического характера, которые «в таком очерке могли быть отмечены подчас лишь одною строкою, словом-эпитетом или даже просто пройдены молчанием» (XIII). Наконец, стран­ ная склонность русских философских писателей к второстепен­ ным и третьестепенным философским мыслителям Запада — по преимуществу Германии — требовала от автора прекрасного зна­ комства с этим Н^Шегдгипё’ом6 истории европейской филосо­ фии, плохо изученным и остающимся в небрежении и в самойто Европе, — здесь автору очень мало приходилось полагаться на традиционные утверждения курсов истории философии. И здесь его суждения самостоятельны и интересны. Все это дает первой «истории русской философии» высшее, чем может иметь такая историческая работа, право стать надежным и верным руковод­ ством во всех дальнейших изысканиях и работах научного ха­ рактера в области истории русской мысли. Да не только в этой области —страницы, посвященные истории эстетики в России, совершенно необходимы для каждого историка русской литера­ туры и т. д. Традиционные суждения и оценки сильно изменены, обычные перспективы сильно сдвинуты. Отметим здесь только кое-что. — Автор отодвигает на задний план — в отличие от обыч­ ных суждений — Сковороду (68 1!Г., см. ниже), арх. Гавриила (120— 1), Велланского (126—132), Галича (133, 136—7, 318 £Г.), Павлова

•ШЫег^гипЛ—заднийплан, фон (нем.).

(286—291), Давыдова (особ(енно) 331—8). Напротив, на более вы­ соком уровне остались [проф. Сидонский (149),] Новицкий (198), Гогоцкий (212), Кроненберг (324 ff.), отчасти проф. Голубинский (ср. 178). Шаду и Буле вряд ли справедливо уделено слишком мало места, — будучи оторваны от русской среды, они все же были сами по себе слишком крупны (особенно недостаточно высоко оце­ ненный и оцениваемый Шад), чтобы остаться без сильных влия­ ний на эту среду, влияний отчасти невыясненных (ср. в книге 115, примечан(ие)).

Нельзя достаточно высоко оценить всю «черную работу», проделанную проф. Шпетом, если только сопоставить всю дока­ зательность и обоснованность утверждений «очерка» с голослов­ ными и суммарными высказываниями, встречающимися обыч­ но в литературе, посвященной истории русской философии.

2. Обработанный в I томе материал позволяет автору лишь попутно наметить свою точку зрения на национальный харак­ тер философии.

Национальный характер философии сказывается не в реше­ ниях проблем — «научные ответы для всех одни» —а в их подборе

ипостановках (VIII—IX). Но в России с национальными особен­ ностями сплетается исторически обусловленный примитивизм (о котором мы еще скажем ниже —ср. VIII, 36). Этот примити­ визм не позволяет национальному характеру окрасить самое су­ щество философского мышления. Национальный характер рус­ ской философии — «в психологической атмосфере, окружающей

ипостановку вопросов и решение их» (36).

Национальные особенности русской философской мысли сводятся поэтому к: 1) ее историзму (285—6), который объясняется, быть может, тем, что исторически отсталая Россия, сталкиваясь с ушедшей вперед Европой, естественно должна была обращать свою рефлексию на эту свою историческую отсталость, на во­ просы своей истории, делая таким образом свою историю созна­ тельным строительством истории. «Проблема России» — мате­ риальное выражение формальной проблемы историзма (206, 37);

2)проблемы исторического строительства рождают в России (под влиянием в значительной степени «национальной психо­ логии» — 37) утопизм, — русская философия насквозь утопична (37);

3)главным образом примитивизм русской мысли в сочетании с историзмом рождает практицизм, практическую (моральную, по­

литическую, социальную) направленность философии (174, 244); 4) наконец, отсутствие в России научных традиций или — даже больше — отсутствие науки (310) при концентрации творческо­ го духа в литературе, делает именно литературу, а не науку, как на Западе, объектом приложения философской рефлексии в Рос­ сии (критика1 —313). — Остается, однако, неясным, отрицает ли проф. Шпет вообще возможность наличия более глубоких наци­ ональных моментов в философии, чем только «психологичес­ кая атмосфера» и «постановка проблем». — Нам представляется, что в истории философии национальность способна дать филосо­ фии нечто новое — а именно — впервые открыть новые, еще не­ изученные сферы знания, области истины. Это только и делает историю философии вообще имеющей философский смысл, а не простым сплетением случайностей и не только чистым самодви­ жением идеи. — Впрочем, для оценки русской философии с этой точки зрения еще не пришло время, и пока здесь место — только вере философа в будущее его национальной философии. Но лишь такая вера может руководить поисками истинно оригинального

впрошлом национальной философии.

3.Совершенно бесспорной представляется мне также и раз­ витая автором — в целом своеобразно западническая — концеп­ ция философии истории русской философии. Не отрицая воз­ можности самостоятельного развития философской мысли в России (автор оптимистически смотрит на возможность реали­ зации этой возможности — XIII), автор считает (необходимым) для достижения этой самостоятельности — путь через школу западно-европейской мысли. Историей этой западно-европейс- кой выучки и является настоящий «Очерк» (самостоятельность, «становление философии в науку» — дело будущего — VIII, 17; но эпоха ученичества уже кончилась? — ср. XI). До начала же этой выучки —и вне ее — Русь — царство тьмы, «невегласия», невеже­ ства (2, 33, 256—7). Невежество, «невегласие» — не только отрица­ тельный — пустота незнания, но и положительный — самоутвер­ ждение незнания — конституирующий русский исторический процесс фактор русской жизни. «Наш общественный и государ­ ственный порядок всегда был основан на невежестве... наша история есть организация природного, стихийного русского не­ вежества» (256). До западно-европейских культурных влияний мы знали лишь византийские культурные «суррогаты», «приду­