Gustav_Shpet_i_sovremennaya_filosofia_gumanitarnogo_znania_2006
.pdfна бесплодие —равнодушие к ней, невнимание, безразличие (109). — Таким образом, атмосфера жизни русской философии — атмосфе ра не только невегласия, но и выросшего на его почве «утили тарного просветительства» или «просвещенства» (32) неизбеж но делала чистую философскую мысль «обреченной», и центр тяжести переносился с философского знания на «отношение к нему», и составляющее в значительной степени содержание ис тории русской философии (109). —Мы, к сожалению, не можем здесь остановиться на намечаемых автором объяснениях такой своеобразной судьбы русского духа. Логически возможное рас членение — непонимание или бездарность (29), т. е. — в иной плоскости —культурное несовершеннолетие или исторический рок (34). Проф. Шпет подмечает как будто и моменты истори ческого рока (отсутствие в России аристократии — 36, приятие русскою мыслью «синтетической формулы, не пережив еще мо мента антитетического» —85), но в общем остается, как мы уже упомянули, оптимистом в своих прогнозах.
4. Мы намеренно не касались ранее вопроса, в чем освеще ние фактов истории русской мысли может являться у проф. Шпета предвзятым. — Сейчас мы перейдем к этому.
Для проф. Шпета схема: невегласие — усвоение результатов чужого философского мышления — самостоятельное мышле ние — обладает не только теоретической, логической значимо стью, но приобретает, как будто, и значимость историческую. Схема приобретает смысл периодизации. — Только этим можно объяснить тот факт, что проф. Шпет слишком недооценивает зна чение ряда явлений русской философской мысли, находивших ся «на периферии» русской жизни, на той «периферии», где невегласию приходилось встречаться с культурными традициями иных сфер и — также — с философскими мышлением и идеями. — На страницах «Очерка»8 мы встречаем несколько таких «пери ферических» моментов, в которых автор слишком поспешно — и в отличие от общего характера книги — бездоказательно накле ивает на факт ярлыки: «невегласие», «невежды» — или просто «переходит к очередным делам». — Таким «периферическим» моментом является, напр(имер), догматическое богословие. В старой Руси существовали переводы отцов церкви, даже пере
•Воригиналеявнаяопечатка: «опыта».
воды философско-богословских сочинений Иоанна Дамаскина, Дионисия Ареопагита (40—41). Можно ли отмахнуться от всего этого вопросом — «но широко ли эти переводы были распро странены?». Сам автор констатирует влияние Дамаскина на Зи новия Отенского (44). Правда, Зиновий «исключительное явле ние своего времени» (XVI в.). Но должна ли история проходить мимо «исключительных явлений», не стремясь их связать с их вре менем и объяснить из него? — «Периферическими» моментами были некоторые из ересей. Проф. Шпет упоминает о переводах (с еврейского), сделанных, вероятно, иудействующими и сохра нившихся в ряде списков логики и части метафизики Альгазали, одного сочинения Моисея Маймонида (42—3). Для проф. Шпета решающим является их «тарабарский язык» — «в лучшем случае они могли оказывать на суеверное сознание малограмотного читателя лишь магическое или теософическое внушение» (43). — Но кто же их переводил? И кто переписывал и читал? Ведь в среде «иудействующих» были связи и с какими-то иудейскими богословскими традициями. Эти вопросы требуют такого же тщательного обсуждения и обоснованного ответа, какой дается автором по отношению к профессорам философии XIX века. — Особенно несправедливо отношение проф. Шпета к одной из периферий — к истории богословской мысли на Украйне. Ав тор ограничивается кратким рассказом о внешних судьбах Ки евской) Академии XVII—XVIII вв., с большою легкостью зачис ляя и ее богословских и философских деятелей по категории «невегласей». Но единственная упоминаемая автором богословская работа из этого круга — «Православное Исповедание» Петра Могилы неожиданно оказывается «до XIX в. единственно глубо ким» богословским опытом. Все же остальное наследие Акаде мии не рассматривается автором. Между тем, уже из внешнего рассказа видно, что в Киеве была философская традиция — вряд ли ограничивавшаяся Аристотелем (да и Аристотель: насколько выше был тогда возможного для Москвы) — подумаем, напр(имер), об источниках политических идей одного из «префектов» Ака демии Феофана Прокоповича! — В середине ХУ1Н века аристо телевская философия сменилась вольфианством. Да ведь это целая революция! Мы вовсе не требовали бы от автора освеще ния философской мысли в Киев(ской) Академии XVII—XVIII ве» ков, —· изучение рукописей, хранящихся в Киев(ской) Духовной
Академии, конечно, сейчас невозможно для ученого, работающе го в Москве. Но мы думаем, что было бы осторожнее не утверж дать безапеляционно, что это было только «школьное хождение вокруг да около философии...» с единственною ссылкою на (на сколько компетентных?) историков Киев(ской) Академии (48, положительным отзывам проф. Шпет не поверил бы с такою легкостью). Киевская («украинская») периферия была в культур ном смысле в те времена неизмеримо выше и духовно свобод нее Москвы и несравненно теснее связана с Европою (ср. в «Очерке» на стр. 48, 50 перечисление «префектов* Академии, учившихся заграницею, другие свидетельства о связи с заграни цею — 7, 13 —между тем, данные, приводимые проф. Шпетом, со вершенно случайны), чтобы можно было сплеча малевать ее той же краской «невегласия». (Заметим, что все эти наши замечания — не утверждения, а лишь скромные пожелания не видеть в книге стра ниц, не гармонирующих с общим ее характером.) Пострадала и Украина XVIII века, лишенная проф. Шпетом своего философа, — ибо проф. Шпет отрицает за Сковородою право на имя филосо фа (68—9, 72). Сковорода — мнимо-народный «философ» (в ка вычках —69), «начетчик» (77), «моралист» (76) и даже... фантас тический и плохой языковед (80). — Действительно правильны в страницах, посвященных Сковороде, только отрицательные отзывы о работах Эрна, Зеленогорского, Ефименко... (71—2, 79 и др.). Мне представляется неубедительным отрицание философ ского значения Сковороды по следующим основаниям (на кото рых я подробнее остановлюсь еще ниже): одна непонятность, чуждость внешней формы мыслей Сковороды для современных представителей «научной философии» — или «науки-филосо фии» — недостаточный аргумент. А к этому аргументу сводится вся аргументация проф. Шпета (72—5). — Впрочем, нас не так уди вит отрицание философского значения Сковороды, когда мы встретимся в «Очерке» с отрицанием философского значения и Я. Беме («не философия» — 60). — Наконец, «периферия» масон ства также не находит внимания у автора — о масонстве в «Очер ке» буквально две строки (60). — Трудно судить до появления следующих томов, какое освещение встретит «периферия» ли тературных и художественных мыслителей, — но, напр(имер), Одо евский для проф. Шпета как будто только «известный своими фи лософскими настроениями писатель» (102), только упоминается и
Баратынский (250), и Веневитинов (333). Между тем(,) в России — мы помним —связь литературы с философией — теснее, чем где бы то ни было (см. выше!).
Околдованный своею схемою, проф. Шпет подчас отмахивает ся от неподходящих под схему явлений только соображениями типа «едва ли» (44), «куда тут было» (67), «ни из чего не видно»...
(126) и т. п.
Повторяю — все эти замечания —лишь скромные сомнения читателя, стоящего на той же почве философии-науки, что и ав тор книги, сомнения, высказать которые побуждает высокая оцен ка книги в целом.
5. Обратимся к некоторым принципиальным соображениям, которые, может быть, явятся возражением против невысказан ных предпосылок автора — во всяком случае, против тенденций книги.
Прежде всего: тот отбор научных и наукообразных (с совре менной точки зрения) произведений, который проделывает автор с целью выделить все существенное для истории русской фило софии, очень рискованный прием именно с точки зрения науч ной философии. Научная философия только тогда может доказать свою ценность и достоинство, если она покажет, что в истории мысли именно мыслители, наиболее от нее далекие по своим позициям, именно они в своем мышлении имели дело с теми же реальными данностями, с тою же истиною, с которою имеет дело современная научная философия. В чуждом нам языке Сковоро ды или Беме нужно только вскрыть несомненно заложенные в их мышлении и не выявленные лишь в меру его9 методологичес кого несовершенства и принципиальной неуясненности эле менты истины, «идеи», «философские объекты». —С этой точки зрения нельзя исключить из рассмотрения ни «писателей с фи лософскими интересами», ни философствующих моралистов — лишь бы в них жил пафос искания истины.
Но эта мысль — уже основа для другого замечания. — Ведь имен но в России: гораздо чаще пафос истины — именно у непрофессоров, в непрофессорской и «непрофессорообразной» философии «дилетантов». Именно профессора, «профессионалы филосо фии» имеют гораздо более «соблазна» говорить лишь об усвоен
9 Воригинале опечатка: «ее».
ных ими словах, а не об усмотренных «идеях», конструировать ди алектику слов, а не развивать диалектику идей. Что важнее для истории мысли: неясная диалектика идей — методологически непросветленных или ясная игра четко определенных слов? Или: не эти «полюсы» — что важнее —неметодическое самодви жение идеи или усилия методической — часто бесплодной — мысли? Если взять лучших представителей профессорской мето дичности и «дилетантского» захвата «идеей», то кто важнее для истории русской философской мысли: Герцен или о. Сидонский? К. Леонтьев или Владиславлев? Розанов или Грот? Или еще — Пушкин (ср. в «Очерке» —313) или Надеждин? Гоголь или Кар пов? Достоевский или Троицкий? — Сознание себя представите лем философской мысли или стремление философски мыслить — разве всегда необходимое условие для философского мышления? Ненаучный «моралист» Сковорода в этом смысле особенно ха рактерен! И не только в России представители «неметодичес кой» — или неметодизирующей —мысли —неизбежно крупные фигуры в истории философии, — Данте, Вольтер, Гельдерлин, Гете, Маркс, Ибсен... То же и с мыслью «последователей» — освещение русского гегельянства немыслимо без «нефилософских» произ ведений Герцена и сплошь нефилософского Белинского; ср. так же, напр(имер), влияния Д. Штрауса в живописи Иванова...
Третье: в России наибольший «пафос истины» был часто именно у «просветителей», «утилитаристов». «Пафос» — менее всего еще залог истинности высказываний. Но часто он — симптом того, что данное высказывание — ступень истины. Это, конечно, чисто теоретический вопрос: отбрасывается ли система мысли, если она не соответствует объективному идеалу научности, или же задача научной мысли — принять эту систему в себя, как эле мент, вскрыть в ней ее «правду» (Wahrheit). Отметим тут только отношение двух максимально научных по духу мыслителей к чуж дым их системам связям мыслей. — Гуссерль всегда заботливо ищет истину у философов ему — в целом — далеких и чуждых: Протаго ра, Локка, Юма. Но, правда, у философов. — Большее делает Гегель: он принимает все системы духовного бытия — не только наукооб разные или научные — в свою систему. — Такое отношение ско рее правильно, чем мертвое отрицание. Глава об Aufklärung10 (в
10Aufklärung—Просвещение (нем.).
«Phänomenologie des Geistes»11 Гегеля) кончается страницами, названными —«Die Wahrheit der Aufklärung»1*. — К слову —харак теристика Гегелем «просвещения» XVIII века во многом напоми нает даваемую проф. Шпетом характеристику русского XIX века. — В русской Aufklärung для проф. Шпета нет «истины». Может бытьО это — не так! — «Утилитаризм» «справа» и «слева», его «полезная», «неавтономная» истина — не имела ли она часто в себе больше элементов действительной истины, чем чисто сло весные конструкции «автономных» профессоров философии. Не представляется ли возможною такая история русской фило софии, в которой в содержание «истории русской мысли» при нята не только формально и сознательно автономная и «чистая философия» истинных философов, но и неавтономный, утили тарный пафос «цензоров» и заушателей «справа» и «слева». Ведь — большая месть истории: что гонители и отрицатели «чи стой» истины, что и они в конечном счете —служили ей же, чем было бы то, что служители чистой истины отрицают «неавтономную философию», которая и не ждала и не ждет их признания. — Ко нечно, высказанное нуждается в доказательстве. Но это доказатель ство — осуществление (Verwirklichung) — естественно^) вне ра мок рецензии. — На эти возражения можно ответить: — «да, но философия есть только одна научная философия и ее история и дана в очерке». Это, быть может, и правильно, но философская и внефилософская «периферия», оказавшая решающее и опреде ляющее влияние на зарождение и судьбы философской мысли в России (ведь не выросла же философия в России из одних запад но-европейских влияний, не вросла она в русскую жизнь целиком извне!), заслуживает не меньшего внимания, чем сознательное философствующее мышление, невольные служители истины — не .меньшего внимания, чем вольные, — а, может быть, в обста новке подготовки действительной философии — и большего.
Заканчивая наши беглые замечания, повторим еще раз, что все они нисколько не умаляют данной нами высокой оценки книги и нашего глубокого уважения к труду проф. Шпета.
Отметим в заключение красочный и четкий язык, каким на писана книга. Но изредка наталкиваешься на вычурные и стран-
11 «Phänomenologiedes Geistes»—«Феноменологиядуха» (нем.). и Die Wahrheit derAufilärung—истина Просвещения (нем.).
ные обороты (напр(имер), — «пока не взметнулась грозной те нью борода Фейербаха» — 172, Михневич «и заодно перекусыва ет (I)» запутанный узел о познании Абсолюта — 195, Ястребцев «спланировал на моральную плоскость, поросшую скептическим вереском» — 307 стр. еще, напр(имер), 233, 259, 311 и друг(ие)).
Freiburg i(m> Br(eisgau>
Дм. Чижевский IV. 19231*
18Датадописана Чижевскимотруки.
ШОР Е. Д. ПИСЬМА Г. Г. ШПЕТУ
ИНЕИЗВЕСТНОМУ ПАРИЖСКОМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ
Е.Д. Шор —Г. Г. Шпету1
Фрейбург-Гюнтерсталь 1 - XII - 23
Многоуважаемый Густав Густавович,
Сердечно благодарю Вас за «Эстетические фрагменты»8. Сведение о посылке их доставило мне большую радость. К со жалению, до сих пор они не дошли до меня, и я лишен поэтому возможности открыть навстречу Вам весь фронт вопросов, ко торые они, я предчувствую, вызовут у меня.
Недавно я посетил Гуссерля5, который просил передать Вам свои самые дружеские приветы, расспрашивал о Ваших работах, Вашей философской деятельности, и выразил надежду, что он
1 ФондД. С и Е. Д. Шоров вотделерукописей Библиотекинациональной литературы Израиля при Иерусалимском университете. Ед. хр. 367. 2-стра ничныймашинописныйчерновикиликопия.Публикуетсявпервые. Слова,зак люченныевквадратныескобки, воригиналебылиперечеркнуты. Слова,знаки препинания ибуквы,заключенныевугловыескобки,добавленыпубликатором.
*ШлетГ. Г. Эстетическиефрагменты. Вып. 1. Пг., 1922;Вып. 2,3. Пг., 1923.
*ЭдмундГуссерль(1859—1938). СогласноинформациисотрудникаЦентраль ного архива Э. Гуссерля вЛейвене, доктора Т. Вонгера, Е. Д. Шор былслуша телем курсов Гуссерля во Фрейбургском университете с летнего семестра 1924 года по зимний семестр 1929—1930 годов. Письмо Шора к Г. Г. Шпету,
однако, уточняет эту информацию: действительное начало его занятийуГус серля относится к зимнему семестру 1923—1924 годов.
будет иметь удовольствие видеть Вас у себя во Фрейбурге. Он необычайно очарователен: перманентно волнуется феномено логическими проблемами, жалуется на то, что последние трид цать лет живет в постоянном философическом беспокойстве, боится, что не успеет высказать самого главного и решительно го; и высказывает это с такой неподдельной простотой, что обез оруживает самых решительных противников своих.
Годы войны, события последних десятилетий произвели на него глубочайшее впечатление. Войну, поражение, революцию он принял, как симптомы и символы кризиса культуры. Феноме нология получила для него новый смысл: пересмотр и проясне ние фундаментальных начал всех наук и подведение под них «ра ционального» основания стало для него актом разрушения ва вилонской башни современного [дифферен] раздробленного знания, преодоления демонических сил научной культуры, зав лекших Западную Европу — «современное человечество» — в тупики духовных, политических и экономических кризисов.
Это программное значение феноменологии он сообщает только в частных беседах. На лекциях он лишь проговаривается об этом, стараясь постоянно держаться строгих рамок «научной философии». В этом семестре он обещает дать итоги своего уче ния. [До сих пор он] Истекший месяц он посвятил историчес кому введению, установлению традиций своей философии. Со следующей недели начинает систематическое изложение Фено менологии. Если Вас интересуют последние формулировки его идей, я постараюсь передать их нюансировку. Между Гуссерлем и его учениками часто возникает спор: они обвиняют его в реши тельной измене своим старым взглядам, Гуссерль же утверждает, что это лишь продолжение все того же пути. В его семинаре, который я начал теперь посещать, я надеюсьО представится воз можность вызвать его на полную философскую откровенность.
Получили ли Вы ленты для пишущей машины, которые в августе были переданы в Комиссию Наркомпроса. Расписку в получении их я переслал Вам тогда же, но до сих пор не знаю о [результатах] дальнейшей судьбе лент. На всякий случай я напи сал в Берлин просьбу препроводить Вам с оказией еще две лен ты. В качестве старого машинописца, я [хорошо понимаю] ясно представляю себе грустный образ машинки без ленты, глубоко чувствую проникающую машинку атмосферу — прошедших через
ее клавиши и молоточки — чувств и идей, и всегда готов служить Вашей машинке, пронесшей на себе написанные Вами книги. Мои друзья часто выражают недовольство механичностью машин ного почерка. Мне невольно вспоминаются слова А. Гумбольдта, который говорил, что стальные перья, правда, прекрасное изоб ретение, но для лирических писем годятся только гусиные.
Я был бы очень рад получить от Вас сообщения о Вашей московской жизни. Если Вы захотите снестись с Гуссерлем, то я с удовольствием буду передавать ему Ваши письма. Года два тому назад он составлял по Вашей просьбе список книг по филосо фии4, и интересовался, пригодился ли он Вам.
С искренним уважением <Е. Шор)
4 Списоккнигпо философии, посланный ГуссерлемГ. Г. Шпетуприблизи тельно в 1921 году, был недавно обнаружен Т. Г. Щедриной в ОР РГБ. Ф. 718.
К. 6. Ед. хр. 13 (Списки литературы по философии, логике, психологии). Л. 120,121.2-страничный машинописный текст с пометками синим каранда шом рукою Г. Г. Шпета.
Ниже приводим этот список:
1.Heinrich Maier, Sokrates, (Niemeyer, 1914)
2.Dilthey,Schriften, [ВП, IV]
3.Brunschwig, Kant (Teubner, 1914)
4.Meinong, MöglichkeitundWahrscheinlichkeit (Barth, 1914)
5.Meinong, EmotionalePräsentation(Sitzungsberichte)derWienerAkademie derWissenschaften, 1917)
6.Drisch, Ordnungslehre, 1914
7.Drisch, Leib und Seele, 1916
8.MaxScheler, Vom Umsturz der Werte, 2. Aufl. 1919
9.MaxScheler, VomEwigen imMenschen, 1921
10.KarlJaspers, Psychologie derWeltanschauung (2. Aufl.)
11.Marty, Raumund Zeit, 1916
12.Cassirer, Idee und Gestalt, 1920
13.Cassirer, Geschichte des Erkenntnisproblems, Bünde die nach 1914 erschienen sind
14.Cassirer, Einsteins Relativitätstheorie
15.Volkelt,Wahrheitund Gewissheit, 1918
16.Volkelt, Aesthetisches Bewusstsein, 1920
17.Spengler, UntergangdesAbendlandes
18.Schlick,AllgemeineErkenntnislehre, 1919
19.MaxWeber, Ueber Religionssoziologie, [В. I—III]