Gustav_Shpet_i_sovremennaya_filosofia_gumanitarnogo_znania_2006

был одним из наиболее тонких знатоков и критиков современ­ ной ему философии, и эволюция его идей — от феноменологии

Э.Гуссерля к герменевтике — является примером такого поиска. Автор раскрывает логику мысли Шпета, направленной на

разрешение трудностей, с которыми столкнулась гуссерлевская феноменология в ее первоначальном варианте при сопоставле­ нии с культурными реалиями современной Европы и России. Эти трудности осознавались Шпетом не только в работе над сво­ ими текстами, но и в многочисленных встречах, беседах, спорах («разговорах») с современниками, среди которых было немало действительно выдающихся мыслителей. Именно в этом контек­ сте понятен интерес Шпета к проблемам понимания, а следова­ тельно, и к философской герменевтике. Т. Г. Щедрина как бы вос­ станавливает контекст его философских исканий, заставляет нас пройти с философом путь формирования его взглядов и идей.

Правомерен ли такой подход как метод историко-философс­ кого исследования? Вопрос, на который нельзя отвечать поспеш­ но. Дело в том, что границы исследования могут определяться по-разному, в зависимости от той цели, какую оно ставит перед собой. Вообще говоря, работа с архивом требует от исследовате­ ля не только скрупулезности, терпения, эрудиции. Необходимы самоограничение, сдержанность в выдвижении интерпретатив­ ных гипотез, уважение к творческой тайне. Исследователь дол­ жен постоянно иметь перед собой образ философа, который, возможно, вовсе не предназначал свой архив для исследователь­ ского вмешательства. Где граница между незавершенным, подго­ товительным, предваряющим дальнейшую шлифовку мысли ма­ териалом, с одной стороны, и тем, во что сам мыслитель не хо­ тел бы посвящать постороннего?

Это не только методологическая проблема, но еще и провер­ ка концептуального такта автора. Т. Г. Щедрина эту проверку вы­ держала достойно, что хотелось бы подчеркнуть, имея в виду и масштаб, и трудность исследования, во многих направлениях которого она шла по совершенно неизведанным тропинкам. И отрадно, что на этом пути Т. Г. Щедриной, как она отмечает во введении, всегда были рядом дочь Шпета М. Г. Шторх и его внуч­ ка Е. В. Пастернак.

Решая неизбежные в архивной работе проблемы интерпре­ тации, Т. Г. Щедрина, разумеется, опиралась на известные ей раз­

работки шпетовского наследия. Однако ей присуще и собствен­ ное понимание структуры русского философского коммуника­ тивного пространства современной Шпету эпохи. Особенно показательны в этом отношении авторские реконструкции идей­ ных контактов Шпета с такими русскими философами и учены­ ми, как В. Соловьев, Л. Шестов, М. Гершензон, Р. Якобсон, Д. Петрушевский. Читателя привлекут ее размышления, связанные с реконструкцией творческих рефлексий Шпета, то есть таких материалов, в которых философ предстает «наедине с собой», выступает как собственный критик и аналитик.

Реконструируя «пространство разговора» Шпета и его собе­ седников, Т. Г. Щедрина ищет новые стилевые возможности ин­ терпретации философских текстов. Поэтому вполне понятна ее склонность к метафорическим конструктам. Метафора помогает показать, что за границами логического дискурса есть поле це­ лостного (до-дискурсивного) смысла — как подводная часть айсберга — где, собственно, и действует ratio. Метафора прони­ зывает процессы рациональной коммуникации, которые, разу­ меется, не сводятся к выполнению определенных жестких пра­ вил. Общение разумных людей, рациональный диалог — не обмен репликами, каждая из которых представляет шаг в цепочке явно сформулированных логических выводов в фиксированном се­ мантическом пространстве, что и демонстрирует в своих рекон­ струкциях Т. Г. Щедрина. Коммуникативные процессы осуще­ ствляются в условиях неполной и даже отсутствующей инфор­ мационной определенности, они сами создают и изменяют свою семантику. Обращение к метафоре позволило автору не только удержать целостность контекстов культурной коммуникации на­ чала XX века, но и выявить косвенное, скрытое содержание фи­ лософских текстов Шпета.

Однако не только проблема интерпретации занимает автора книги. Она задается и другой целью: коррекцией существующих воззрений на философию Шпета, которая была бы просто невоз­ можна без работы с архивами, без углубления в творческую ла­ бораторию этого мыслителя. Вот как об этом важном моменте книги говорит автор: «легенда об “одиночестве" Шпета в поле идей русских мыслителей того времени исчезает, если исследо­ вать не формальный оппонентный круг русского научного и философского общения, не внешние ссылки философов друг на

друга, но попытаться посмотреть на их отношения изнутри, ис­ следуя контекстуальную структуру интерсубъективного общения идей, т. е. раскрывая неявные предпосылки их возникновения

вфилософском сознании» (С. 31).

Ядумаю, что именно этот методологический ход открывает новые возможности, реализация которых позволяет продвинуть­ ся к решению задачи по написанию целостной истории русской (в том числе «советской») философии.

Пример для пояснения. Известно, что архив Г. Лейбница со­ держит несколько десятков тысяч писем и черновиков. Насколь­ ко мне известно, этот архив полностью не опубликован; точнее, опубликована только очень малая его часть. Предположим, что когда-нибудь эта гигантская работа будет выполнена. Привело бы это к существенным изменениям наших сегодняшних представ­ лений об истории европейской философии Нового времени, о рационализме и самом Лейбнице как ученом и философе? Ду­ маю, нет. Место и роль Лейбница ясны и неоспоримы. История немецкой и мировой философии была бы только уточнена, обо­ гащена нюансами, подробностями, если бы все написанные вели­ ким мыслителем страницы стали доступны широкому читателю.

Судьба и роль философских архивов в России иная. Особенно это очевидно по отношению к архивам, хранящим документы «со­ ветского времени», в которых мысль, часто скрытая, «зашифрован­ ная» или вовсе невысказанная в печатных текстах, проступает во всей своей трагической подлинности. Сомнение, старатель­ но спрятанное. Догадка, в которой страшно признаться самому себе. Мотив, часто более важный, чем вызываемое им действие.

Вэтих архивах — выскажу предположение — многие и мно­

гие тайны, раскрытие которых позволило бы связать кажущиеся сегодня разрозненными фрагменты истории отечественной философии. Именно потому, что эти тайны не раскрыты (и не в последнюю очередь из-за недостаточной разработанности герме­ невтической методологии), исследователи ограничиваются толь­ ко опубликованными источниками. И потому интерпретации, получающиеся в итоге их работы (если оставить в стороне про­ блемы, связанные с влиянием собственных предпочтений, идей­ ной и идеологической ангажированности и других известных и неустранимых субъективных факторов), так часто выглядят ото­ рванными от исторического и культурного контекста.

История русской философии сегодня — это попытки ее со здания на более или менее прочных методологических основа ниях. Поэтому важны работы, благодаря которым эти основания проясняются. Книга Т. Г. Щедриной «“Я пишу как эхо другого”. Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета» — одна из таких работ.

И. М. Чубарое: С Татьяной Щедриной мы познакомились в 1999 году на Шпетовских чтениях в Томске. Она была тогда еще совсем начинающей. Еще и в Москву не собиралась ехать. И за такое короткое время — даже докторская написана. Это так нео­ жиданно.

Думаю, что Шпету (его архиву) с Татьяной очень повезло. Можно сказать, что она достойно взяла эстафету у шпетоведов, которые активно работали с его архивом в 80-х и 90-х гг. Напри­ мер, мы, редакторы журнала «Логос», бросились публиковать в начале 90-х наиболее интересные и неизвестные работы Шпета. Первый интерес был связан, разумеется, с его феноменологией и герменевтикой. Мы публиковали письма Гуссерля. Помню, как даже конкурировали однажды с журналом «Начала», где была опубликована та же работа Шпета, что и в «Логосе», только под­ готовленная независимо от меня Людмилой Федоровой. Кстати, Людмила Федорова опубликовала ряд очень интересных текстов Шпета, о диссертации Чернышевского и др. Потом мы с ней вмес­ те такую гигантскую книжку (II том «Истории как проблемы логи­ ки») готовили. И вот уже здесь Татьяна Щедрина нам очень помо­ гала. По-видимому, есть в Густаве Шпете нечто такое, что притяги­ вает к его идейному наследию активных таких исследователей.

Первыми исследователями архива Шпета были Е. В. Пастер­ нак, М. К. Поливанов, А, А. Митюшин. Благодаря их интеллекту­ альным усилиям началось возрождение научного интереса к Шпету в перестроечные годы, была написана краткая биография Густава Шпета, опубликованы его избранные работы, увидела свет рукопись Шпета «Герменевтика и ее проблемы». Они обра­ тили наше внимание на глубину и содержательность интеллек­ туального наследия Шпета. Помню, как первоначально мы ксе­ рокопировали его «Внутреннюю форму» и «Явление и смысл», обменивались номерами «Контекста», где была опубликована «1ерменевтика» и т. д. И теперь все эти работы можно будет иметь

вполном объеме, с архивной контекстуальной поддержкой и на­ учным комментарием. И все это благодаря Татьяне.

Она не просто воплотила в жизнь наши исследовательские замыслы, не реализованные в 90-е годы, но открыла много но­ вых исследовательских перспектив. Это и завершение публика­ ции «Языка и смысла», одна из глав этой работы представлена в книге «Я пишу как эхо другого...», и реконструированные здесь же черновики рецензий Шпета на книгу И. Ильина о Гегеле и статью Шестова о Гуссерле — рукописи, сложнейшие для осуще­ ствления археографической работы. В самой книге мы видим большое количество интереснейшего архивного материала, ко­ торый до этого был просто никому не доступен. Важнейший ре­ сурс в воссоздании образа Шпета-философа, как справедливо пишет Татьяна, представляет его переписка с родными и инте­ реснейшими людьми своего времени, которую она готовит сей­ час к публикации совместно с Мариной Густавовной Шторх.

Впроцессе воссоздания контекста философского общения Шпета, Т. Щедрина представляет его как, по преимуществу, рус­ ского философа. В этом плане наиболее интересны страницы, посвященные общению Шпета с Л. Шестовым, А. Белым и др. Любопытно, что именно с людьми, которые, пожалуй, были наи­ более чужды его рационалистическому пафосу, он был наиболее дружен. Эту сторону творчества и биографии Шпета Т. Щедрина впервые раскрыла в таком впечатляющем объеме. Интересно было бы, конечно, узнать подробнее об идейных «спорах» Шпе­ та с П. А. Флоренским, С. Л. Франком, но это, наверное, будет осу­ ществлено в ближайшем будущем.

Сегодняшнюю исследовательскую задачу я вижу не столько в адекватном и подробном пересказе идейного наследия Шпета, сколько в дальнейшей проблематизации наиболее актуальных вопросов философии, затрагиваемых Шпетом в своих построе­ ниях, но не получивших у него однозначного решения. В кон­ тексте проблемного освоения актуальных вопросов философии наибольшее значение приобретает архив Шпета и как архив про­ фессионального философа, и как архив активного участника раз­ личных научных философских и культурных организаций. Шпет

вразное время работал в различных институциях, а их архивы частью утрачены, частью просто неизвестны или утеряны. Нуж­ ны профессиональные архивные изыскания, и, исходя из соб­

ственного исследовательского опыта, я хочу обозначить дальней­ шие наиболее продуктивные возможности таких исследовании. Прежде всего, речь идет о корпусе текстов Шпета по истории отечественной философии, который должен был составить трех­ томник «Очерка развития русской философии» (реконструкция плана «Очерка» представлена в книге Щ едриной). Возможно, отдельные тексты из 2-го и 3-го томов хранятся в архиве издатель­ ства «Колос». Кроме того, я думаю, что работа по датировке, ат­ рибуции и расширению текста «История как проблема логики» не завершена томом, изданным в 2002 году. Богатейший пласт идейного наследия (как Шпета, так и других русских ученых гума­ нитариев) содержит архив ГАХНа — я имею в виду не только кор­ пус текстов, хранящийся в фонде ЦГАЛИ, но и огромный массив рукописей сотрудников ГАХНа, сохранившихся как в семейных архивах, так и в других государственных архивах. Это большой массив текстов, к которым Шпет имел прямое или косвенное отношение как соавтор1.

Конечно, заниматься посмертным архивом философа — дело непростое. Оно требует не только профессиональных философ­ ских знаний, но и какой-то особой формы личной любви. Но есть еще и прижизненный архив мыслителя, архив его мысли (имея в виду различение В. А. Подороги прижизненного и посмертно­ го архива). В его освоении очень мало еще достижений. Призы­ вающие сегодня сделать Шпета актуальным не совсем верно ста­ вят вопрос. Ведь самая первая и неимоверно сложная задача — стать на уровень его мысли. Вряд ли кто-то может похвастаться на сегодня тем уровнем культуры и философского образования, которым обладали такие философы, как Г. Г. Шпет. Не случайно, думаю в книге Т. Щедриной, как, впрочем, и в большинстве пуб­ ликаций о его творчестве, мы не встречаем пока досконального анализа шпетовской версии феноменологии, его модели истории как становления и саморефлексии слова и языка, экспликации его понимания Гегеля из выполненного им перевода «Феноме­ нологии духа», описания параметров его культурного Ьаск-

1 Междупрочим, участие Шпетав«Словарехудожественныхтерминов», которыйяподготовил сейчас кпубликации, остаетсязагадкой. Ведьни одно­ готекстаШпетаиззапланированныхдляэтого словаря мненайти неудалось.

ground’a в связи с переводами художественной литературы, и прежде всего «Записок Пиквикского клуба» Ч. Диккенса и т. д.

Разумеется, у Татьяны была другая задача — представить Шпе* та как активного «собеседника» в контексте обсуждения «вечных философских вопросов» Серебряным веком. И она выполнила ее достойно — такое количество материалов по этой теме мы и представить до этого не могли. Но здесь есть ряд трудностей, на которых я хотел немного остановиться. Думаю, что «русскость» русской философии — тема безнадежная. Те же немцы или фран­ цузы никогда не считали себя исключительно национальными гениями, но прежде всего европейскими или мировыми вели­ чинами. Идентификация своей философии как национальной — признак глубокого провинциализма, очень, кстати, для нашей культуры характерного. Другим ее признаком является подража­ тельность, в чем мы наиболее гениальны. Думаю, Шпет ощущал эти проблемы, и, прежде всего, поэтому поехал в Германию учить­ ся философии, и затем беспощадно разоблачал наших философ­ ских «самородков». Потому что, только оказавшись в Европе, понимаешь, что философия не может быть русской или немец­ кой, она просто может быть философией или не быть ею. Густав Шпет — философ-профессионал, энциклопедист, мыслитель ев­ ропейского уровня. Поэтому я думаю, что деятельность шпетове- дов-архивистов, по крайней мере, заведомо не бесплодна, что и продемонстрировала в своей книге Т. Щедрина.

В. К. Кантор

Переводные картинки, или Целостный образ мыслителя

Надо сказать, Владимир Натанович немного опередил меня. Я тоже хотел говорить о Возрождении русской философии. О том, что это возрождение происходит на наших глазах и усилия­ ми наших друзей и нас самих. Работа Татьяны 1еннадьевны —одно из самых замечательных явлений в этом ряду. Я прочел ее книж­ ку, хотя и не всю, поскольку она была подарена мне всего неделю назад. Но в какой-то момент, мучаясь от бессонницы, я половину прочел. Прочел с увлечением, почти как роман, поскольку было очень интересно, шаг за шагом открываются разные стороны Шпета. Я, к сожалению, специально его творчеством не занимал­ ся, хотя читал его тексты, да и литературу о нем. Мне кажется, что

эта работа, этот труд (а это, действительно, не работа, это —труд), помимо всего прочего, конгениален по вдохновению работе самого Шпета. Только будучи конгениальным по духу можно было это все создать. Я не хочу сказать, что Таня —это второй Шпет. Но то, что эта Танина увлеченность вхождения в мир Шпета, вхож­ дения очень основательного, позволила ей сделать такую рабо­ ту— это бесспорно. У Николая Николаевича Вильмонта в его книге о Пастернаке есть такое понятие: «находимость вненаходимости». Это относится к любому большому делу, человек дол­ жен быть и внутри предмета, и немножко вне его. И презентируемая сегодня книга о Шпете именно такого рода, ибо Таня и внутри предмета, и немножко вне, как исследователь, который позволя­ ет себе не просто пересказать Шпета, а поставить его в контекст творчества Гершензона, Соловьева, Шестова, Балтрушайтиса. Контекст этот и дает такую мощную стереокартину шпетовского творчества.

Пушкин, кажется, писал, что следовать за мыслями великого человека есть занятие удивительное. Но, когда исследователь не просто следует за мыслями гения, не просто анализирует их, а воскрешает забытые тексты, реконструирует их, восстанавливает то, что было утрачено и, казалось, пропало навсегда, это занятие особенное. Оно напоминает мне своего рода проявление пере­ водных картинок. Сейчас их уже не увидеть в продаже, стало быть, и не проявить, а когда-то это было любимейшим занятием моих сверстников. Взрослые нам покупали тонкие листочки, на кото­ рых сквозь смутную пленку угадывались контуры и краски воз­ можной картинки. Надо было вырезать эту непроявленную кар­ тинку, приложить ее к нормальному листу бумаги и осторожно смачивая водой, тихонько водить по поверхности пальцем. И вот начинали отслаиваться сероватые катышки, защитный слой утон­ чался, и все отчетливее и отчетливее мы могли видеть будущее яркое чудо. Надо было быть только очень осторожным, чтобы, снимая пленку, ненароком не дернуть и не порвать, не уничто­ жить то, что под ней скрывалось. И если мы проявляли терпе­ ние и ловкость, бывали вполне вознаграждены. Как будто из неко­ его тумана, из белесой неотчетливости вдруг появлялась яркая, цветная и очень радовавшая нас картинка.

Думая о судьбе Шпетовского наследия, невольно сравниваю ее с этой переводной картинкой. Некая белесая зыбкость... Было

известно, что где-то хранятся неизданные рукописи и письма, потихоньку перепечатывались, републиковались тексты забы­ тые, но задача была в том, чтоб проступил целостный образ мыс­ лителя. Именно этого и достигла в своей книге Т. Г. Щедрина. Как говорили в начале девятнадцатого века, после счастья быть твор­ цом на втором месте стоит счастье его искреннего читателя и издателя. Можно только догадываться, сколько усилий она при­ ложила и сколько препятствий преодолела. Тут и собирание текстов, и работа в архивах, и прямое знакомство с близкими родственниками Шпета, которые, как могли, помогали Татьяне Геннадьевне. К тому же, насколько мне известно, Таня выпустила не только свою книгу о Шпете, наполненную чрезвычайно важ­ ным архивным материалом, но и подготовила собрание сочине­ ний мыслителя, первые тома которого должны выйти уже в 2005 г.

Повторю, что это возрождение русской мысли происходит на наших глазах и, отчасти, усилиями всех здесь присутствующих. И мы рады, но не тому, что смеем себя гордо называть «людьми возрождения», но тому, что кто-нибудь из нас на этих работах, кото­ рые вернулись, сможет снова подняться на уровень той русской мысли, которая созидалась в Серебряный век или чуть позже, в период эмиграции, в тот период, когда некоторые мыслители, пе­ режив революцию, еще какое-то время могли работать в Совет­ ской России. Нынешнее возрождение не должно преувеличивать свое значение. Сегодня создается и возрождается почва, ревитализируется. Но без такой почвы ни одно растение в саду, называ­ емом садом философии, искусства и словесности, существовать не может. Тургенев нашел однажды (не однажды, разумеется, но я вспоминаю только один этот раз) для своего персонажа замеча­ тельную фамилию. У него роман назывался по фамилии героя — «Рудин». Так вот Рудин, оценивая себя, говорил: «Строить я никог­ да ничего не умел; да и мудрено, брат, строить, когда и почвьмго под ногами нету, когда самому приходится собственный фунда­ мент создавать!». Этот фундамент сейчас и создается. Издание оте­ чественной философской классики — это руда, из которой чтото будет выплавлено. То, что мы делаем, это вероятная основа для будущей, большой, как мне кажется, мысли, которая все же должна состояться в России. Возможно, появится новый Шпет, или Степун, или Леонтьев, или Франк. И в этом смысле то, что сделала Татьяна Геннадьевна, это хороший элемент этого фунда­

мента, хороший кирпич. А что касается трудностей, то вспом­ ним один анекдотический случай, который, может, не более чем анекдот, но анекдот характерный. Когда Поппер написал свою знаменитую книгу «Открытое общество и его враги* и послал ее в метрополию как результат своего труда, ему якобы ответи­ ли, что, очевидно, он не занимается своей прямой деятельно­ стью, т. е. преподаванием, и поэтому нужно подумать, не пора ли его уволить.

Все хорошие вещи создаются через преодоление разнообраз­ ных препятствий — это факт. Есть родовое свойство хороших вещей. Они всегда создаются и огромным трудом, и через вся­ ческие трудности. То, что Вы их преодолели, это очевидно, и за это спасибо Вам.

Как любил повторять Натан Яковлевич Эйдельман: «по вре­ мени мы на расстоянии двух-трех шагов от самых замечательных людей». Вот и мы в двух шагах от Густава Густавовича Шпета бла­ годаря Марине Густавовне, которая пришла сюда в память об отце и чтобы поддержать работу Татьяны Геннадьевны. Действитель­ но, расстояние оказалось невелико.