274 Глава XI

(в большинстве случаев это случайные находки, которые могли проис­ходить из разрушенных погребений) неясны; точнее, эти «клады» отра­жают складывающуюся в лесостепной полосе полиэтничную «дружин­ную культуру» (термин Б. А. Рыбакова), включают вещи боспорского и собственно византийского производства и др. Ранние клады могут быть связаны с «антской» пеньковской культурой. Еще Г. Ф. Корзухина от­метила, что распространение этих «кладов» синхронно распростране­нию хазарского господства в степях Восточной Европы [Корзухина 1955], по уточненным данным, формирование этой группы древностей отно­сится еще ко второй половине VI в., времени аваро-славянского натиска на империю, клады же конца VII—VIII вв. относятся ко времени болгаро-хазарского конфликта [ср. Гавритухин, Обломский 1996, 146 и сл.].

Самые крупные сокровища начала VIII в. в Среднем Поднепровье — у Вознесенки, возможно, М. Перещепины (а также у Глодос) — получи­ли этнокультурную атрибуцию в работах М. И. Артамонова, С. А. Плет­невой, А. К. Амброза [1982]: это остатки погребальных храмов, имею­щих аналогии в Центральной Азии (храм Кюль-Тегина) и на Северном Кавказе и принадлежащих хазарам, возможно, роду кагана (правящий хазарский род Ашина, как уже говорилось, имел центрально-азиатское происхождение).

Кроме того, как показал А. К. Амброз и другие исследователи, в лесостепной и степной зоне, в том числе в Поднепровье, в начале VIII в. формируется целая иерархия погребальных памятников, включающая как перечисленные поминальные комплексы, принадлежавшие высшей кочевой знати, вероятно, самим каганам, так и могилы «военных вождей разных рангов» (Ясиново, Келегеи, Новые Сенжары и др.). Специаль­ный интерес представляет аналогичный комплекс — «могила всадни­ка» — ус. Арцыбашева в Верхнем Подонье. Вооружение всадников — палаши — напоминает о предании о хазарской дани в «Повести вре­менных лет», которую хазары «доискахом оружьем одиною стороною, рекше саблями». Действительно, упомянутые памятники примыкают к ареалам славянских племен Среднего Поднепровья — полян, северян, а на востоке — к ареалу вятичей [Петрухин 1995, 85 и сл.], именно тех славянских объединений, с которых, согласно летописи, брали дань хаза­ры. Исследуются и поселения, связанные с хазарским присутствием в Среднем Поднепровье, в том числе Битицкое городище в Левобережье Днепра, считающееся северо-западным форпостом каганата в лесостеп­ной зоне: городище было ремесленным центром, производившим, в част­ности, гончарную посуду, которой пользовалось местное славянское на­селение [Гавритухин, Обломский 1996, 134].

Показательно, что одновременно, с VIII в., начинается интенсивное развитие славянских культур — роменской, относящейся к северянам, в Среднем Поднепровье, на Левобережье, и боршевской, приписываемой иногда вятичам, на Дону. Можно считать провидческим взгляд В. О. Клю-

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 275

чевского на «хазарское иго» как на отношения, способствовавшие раз­витию экономики славян. Во всяком случае, урегулированные отноше­ния со степью всегда были лучше спонтанных набегов кочевников. Об очевидном этнокультурном симбиозе славян и кочевников в лесостеп­ной зоне свидетельствуют как дохазарская пеньковская культура (ко­торой и принадлежали ранние клады «антов»), так и позднейшая (VIII— IX вв.) волынцевская культура в Левобережье Среднего Днепра, на памятниках которой обычны керамика (в том числе гончарная) и дру­гие вещи салтовской культуры, характерной для населения Хазарии (отдельные памятники волынцевского типа известны и в верховьях Дона и Оки); показательно, в частности, и отсутствие выраженных укреплений на большинстве поселений волынцевской культуры (ср. в главе X).

А. Н. Насонов в специальном исследовании показал, что Русская земля в узком смысле — область Киевского, Черниговского и Переяс­лавского княжеств — действительно складывалась в пределах племен­ных территорий, с которых брали (по летописи) дань хазары. О тяжести этой дани («по беле и веверице от дыма») можно строить предположе­ния, но ныне исследователи в целом согласны с В. О. Ключевским [1989, 252], что «хазарское иго» способствовало расцвету славянской культу­ры в Среднем Поднепровье, так как славяне были избавлены от набегов степняков. Вместе с тем, название Русская земля связано с проблемой происхождения имени Русь и, если опираться на первоисточники (прежде всего, летопись), с деятельностью варягов.

Летопись не случайно начинает русскую историю с описания сфер влияния варягов и хазар в Восточной Европе: активность тех и других безусловно должна была привести к столкновению их интересов. Дру­жины руси (ар-рус в восточных источниках) не только ищут богатств в Восточной Европе и доступа к арабскому серебру (с рубежа VIII и IX вв. оно почти непрерывным потоком движется через Восточную Европу с Дона на Оку, Верхнюю Волгу и Волхов, в Ладогу и далее на Балтику): их предводители уже в IX в. претендуют на хазарский титул каган (хакан) — не случайно так именовали своего правителя «росы» Бертинских анналов [Новосельцев 1982]. Источники IX в., описывающие ситуацию в Восточной Европе, в том числе Баварский географ, упоми­нают русь (Ruzzi) рядом с хазарами: в послании Людовика Немецкого византийскому императору Василию I (871 г.) перечисляются народы, правители которых претендуют на титул хакан — авары, норманны (Nortmanni), хазары; в норманнах исследователи видят русь [Ловмяньский 1985, 195—196]. Существенно, что соседство руси (норманнов) и хазар в последнем списке имеет не столько географический, сколько полити­ческий смысл: русь претендовала на роль, равную хазарам, — в целом эта ситуация близка той, что описана в ПВЛ (под 859 г. и далее). Более информированный арабский автор начала Х в. Ибн Русте писал о том, что страна ар-Русийа расположена на острове, окруженном озером (воз-

276 Глава XI

можно, его информация восходит к воспоминаниям о заморской родине варягов-руси): у русов есть царь, называемый хакан-рус на своих кораб­лях они нападают на славян, берут их в плен и продают в Хазаране и Булкаре (Волжской Болгарии); «они не имеют пашен и питаются лишь тем, что привозят из страны славян» — видимо, так воспринял арабский автор информацию о варяжской дани и «кормлении» у славян ([ср. Новосельцев 1965, 397 и сл.]; см. также Приложение в конце книги). Еще более поздний восточный автор — Истахри, информация которого об ар- рус восходит к первой трети X в., — помещает русь между булга­рами и сакалиба-славянами; русы торгуют с хазарами, Румом (Визан­тией) и «Булгаром Великим» и «столь сильны, что наложили дань на пограничные им районы Рума»; правда, Истахри добавляет, что печене­ги урезали территорию русов и поселились между Румом и Хазарией [ср. Минорский 1962, 149; Новосельцев 1965, 411—412].

По данным Ибн Хордадбеха, относящимся, видимо к 80-м гг. X в., хазары пропускали дружины руси, идущие по «реке славян» (Танаи-су — Дону?) через территорию каганата, взимая с них десятину, но русь, очевидно, искала и иные пути, в том числе в Византию и Европу. Самое раннее и знаменитое свидетельство таких поисков — упомянутое извес­тие Вертинских анналов о народе рос (Rhos), послы которого пришли из Византии в Ингельгейм к франкскому императору Людовику Благо­честивому в 839 г. Людовик постоянно вынужден был отражать набеги викингов и заподозрил в послах разведчиков — те действительно ока­зались «из рода свеонов». Принято почему-то считать, что эти послы прибыли из Киева, хотя для этого нет никаких данных; напротив, извес­тия о том, что их путь в Константинополь преграждали «бесчеловечные и дикие племена» (венгры?) и поэтому русь должна искать другую до­рогу домой (через Западную Европу!), могут свидетельствовать о том, что путь из варяг в греки еще не функционировал. В Киеве нет ранних монетных кладов (IX в.), нет и ранних скандинавских комплексов на­ходок — с сер. VIII в. они сосредоточиваются в Ладоге, позднее — с начала IX в. — на небольших поселениях по Волхову, на Сарском горо­дище под Ростовом, в земле летописной мери, то есть на севере Восточ­ной Европы, но не на юге: эти данные соответствуют летописи. Видимо, лишь отдельные отряды норманнов проникают в глубь Восточной Евро­пы, прорываются на Ближний Восток и во владения Византии: поход первой половины IX в. на Сурож, византийскую Сугдею (современный Судак) в Крыму, по позднему древнерусскому «Житию Стефана Сурож-ского», совершен из Новгорода.

Историческая ситуация изменяется после событий, произошедших на севере Восточной Европы и получивших в русской традиции наиме­нование «призвание варягов». В 862 г., по летописи, происходит конф­ликт местных племен с варягами, собиравшими дань; варягов изгоняют за море, но среди восставших начинается усобица — «не было среди них

Русь и народы Восточной Европы в IX—X веке 277

гравды». Тогда они решают призвать к «себе князя, который бы владел тми и судил по праву» — «по ряду» (добавлено в Ипатьевском вариан­те легенды о призвании). Чудь, словене, кривичи «и все» обращаются к варягам, а именно к руси, как уточняет летописец, со знаменитыми сло-вами призвания; далее следует мотив прихода трех братьев-князей с их родами и «всей русью».

Как бы ни относиться к достоверности легенды (с точки зрения современного историка), очевидно, во-первых, что в ней доминируют фоль­клорные мотивы (которые ряд исследователей неубедительно пытались приписать тенденциозному сочинительству русского книжника), в том числе конфликт и его преодоление — установление порядка, правды — мотив, традиционный для обычного права, в том числе славянского [ср. Иванов, Топоров 1978]. Этногенетическая легенда о происхождении руси — трех братьях, прибывших из-за моря со «всей русью», — напо­минает распространенные переселенческие сказания, от геродотовой ле­генды о происхождении савроматов до легенды о призвании саксов у Видукинда Корвейского, — к последней часто возводят и древнерус­ский сюжет [ср. Тиандер 1915]; однако свойственный и восточным ис-точникам мотив «троичности» — рассказ об «острове русов», простираю­щемся на три дня пути, о трех «видах» и трех центрах руси — указывает на очевидные собственно русские фольклорные истоки этногенетиче-ской легенды [ср. Петрухин 1995, 52 и сл.].

Во-вторых, фольклорные мотивы и формулы в дописьменную эпоху русской истории имели гораздо более существенную роль в процессе становления государства, чем в эпоху существования письменных уставов и правд: устный «ряд» (договор), заключенный с призванными князья­ми, стал основой для развития дальнейших отношений княжеской вла­сти со славянскими и другими племенами. В результате «ряда» с при­званными князьями и дружиной должны были быть определены города,. данные этой дружине «на покори»: по летописцу, первые князья сели в Новгороде (в Ипатьевском варианте сначала в Ладоге), Изборске и Бело-озере, а после смерти легендарных братьев Рюрик, княжащий в Новго­роде, раздает «мужам» «овому Полотск, овому Ростов, другому Белоозе-ро» [ПВЛ, ч. I, 18]. Неслучайно древнейшее скандинавское название Руси — Гарды — передавало не собственное «дружинное» имя Русь, а означало «укрепленные поселения, города».

Возможно, летописец исходил при составлении списка городов из современных ему реалий (конца XI — начала XII вв.), но список пле­мен, центрами которых были перечисленные города, соответствует «ря­ду» о призвании и дальнейшим договорным отношениям с древней­шей русью: это словене (Ладога, Новгород), кривичи (Изборск, Полоцк), меря (Ростов). Белоозеро — центр прибалтийско-финского племени весь (упомянутых вису арабских источников, предков вепсов — см. ниже) — может быть, возникло в списке потому, что летописец (а за ним и мно-

278 Глава XI

гие позднейшие исследователи) понял договорную формулу «чюдь, сло-вене, кривичи и вси» (племена) как «... кривичи и весь». Кроме того, в округе Белоозера известны словенские (новгородские) сопки, а сам го­род с XI в. входил в Ростовскую землю, автохтонным населением кото­рой была меря, платившая дань варягам, а затем руси. В округе обоих городов известны находки скандинавских древностей IX—X вв. (в том числе на старом племенном центре мери — Сарском городище: ср. [Леонтьев 1996; Голубева, Кочкуркина 1991; Макаров 1993, 85 и сл.]), так что можно относить этот регион к сфере «варяжского» влияния. Дело, однако, не только во «влиянии»: стремление контролировать сеть городских поселений и через нее все славянские земли было свойствен­но княжеской власти; города были не просто «племенными» и даже «межплеменными» центрами (как Новгород и Киев — на юге) — они были теми центрами, где сосредоточивался и перераспределялся приба­вочный продукт и где сосредоточивались интересы и местной племен­ной знати и пришлой русско-варяжской дружины.

«Межплеменной» характер древних городов — прежде всего Ладо­ги и Новгорода, где жили бок о бок скандинавы, славяне, представители «чудских», и возможно, балтеких племен (ср. [Кирпичников, Дубов, Ле­бедев 1986]), позволяет предполагать и реальность этнического контек­ста легенды о призвании варягов — даже наличие некоей северной «кон­федерации» племен — словен, кривичей, чуди и мери, призывавшей князей. Показательно, что среди данников руси не названа прибалтий­ская чудь, участвовашая в призвании варягов; это связано, видимо, с давними и тесными отношениями чуди с «заморской» русью-варягами, с одной стороны, и славянами — с другой, Именно контекст этих межэт­нических связей и проясняет происхождение самого имени русы древ­нескандинавское дружинное наименование *rops-'гребцы, участники похода на гребных судах' — сохранилось в эстонском и финском наи­меновании Швеции Rootsi, Ruotsi, относящемся к древним шведам-свеям, выходцам «из-за моря»: при «чудском» посредстве в славянском язы­ке это наименование дало слово русь. Не случайно в правление Олега — летописного наследника Рюрика — чудь представлена в его войске на правах «конфедератов» наряду со словенами и кривичами, в отличие от данников-мери (ср. [Мельникова, Петрухин 1997]).

А. П. Новосельцев предположил, что призвание варягов-руси сло­венами, кривичами и другими племенами Севера было вызвано хазар­ской угрозой. Трудно сказать, насколько реальными были претензии Хазарского каганата на Север Восточной Европы: во всяком случае, царь Иосиф в своем письме, включающем в сферу влияния Хазарии в 960-е гг. народы Поволжья, уже выдавал желаемое за действительное.

Более очевидными были претензии руси, чьи правители уже в IX в. именовались титулом каган. Призвание князей с дружиной — русью, по летописи, завершилось упрочением варяжской династии на Севере и,

Русь и народы Восточной Европы в IX—X веке 279

стало быть, распределением сфер влияния в Восточной Европе. Рюрик садится сам в словенском Новгороде и сажает своих мужей в кривич­ском Полоцке, «мерянском» Ростове у племен, с которых брали дань варяги и до призвания князей; но к этим племенам в летописи добав­лена мурома. От этого летописного племени, видимо, близкого по языку соседней мордве-эрзе, обитавшей на другом берегу Оки, сохранилось название древнерусского города Муром. Включение муромы в число ранних данников руси можно было бы считать домыслом летописца, распределявшего сферы влияния между варягами и хазарами в соот­ветствии с традицией о варяжской и хазарской данях: ведь мурома сидела по Оке, а южнее на этой реке обитали вятичи, платившие дань хазарам. Однако Ока действительно с IX в. была важнейшей речной магистралью, соединявшей Хазарию (Дон) с землями Севера Восточной Европы, о чем свидетельствуют клады монет.

Русь стремилась к контролю над важнейшим торговым путем. Однако лишь через столетие — в 960-е гг. — Святослав покорил вяти­чей: это было началом его антихазарской кампании. Во времена Рюри­ка о столкновении с хазарами не говорится, но последующие действия руси свидетельствуют об активизации поисков путей в обход Хазарии.

Согласно летописи, после утверждения Рюрика в Новгороде два его «боярина» (дружинника) — Аскольд и Дир — «испросились» идти на Царьград. Они пошли по Днепру, где впервые увидели Киев, населе­ние которого платило дань хазарам. Аскольд и Дир со своими варягами (русью) обосновались в городке и стали владеть «Польской (полянской) землей». Можно лишь гадать об отношениях этих варягов с хазарами: возможно, поход на Царьград был выгоден Хазарии, и та терпела при­сутствие руси в Киеве. Так или иначе, этим присутствием, по летописи, воспользовались наследники Рюрика.

Олег, дядька малолетнего княжича Игоря, в 882 г. направляется с ним и войском из варягов, чуди, словен и «всех кривичей» из Новгоро­да в Киев и, узнав, что там «княжат» Дир и Аскольд, обличает их как узурпаторов («Вы неста князя, ни рода княжа, но аз есьм роду княжа») и убивает их. Сам он садится княжить в Киеве и провозглашает его «матерью городов русских» (метрополией). Летописец добавляет: «бе-ша у него варязи и словени и прочи прозвашася русью». Русь, как уже говорилось, принесла свое имя на землю, называвшуюся «польской». Летописец в «Повести временных лет» указывает на распространение этого названия на всю дружину Олега, включавшую уже не только ва­рягов, но и словен (и прочих), что неслучайно — уже говорилось, что словене жили бок о бок с варягами в Ладоге, где сопки расположены на одном берегу Волхова, а небольшой скандинавский некрополь с харак­терными для руси («гребцов») трупосожжениями в ладьях — на дру­гом, и Новгороде, где скандинавские находки с середины IX в.

280 Глава XI

концентрируются на «Рюриковом» Городище, которому отводится роль княжеской резиденции [Носов 1990].

Далее говорится о том, что Олег стал строить города (традиционное занятие князей в понимании летописца) и «устави дани словеном, кри-вичем и мери, и устави варягом дань даяти от Новагорода... мира де­ля» [ПВЛ, I, 20]. Таким образом, Олег подтверждает своим уставом до­говор («ряд») с северными племенами. Но сам князь обосновывается на юге, в Киеве, и его усилия направлены на покорение южных племен. Первым делом он подчиняет независимых древлян в правобережье Днепра, а затем обращается против левобережья, входящего в сферу влияния Хазарского каганата. Он возлагает «легкую дань» на северян, заповедав им не давать дани хазарам: «Аз им противен, а вам не че­му». Здесь впервые говорится о конфликте руси и хазар. Олег присваи­вает и дань с радимичей: таким образом русский князь овладевает хазарской податной территорией в Среднем Поднепровье, которая и по­лучает в летописи название «Русская земля» (в узком смысле). Но о реакции хазар летопись молчит. Это, видимо, связано с источниками русской летописи: она опиралась прежде всего на русские предания и византийский хронограф. Кроме того, как показал А. П. Новосельцев [1990, 210—211], Хазария в эти годы была занята борьбой с более близ­ким противником — печенегами (чем, видимо, воспользовался Олег). Однако данные нумизматики указывают на то, что реакция со стороны хазар все же не заставила себя ждать.

В 60-е гг. IX в. наблюдается определенная активизация восточной торговли — усиливается приток восточного серебра в Восточную Европу и Скандинавию, что В. М. Потин [1970, 69] связывал с установлением более прочных отношений между варягами и славянами — «призванием варягов». Еще Г. Ф. Корзухина [1954, 35—36] предположила, что клады, зарытые в IX в. на севере Восточной Европы, могли быть связаны с «варяжской» данью — новейшие исследования подтверждают и допол­няют это предположение. Но та же исследовательница обратила внима­ние и на особую группу кладов в земле вятичей, на Верхней Оке, зары­тых в конце IX — начале X в.: в кладах сочетаются восточные монеты, славянские и салтовские (хазарские) украшения. Олег не подчинил се­бе вятичей, но борьба русских князей с Хазарией, очевидно, ощущалась в этом регионе: клады этого времени найдены и в землях радимичей и северян. Наконец, американский нумизмат Т. Нунен [1985, 41—50] по­казал, что в последней четверти IX в. приток монет в Восточную Европу резко сокращается, наступает первый кризис в поступлении восточного серебра; при этом кризис не связан с сокращением эмиссии в Халифа­те — доступ серебра в Восточную Европу был искусственно приостанов­лен. Приток монет возобновляется в начале X в., когда серебро идет через Волжско-Камскую Болгарию из державы Саманидов в обход Ха-

Русь и народы Восточной Европы в IX—X веке 281

з арского каганата. Не менее показательно, что тогда же, не ранее пер­вой четверти X в., первые клады дирхемов появляются в самом Киеве: в IX в. Среднее Поднепровье оказывалось вне сферы русской восточной торговли.

Тем временем Олег активизирует византийскую политику и за­ключает (после похода) выгодный торговый договор 911 г. Возможно, легендарный поход Олега на Царьград 907 г. способствовал улучше­нию русско-хазарских отношений: во всяком случае, именно после 907 г. (между 909 и 914 гг.) хазары пропустили русь в грабительский поход на Каспий, против своих мусульманских противников. Это предприя­тие сильнейшим образом напоминало морские набеги викингов на За­паде: разграбив побережье Каспия, русы укрылись на близлежащих островах, и неопытные в морских сражениях местные жители были перебиты, когда попытались на своих лодках сразиться с русами [Ми-норский 1962, 200 и сл.]. Исследователи (А. Е. Пресняков, М. И. Арта­монов, А. П. Новосельцев, Г. С. Лебедев и др.) давно обратили внимание на взаимосвязь восточных и византийских походов руси — к X в. Рус­ское государство включается в геополитическую систему Евразии. При этом положение руси «меж двух огней» и, одновременно, объектов эк­спансии — Хазарии и Византии, — естественно, не могло быть стабиль­ным: после (инспирированного Хазарией?) похода на Каспий каган получил свою часть добычи, но возвращающаяся русь была перебита мусульманской (хорезмийской) гвардией кагана (которую поддержали и итильские христиане); остатки отступавшего по берегу Волги войска были добиты буртасами и болгарами-мусульманами. Так или иначе, тра­диционный путь, которым направлялся в Восточную Европу поток во­сточного серебра, — через Кавказ и Хазарию — не был восстановлен.

Соответствие данных нумизматики летописному рассказу чрезвы­чайно важно не только для понимания русско-хазарских отношений и международных отношений в Европе в целом. Оно свидетельствует также об относительной точности летописных датировок: дело в том, что древ­нейшие летописные известия, согласно византийской хронографичес­кой традиции, не были разбиты на погодные записи — эту разбивку устанавливали, опираясь на византийский хронограф, а затем и на до­говоры с греками, составители и редакторы Начального свода и «Повес­ти временных лет». Эти даты не могли не быть условными. Опорной датой являлся договор 911 г. Возможно даже, что летописец учитывал в качестве основания для летописной хронологии византийскую тради­цию заключения мирного договора на 30 лет (ср. поход Олега на Киев в 882 г., договор с греками в 911/912 г., следующий поход на греков Игоря в 941 г., договор Святослава в 971 г.), но в целом время вторже­ния руси в сферу влияния Хазарского каганата (определенное летопис­цем) и блокада хазарами русской торговли совпадают.

282 Глава XI

Т ем не менее именно летописная трактовка этого периода русско-хазарских и русско-византийских отношений подверглась сомнению, что способствовало появлению в историографии целого цикла интерпрета­ций тех событий, которые происходили в Киеве и на юге Руси, расходя­щихся с летописью. Основой для сомнений в достоверности летописной истории послужило, собственно говоря, совпадение имен князя Олега и загадочного правителя Руси Хлгу, упомянутого в Кембриджском (ев-рейско-хазарском) документе X в. Деятельность этого правителя (мэлэк, «царь») относилась к царствованию Романа I Лакапина (920—944 гг.). — Роман и спровоцировал нападение руси на хазарские города в Север­ном Причерноморье. Но Хлгу был разбит хазарским военачальником Песахом, который, в свою очередь, направил русь на Константинополь, где Хлгу был разбит окончательно, бежал за море (в Персию?) с остатка­ми войска и там погиб.

Само по себе совпадение имен ни о чем не говорит: имена Олег (как и скандинавское Хельги) были распространены (часто одновремен­но) и в русских, и в скандинавских княжеских родах. О том, что у руси при Олеге и Игоре было несколько князей «архонтов» (как их именова­ли греки), свидетельствует и текст договора 911 г., и сведения, сообщае­мые Константином Багрянородным: власть на Руси в домонгольскую эпоху принадлежала княжескому роду в целом, и имена скандинавско­го происхождения, в том числе Олег, Игорь и (реже) Рюрик оставались популярными в княжеской среде.

Но ориентация на поиск «совпадений» отдельных имен или из­вестий (ср. упомянутые поиски «исконной руси» лишь на основе слу­чайных созвучий) приводит к запутыванию ситуации. Дело в том, что в Новородской Первой летописи, лишь отчасти отражающей, как уже го­ворилось, Начальный свод, поход Олега на Царьград отнесен к 922 г., что «совпадает» с царствованием Романа I. Но на этом совпадения кончают-ся: поход Олега изображен победоносным, неудачный поход на Царьград при Романе и по русским, и по греческим источникам совершил Игорь (и было это в 941 г.); отношения Руси и Византии в 920-е гг. были мирными [История Византии, т. 2, 231]. Хотя А. А. Шахматов давно объяснил происхождение ошибки в датах Новгородской Первой лето­писи, магия совпадений не дает покоя некоторым исследователям и заставляет их игнорировать прямые указания источников. Так, О. При-цак в последних работах (вслед за В. А. Пархоменко) передатирует кня­жение Олега и Игоря: первый правит в 920-е гг., последний захватывает Киев лишь в 930-е гг., причем приходит с юга из мифической Боспорской Руси, которая и оказывается базой для подходов к Византии.

Эти построения неприемлемы не только потому, что Боспор Ким­мерийский (да и пресловутая «изначальная» Тмутараканская Русь) как предполагаемая база Игоря — результат неверного чтения «Истории» Льва Диакона: разбитый Игорь отступил в 941 г. не на Киммерийский

Русь и народы Восточной Европы в IX—X веке 283

Боспор, а в направлении Боспора (как показал еще П. О. Карышков-ский: [1960, 42]). Дело в том, что эти попытки вынесения «базы» руси за пределы собственно Русской земли игнорируют важнейшие данные и русских, и византийских источников о славяно-русских отношениях, о формировании Русского государства. Мы видели, что «Повесть времен­ных лет» характеризует эти отношения как установление дани («ряд» Рюрика и «устав» Олега), которую славяне платят руси. Олег изображает­ся освободителем славян от хазарской дани. Однако этим русско-сла­вянские отношения не ограничиваются: славянские племена (как и «чуд­ские») участвуют в войске Олега, идущего на Киев, а затем и на Царьград; в описании похода различаются русь как княжеская дружина и словене как рядовое войско, хотя уже в Киеве входившие в состав княжеской дружины варяги и словене именовались русью. Походы на Царьград были общегосударственным предприятием Русской земли в самом широком смысле слова.

Равным образом и внешними наблюдателями — греками и болга­рами — разноплеменное войско русских князей в походе именуется просто «русью». Так, Игорь после неудачного похода 941 г. призывает идти на греков варягов из-за моря: здесь впервые русь и варяги разли­чаются как княжеская дружина и наемники. Князь совокупляет «вои многи, варяги, русь, и поляны, словени и кривичи, и теверьце (тиверцы), и печенеги наа» — но болгары сообщают грекам об этом войске: «Идуть Русь, и наяли суть к собе печенеги». Имя Русь распространяется, таким образом, на варяжско-славянское войско, участвующее в общегосудар­ственном военном — дружинном («русском») — предприятии.

В княжение Игоря летопись существенно дополняется сведениями трактата Константина Багрянородного «Об управлении империей». Со­ставленный в середине X в., трактат описывает в 9 главе ситуацию на Руси (Росии) в княжение Игоря. Ежегодно весной русь (росы) собирает ладьи-однодеревки, которые приводят на Днепр и продают славяне из Новгорода, Смоленска, Любеча, Чернигова и Вышгорода. Однодеревки сходятся в крепости Киева, называемой Самватас (видимо, еврейско-хазарский ойконим, связанный с почитанием субботы); в июне росы по Днепру отправляются в Византию. Зимой «все росы» (ср. «всю русь» — княжескую дружину в легенде о призвании варягов) выходят со свои­ми архонтами из Киева в полюдье и кормятся у славянских племен — древлян, дреговичей, кривичей, северян и других. Славяне названы Кон­стантином «пактиотами» — данниками — 78росов, но из текста видно, что речь идет не только о дани (кормлении), но и об «обмене услуга­ми» — продаже однодеревок. Так или иначе даннические отношения — «пакт» — и во времена Игоря основывались, судя по всему, на договоре. Нарушение этого договора привело к гибели Игоря в 945 г.: древляне, с которых князь дважды хотел собрать дань, восстали и казнили Игоря (по летописи, они назвали князя «волком», — традиционное название

284 Глава XI

преступника у многих европейских народов — см. [Петрухин 1995, 143 и ел.])- Прав был Б. А. Рыбаков [1982, 319 и сл.], непосредственно свя­завший внешние — торговые и военные — предприятия Руси в X в. с внутригосударственной системой полюдья: без этой базы никакие по­ходы не были бы возможны. Тот же автор обратил внимание на связь списка городов, откуда приходили к росам однодеревки, с перечнем сла­вянских племен-пактиотов: Смоленск — центр кривичей, Чернигов (и Любеч) — город северян. Норманны, считал Б. А. Рыбаков, не смогли овладеть славянскими городами (за исключением Киева, захваченного на короткий срок Олегом): недаром Олег останавливается перед захва­том не в самом городе, а на урочище Угорском, к югу от Киева, прики­дывается купцом — «подугорским гостем». Под Смоленском, поворот­ным пунктом полюдья, маршрут которого реконструирован Рыбаковым, расположен крупнейший древнерусский курганный некрополь и посе­ление, которые этот исследователь считал остатками дружинного «лаге­ря-города», — Гнездово. Хотя соотношение Гнездова и Смоленска (в котором известны лишь единичные находки X в.) дискутируется, в це­лом ситуация на Руси в X в. действительно характеризуется определен­ным «дуализмом» дружинных и городских центров: Новгород в X в. сосуществует с соседним Городищем — древней резиденцией русских князей, под Черниговом располагается относительно небольшое, но яр­кое по культуре поселение (и некрополь) в Шестовице; в Верхнем По­волжье некрополи и поселения с «дружинными древностями» распола­гаются в непосредственной близости от Волги (вокруг будущего Ярославля), в отличие от городов — Ростова и Суздаля, стоящих «в глу­бинке», на ответвлениях Волжского торгового пути.

Все эти некрополи и поселения, расцвет которых приходится на середину — вторую половину X в., объединяются характерными этно­культурными чертами: 1) они развиваются под сильнейшим воздей­ствием скандинавской культуры эпохи викингов: практикуется харак­терный обряд сожжения в ладье (или с использованием ладейных досок для погребального костра), ношение скандинавских амулетов, в том числе железные гривны с привесками в виде молоточков — символов громо­вержца Тора, о присутствии скандинавских женщин свидетельствует их убор — парные овальные фибулы с роскошным орнаментом; «мест­ные» традиции в их быте связаны по преимуществу с керамическим производством, домостроительством, некоторыми деталями костюма, об­щими для всей Восточной Европы; 2) наиболее яркие, прежде всего по­гребальные, комплексы, содержащие наборы вооружения, со сложным обрядом и т. п. свидетельствуют о принадлежности социальных верхов, обитавших на перечисленных поселениях, к дружине; 3) связи указан­ных памятников не замыкаются на Скандинавии — они ориентированы и на Восток в самом широком смысле (находки арабских и византий­ских монет и других предметов импорта сочетаются с салтовской — «ха-

Русь и народы Восточной Европы в IX—X веке 285

Скандинавские древности в Восточной Европе (Древняя Русь. С. 405)

зарской» — ременной гарнитурой, предметами вооружения и даже обря­дами, характерными для степняков (о чем специально — ниже); 4) нако­нец, связи этих памятников направлены отнюдь не только вовне — они имеют достаточно отчетливый внутригосударственный, внутрирусский характер.

286 Глава XI

Самые большие курганы Гнездова, с характерными для Скандина­вии обрядами сожжения в ладье — важнейшим ритуальным и социаль­ным символом руси-«гребцов», имеют ближайшие аналогии не только на севере Европы, но и в Чернигове, где при сооружении таких же боль­ших курганов практиковался идентичный обряд погребального пира вокруг ритуальных котлов. Территории кривичей (где расположено Гнез-дово) и северян (Чернигов) были объединены системой полюдья — оче­видно, что и представители дружинных верхов, контролирующих сбор дани, были связаны едиными традициями, а возможно, и родством. Ве­роятно, эти монументальные насыпи принадлежали тем «архонтам» — представителям княжеского рода, к которым относился и Вещий Олег, и Хлгу Кембриджского документа. Эти связи усиливаются с распрост­ранением дружинного обряда ингумации в камерных гробницах: он характерен для некрополя самого Киева, Шестовицы и вообще Черни-говщины, а в последние годы камерные гробницы открыты также в Гнездове и Тимереве (Верхнее Поволжье), во Пскове и др. пунктах. Воз­никновение самого обряда возводят к норманнам — недаром древней­шая камерная гробница на Руси (конец IX в.) открыта в Ладоге, глав­ных «воротах» Варяжского моря, — но развивается он под воздействием восточноевропейских традиций и распространяется во второй полови­не X в.: гнездовские и тимеревские камеры датируются 70-ми гг. В Среднем Поднепровье ареал камерных гробниц совпадает с территорией Русской земли, подвластной киевским князьям со времен Олега.

Перечисленные древнерусские памятники X в. интерпретируются по-разному: одни («норманисты») считают их свидетельством сканди­навской колонизации, другие — «местными» торговыми центрами. Присутствие на этих поселениях дружинников скандинавского проис­хождения — руси — заставляет внимательнее отнестись к данным ау­тентичных источников X в., прежде всего трактата Константина Багря­нородного: в середине X в. «росы» еще сохраняли скандинавскую лексику (судя по противопоставлению «росских» и «славянских» названий днеп­ровских порогов). Эти памятники, таким образом, могли быть связаны с деятельностью дружины «росов» — руси. Наиболее очевидными эти связи становятся с распространением камерных гробниц, после того как общерусское полюдье претерпевает кризис (восстание древлян и казнь Игоря). Последующие события позволяют прояснить основные функ­ции «дружинных» поселений.

Вдова Игоря Ольга расправляется с древлянами, но после этого проводит реформу — устанавливает фиксированную дань и систему погостов — пунктов, куда свозится дань. В эпоху Ольги, по данным археологии, действительно расширяется сеть поселений, которые можно отождествить с погостами, и упрочивается связь старых дружинных «ста­нов» с Киевом. Об этой связи свидетельствует, в частности, характерная трансформация обряда погребения в камере: традиционным для Скан-

Русь и народы Восточной Европы в IX—X веке 287

динавии было размещение коня в ногах погребенного, но в ряде ком­плексов Киева, Черниговщины и Гнездова кони помещены сбоку, как было принято на юге, у кочевников.

О связи русской (и шире — русско-«варяжской») дружинной куль­туры с кочевым миром уже говорилось — салтовские поясные наборы, упряжь, некоторые виды вооружения были заимствованы на Руси и восприняты (при ее посредстве) в Скандинавии. Но влияния в обрядо­вой сфере не могли быть чисто «внешними»: об этом свидетельствует, в частности, обряд и инвентарь самого большого русского кургана — Чер­ной могилы в Чернигове. Этот курган датируется 60-ми гг. X в., време­нем князя Святослава; о его принадлежности знатному русскому дру­жиннику скандинавского происхождения свидетельствуют: ладейные заклепки — остатки ладьи, в которой было совершено сожжение, — и упомянутый ритуальный котел, и расчищенная недавно статуэтка скан­динавского сидячего божка, и т. п. Однако замечательные (и древней­шие) памятники русского прикладного искусства — оковки питьевых рогов — говорят о «восточном» влиянии. Особенно показателен мотив состязания двух лучников — простоволосого и с волосами, заплетенны­ми в косу: мотив, видимо, связан с сюжетом борьбы за власть «священ­ного царя» — кагана (см. [Петрухин 1995, 170 и сл.]). Питьевые рога входили в комплекс, связанный с погребальным пиром, — располага­лись под двумя кольчугами и шлемами рядом с котлом и бронзовым идольчиком: по ритуалу этот комплекс можно было бы считать «ва­ряжским». Но сам комплекс был помещен не на кострище, где была совершена кремация, а на вершине первичной насыпи (накрытой при досыпке кургана глиняной «шапкой») — ритуал, свойственный именно черниговским курганам. Кроме того, на самом кострище прочее ору­жие — 2 (или 3) меча, 2 копья, сабля и др., конская упряжь — были сложены в груду — ритуал, не свойственный норманнам, но известный по другим большим черниговским курганам — Гульбищу и кургану «княжны Черны» (где груды вооружения помещались на вершине пер­вичной насыпи). П. Н. Третьяков указал на аналогии этим ритуалам в салтовских древностях и более ранних (упомянутых выше) памятни­ках типа комплекса у с. Вознесенка. Уже говорилось, что для культуры правящих верхов в ранних государствах характерна была тенденция к этнокультурному синтезу «усваиваемых» этим государством традиций.

Представляется, что дело здесь не просто в традиционной полиэтничности дружинной культуры. В сооружении больших курганов долж­ны были принимать участие многие жители Чернигова, но очевидно, что и к совершению ритуалов были допущены не только собственно рус­ские дружинники: обряды с оружием совершали люди, знакомые с салтовскими (хазарскими) обычаями и, видимо, считавшие их «своими». То же обстоятельство следует иметь в виду и при интерпретации обряд­ности камерных гробниц с конями, расположенных в соответствии с

288 Глава XI

кочевническими обычаями на юге Руси и в Гнездове (в последних рабо­тах исследователи Гнездова предполагают присутствие там выходцев из Хазарии [Авдусин, Пушкина 1982]). Выходцы из Хазарии и, шире, кочевого мира степей (в IX—X вв. это венгры и печенеги), очевидно, наряду с норманнами входили в русскую дружину и принимали учас­тие в формировании ее культуры (об этом свидетельствуют и данные антропологии — [Алексеева 1974]).

Собственно говоря, присутствие выходцев из Хазарии в южнорус­ских городах — факт вполне естественный и подтверждаемый письмен­ными источниками. Характерно упоминавшееся письмо X в. из Киева, написанное на еврейском языке членами еврейско-хазарской общины и имевшее «резолюцию» хазарского чиновника (?), проставленную тюрк­скими рунами: среди подписавших письмо поручителей были люди с традиционными еврейскими именами (Авраам, Исаак и др.), но были и носители имен явно нееврейского происхождения. Среди них есть та­кие парадоксальные сочетания, как Гостята Киабар бен Коген и Иуда по прозвищу Северята. О. Прицак усматривал и в словах Гостята и Северята тюркско-хазарские имена, однако А. Торпусман обоснованно видит в них славянские имена. Получается, что в первом случае Гостя­та происходил из тюркского племени каваров и вместе с тем относил себя к жреческому иудейскому роду когенов (что, с точки зрения орто­доксального иудаизма, невозможно, ибо когены были практически эндо­гамной «кастой» и не смешивались с выходцами из иноэтничной среды, даже если те были иудеями по вероисповеданию). Не менее интересно и прозвище Иуды Северята, отсылающее к славянскому племени северян, плативших дань хазарам. В целом антропонимия киевского письма характерна для быта иудейских общин в иноэтничной среде — евреи быстро переходили на язык окружающего населения и воспринимали некоторые его обычаи, в том числе имена; тот же процесс аккультура­ции был характерен для иудейских общин в городах Северного Причер­номорья (ср. в главе V); в этот процесс аккультурации были вовлечены, видимо, и хазары иудейского вероисповедания, жившие в Киеве [ср. Голб, Прицак 1997, 31 и сл.].

В самой летописи при описании договора Игоря с греками (944 г.) упомянуты «Козаре» — видимо, квартал в древнем Киеве (носившем также «иудейское» название Самватас, напоминающий еврейские имена на античном Боспоре), где располагалась и христианская община — «мнози бо беша варязи христеяни» [ПВЛ, I, 39], что непосредственно напоминает этноконфессиональную ситуацию в Итиле — столице Ха­зарии. Нет ничего удивительного, что и в Чернигове, центре Северской земли, платившей, как и Полянский Киев, дань хазарам, было хазарское (салтовское) население. Существенно, во-первых, что это население при­нимало участие в ритуалах господствующего слоя Руси, — а господ­ствующий слой воспринимал «хазарские ритуалы» (причем, очевидно,

Русь и народы Восточной Европы в IX—X веке 289

ритуалы «царские» — напомним о претензиях русских князей на титул кагана). Во-вторых, присутствие в Чернигове выходцев из Хаза­рии, видимо, объясняет не только этнокультурную, но и политическую ситуацию в северянской земле: дело в том, что, несмотря на очевидное господство в Чернигове русской дружины, подвластной киевскому князю, в 16 км к юго-западу от города (в киевском направлении) по Десне расположен погост в Шестовице — дополнительный контрольный пункт возле центра Северской земли.

Как уже говорилось, камерные гробницы русских дружинников X в. располагаются точно в пределах Русской земли, занятой некогда волынцевской культурой. Погребальные памятники дружины «отмеча­ли» центры и границы формирующегося княжеского домена. Показа­тельно в связи с этим, что собственно хазарские «дружинные» памятни­ки в Среднем Поднепровье (Вознесенка и др.) располагались вне будущей Русской земли, в степи, а не на территориях плативших хаза­рам дань славян.

С установлением контроля Руси над средним Поднепровьем ее соперничество с Хазарией продолжалось. После упомянутого разгрома Хлгу, по утверждению Кембриджского документа, Русь попала «под власть хазар». Следует помнить, что, с точки зрения правителей «кочевых империй», народ, потерпевший военное поражение, считался зависимым от победителей: историческая реальность была далека от этих амбиций, хотя один из представителей русского княжеского рода вынужден был подчиниться хазарам. О. Прицак склонен относить это известие к 20-м гг. X в., но оснований для пересмотра летописной истории нет: двойная неудача руси в Византии и на Каспии произошла в 40-е гг. при Игоре. Неясно, был ли поход Хлгу на мусульманские княжества Каспия ин­спирирован Хазарией, но существенно, что в походе, по данным сирий­ского автора XIII в. Бар Гебрея, наряду с русью принимали участие аскалиба (славяне), аланы и лезгины. А. П. Новосельцев [1988, 63] пред­полагает, что русь выступала в союзе с народами Северного Кавказа: уже говорилось, что аланы составляли значительную часть населения Хазарии и обитали не только на Северном Кавказе, но и в лесостепи, на Дону и Северском Донце — им приписывается лесостепной вариант салтовской культуры; здесь практиковался и известный в Северской земле обычай складывания оружия и упряжи в груду. Само название славянского племени северяне (ср. Северский Донец и т. п.), очевидно, имеет иранское происхождение. Черниговская (Северская) земля в XI и даже в XII в. сохраняла традиционные связи с Хазарией (ср. поход Игоря, князя Новгород-Северского, с целью «поискати града Тьмутороканя») и Северным Кавказом. Но неудачи походов 40-х гг. X в., видимо, давали повод хазарам считать Русь покорной их власти.

Тем временем Ольга, дав фиксированные «уроки и уставы» под­властным славянским племенам, как и Олег, активизирует византий-

290 Глава XI

скую политику, принимает крещение (в Царьграде?). В русле провизантийской политики действует первоначально и Святослав, что, очевидно, развязывает ему руки на Востоке. А. Н. Сахаров [1982, 69—97] отмечает, что в 964 г., когда русский вспомогательный отряд (в соответствии с договором 944 г.) сражается на стороне греков в Сицилии, Святослав идет в поход на вятичей — последнее славянское племя, остающееся под властью Хазарии. Археологическими свидетельствами его похода считаются следы пожаров на городище Горналь на р. Псел (окраинное роменское городище за пределами «Русской земли») и на городище у с. Супруты на р. Упе, притоке Оки [Шинаков 1987; Изюмова 1989, 213]. Супруты — вятичский центр, с IX в. связанный, судя по находкам кла­дов и отдельных вещей, как с Хазарией, так и с Севером Европы. Салтовские вещи обнаружены и на городище Горналь. Выше по р. Псел появляется некрополь конца Х—XI вв. с дружинными курганами в Гочеве [Алешковский 1960, 83, 85, 89].

Понимание последующих событий во многом зависит от чтения летописи. Как уже говорилось, разбивка начального текста на погодные записи проводилась в несколько этапов, часто искусственно: ранние из­вестия записывались в хронографической манере, когда под одним го­дом помещались события нескольких лет. Так и с первым походом Святослава: под 964 г. сначала описан характер князя, затем сразу поход. «Иде на Оку и на Волгу, и налезе вятичи и рече вятичем: «Кому дань даете?» Они же реша: «Козаром»... (965 г.) Иде Святослав на козары; слышавше же козари изидоша противу с князем своим каганом... одоле Святослав козаром и град их (и) Белу Вежу взя. И ясы победи и касогы (966 г.). Вятичи победи Святослав и дань на них възложи». При разбивке на годы получается, что Святослав совершал ежегодные похо­ды. Но уже из зачина, где говорится, что князь пошел на Оку и Волгу, ясно, что имеется в виду один поход — на Волге жили булгары и хаза­ры, а не вятичи. Узнав о том, что вятичи подчинены хазарам, князь двинулся на Волгу на хазар и там сразился с самим каганом, взял их град (столицу Итиль?) и Белую Вежу (Саркел — уже на Дону!), победив ясов — аланов Северного Кавказа и касогов. В Ипатьевском списке добавлено, что князь «приде к Киеву», в Новгородской первой летопи­си — что Святослав «приводе» (подчинил) к Киеву ясов и касогов; ви­димо, тогда под власть Киева попала Тмутаракань. Разгрому, судя по всему, подвергся домен кагана — «кочевье», описанное в письме царя Иосифа, с Саркелом на западном рубеже и Итилем (Атил) — зимови­щем [Плетнева 1986, 49—50]. Стало быть, князь совершил, по летописи, круговой поход по владениям хазар — в почти полном соответствии с цитированным письмом царя Иосифа, пройдя с нижней Волги на Дон, и вернулся в Киев [ср. Артамонов 1962, 426—428]. Появлению последую­щей записи под 966 г. о втором походе Святослава на вятичей мы обя­заны также позднейшей разбивке текста Начального свода. Очевидно,

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 291

поход, приведший к покорению вятичей — завершению дела, начатого, по летописи, при Рюрике и Олеге, — и разгрому Хазарии, был единым предприятием.

Нет оснований вслед за А. А. Шахматовым переиначивать марш­рут Святослава, направляя князя не по Оке, а сразу на нижнюю Волгу: Ибн Хаукаль, описавший разгром каганата русью, подтверждает лето­писный маршрут — ар-рус опустошили скачала город Болгар, землю буртасов, а затем другие города и Атил (Итиль). Тот же автор говорит, что русь отправилась «сразу после этого в страну ар-Рум (Византию) и ал-Андалус». Вряд ли здесь он мог путать Болгарию Волжско-Камскую и Дунайскую — последовательность военных действий руси у него сов­падает с летописной и, что не менее важно, с данными письма царя Иоси­фа: маршрут Святослава повторяет описание царем своих владений в Восточной Европе. Не вполне совпадает хронология у Ибн Хаукаля и летописца, но в летописи она условна (и вторична), а у Ибн Хаукаля (согласно тому же Бартольду) относительна: разгром Хазарии и поход на Рум он относит к 358 году хиджры (ноябрь 968 — ноябрь 969 г.), по византийским источникам, Святослав появился на Дунае в августе 968 г. (а не в 967, как в летописи). В 969 г. князь не мог пойти на Хазарию, так как в июле—августе был уже в Болгарии (летопись при разбивке на­чального текста на даты отнесла этот поход к 970 г.), а до того он отго­нял осадивших Киев печенегов.

Уже славянское имя князя — Святослав, — равно как и отсут­ствие в описании (как в византийском, так и в летописном) его войска, противопоставления руси («росов») и славян свидетельствуют, наряду с данными археологии, об интеграции руси в восточнославянское общест­во. При этом характерно летописное описание * кочевнического» быта князя в походах: в походах князь «воз по собе не возяше, ни котьла, ни мяс варя, но потонку изрезав конину ли, зверину ли или говядину на углех испек ядяше, ни шатра имяше, но подъклад постлав и седло в головах» [ПВЛ, ч. 1, 46]. О руси уже нельзя сказать словами автора начала Х в. Ибн Русте, что русы «на коне смелости не проявляют, и все свои набеги и походы совершают на кораблях» [Новосельцев 1965, 398] — для решения стратегических военных задач необходимо было приме­нять разнообразную тактику. Сам облик князя с прядью волос — осе­ледцем на бритом черепе и серьгой в ухе (описанный у Льва Диакона) свидетельствует о восприятии князем (и дружиной) традиций степняков.

Во второй половине Х в. Русь — государство в Восточной Европе, стремящееся унаследовать и расширить власть своих предшественни­ков: двойная цель внешней политики Святослава — утверждение на Дунае, официальной границе Византии (одна из парадигм русской госу­дарственной истории), и устранение главного соперника на Востоке — Хазарского каганата, — как видим, превышала задачи объединения вос­точнославянских земель. Варяги привлекались русскими князьями