294 Глава XI

83]. Сеть погостов отмирает, княжеская власть упрочивается непосред­ственно в русских городах, где продолжаются интенсивные процессы этнокультурного синтеза, «заданные» уже самими функциями этих по­селений, как административных, торговых и ремесленных центров. Уже говорилось о том, что Киев и Новгород возникли на пограничье разных племенных зон и развивались на главном международном пути Руси — пути из варяг в греки. Естественной была изначальная разноэтничность населения южнорусских городов — не только Киева (с урочищами Ко-заре. Угорское и т. п.), но и Чернигова, не говоря уже о захваченных хазарских Белой Веже и Тмутаракани. Та же полиэтничность была присуща и населению земель и городов, которые оказались в зоне древ­нерусской колонизации IX—Х вв., в том числе Ростова, Белоозера и, видимо. Мурома. Формирующаяся в Х в. единая древнерусская город­ская культура способствовала быстрой аккультурации иноэтничных групп в городских центрах и ассимиляции малочисленного финского населения городской округи — мери, веси, муромы, практически не упо­минаемых в источниках после Х в.

«Базисному» социально-экономическому (и политическому) аспекту развития древнерусской культуры— утверждению княжеской власти в городах — соответствовали перемены в духовной жизни общества, завершившиеся крещением Руси. Однако перед крещением Владимир совершает попытку «реформировать» язычество. Утвердившись в Кие­ве и выяснив отношения с варягами, Владимир учреждает «пантеон»:

«постави кумиры на холму [...] Перуна [...] и Хърса, Дажьбога и Стрибога и Симаргла и Мокошь» [ПВЛ, т. I, 56]. Исследователи давно обратили внимание на то, что в пантеоне нет «варяжских» божеств: «варяжская» русь, судя по договорам с греками начиная с Олега, клялась славянским Перуном по «русскому закону». Де.до здесь не только в известной вос­приимчивости викингов к местным культам, но и во вполне определен­ной ориентации на славянские обычаи и язык, необходимые в отноше­ниях с Византией и Халифатом (ср. данные Ибн Хордадбеха о том, что переводчиками ар-рус уже в IX в. были славяне). Обращает на себя вни­мание, особенно в последнее время, тот факт, что летописный список «Владимировых богов» лишь «окаймлен» собственно славянскими бо­жествами (Перун и Мокошь), прочие же, по наблюдениям В. Н. Топоро­ва [1995, 508 и сл.] и других исследователей, относятся к иранским (Хоре) или могут рассматриваться как славянские «кальки» с индои­ранского (ср. также давнее сопоставление Симаргла с иранским Сэн-мурвом). В этом нет ничего удивительного: иранский этнокультурный компонент (как уже говорилось) был достаточно силен и в самом Киеве, и в Северской земле, и в салтовской культуре; собственно хазарская культура также развивалась под сильнейшим воздействием иранской традиции; происхождение самого имени Ашина, искусство, восходящее

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 295

к сасанидскому (а некоторые мотивы — к древнеиранскому и скифско­му) и т. д. указывают на вековое воздействие иранской цивилизации. Включение в древнерусский пантеон иранских (славяно-иранских) бо­жеств связано с этим воздействием, не в последнюю очередь — с хазар­ским наследием: под контролем Руси оставались Саркел — Белая Ве­жа и Тмутаракань, — там князь посадил своего сына Мстислава.

Этот «тмутараканский» (хазарский) фактор играл некоторую роль в истории Руси и в XI в. (и, судя по «Слову о полку Игореве», в XII в.): во время усобиц после смерти Владимира Мстислав приходил с дружи­ной из хазар и касогов на Ярослава, тот с призванными из-за моря варягами потерпел поражение, но Мстислав уступил Киев «старейше­му», а сам обосновался в Чернигове. Русская земля была поделена «по Днепру», что, видимо, также было обусловлено хазарским наследием, но сами хазары превратились из внешнего во «внутригосударственный» фактор. Последний раз они упомянуты в ПВЛ под 1089 г. — князь Олег расправился с ними в Тмутаракани.

Активная роль варягов, по летописи, завершилась еще ранее: в 1043 г. был совершен последний поход на Царьград. В дружине Влади­мира Ярославича были варяги, но они — и их цели — уже противопо­ставлены руси: русь хочет (как обычно) заключить выгодный мирный договор, остановившись на Дунае, варяги — грабить Царьград. Поход кончается неудачно из-за алчности варягов, они становятся «чужими», их интересы — враждебными Руси.

СОЦИАЛЬНАЯ ЛЕКСИКА И ЭТНИЧЕСКИЕ СВЯЗИ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА

Снижение роли экзогенных факторов — варяжского и хазарско­го — в процессе становления и усиления Русского государства естест­венно. Противоестественно, однако, стремление принизить эту роль на ранних этапах становления русской государственности. Договорные от­ношения славян и руси, равно как и «хазарское наследие» на юге Руси стали важнейшими структурообразующими факторами формирования русского государства. Славяно-варяжский (В. Т. Пашуто) и славяно­хазарский синтез осуществлялись на восточнославянской почве, осно­вой государственности стали восточнославянские города, но структура господствующего слоя, прежде всего княжеской дружины, навсегда за­печатлела следы синтеза. Дружинное название русь распространяется на территорию всего государства; княжеским доменом — Русской зем­лей в узком смысле — становится территория, с которой брали дань хазары. Правители государства — включая Владимира Святого и Яро­слава Мудрого — наряду с праславянским титулом князь носили титул

296 Глава XI

каган. В дружинной лексике также чередуются славянские, тюркские и скандинавские термины как этнокультурные элементы в материаль­ной культуре.

Более того, эта традиция получила специфически русское развитие в дружинной среде, как в сфере обряда (в том числе погребального, с формированием специфически русских восточноевропейских ритуалов), так и в собственно социальной сфере. Так, слово варяг, обозначавшее скандинава, принятого на службу по договору, возникло, очевидно, в древ­нерусской скандинавоязычной среде — среди собственно руси: Игорь, по летописи, впервые призвал варягов на помощь после неудачного по­хода руси на греков в 941 г. Видимо, с этого времени словом варяг стали обозначать на Руси скандинавов вообще, в отличие от собственно руси, дружины русского князя, имеющей скандинавское происхождение [Мель­никова, Петру хин 1994].

Одновременно договорные отношения со славянами, участие в сла­вянской системе полюдья, кормления, «гощения» на погостах не могли не воздействовать на собственно дружинную лексику руси и должны были привести к раннему восприятию славянской социальной терми­нологии, отраженной, в частности, в летописи. В тексте самой легенды о призвании князей Новгородской первой летописи слова вся русь заме­нены словами дружина много; замена могла быть поздней (относиться ко времени составления Новгородской летописи), но восприятие самого термина, судя по традиционному мотиву совещания князя (Игоря, Свято­слава и т. д.) со своей дружиной, могло быть достаточно ранним. Дру­жинники Олега, носящие скандинавские имена, но клянущиеся по рус­скому закону Перуном и Волосом, названы в этом правовом тексте мужами. Ранее, под 882 г., говорится, что мужи Олега (варяги и словене) прозвались в Киеве русью. Мужами названы «слы и гостье» Игоря, за­ключавшие договор 944 г. В другом правовом тексте, связанном со сбором полюдья, «рекоша дружина Игореви: «Отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьем и порты, а мы нази. Пойди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы». И послуша их Игорь, иде в дерева в дань [...] и насиляше им и мужи его» [ПВЛ, ч. I, 39]. Здесь дружина князя Игоря названа мужами, дружинники воеводы Свенельда — отроками; это разли­чение, видимо, неслучайно: отроками именовались и дружинники вое­воды более позднего времени — Яня Вышатича. Но и сама лексика, выделение мужей и отроков в дружине, весьма архаична и свойственна славянской (праславянской) традиции [Иванов, Топоров 1984]. Нако­нец, в наиболее раннем летописном известии о руси, непосредственно примыкающем к легенде о призвании князей, говорится о том, что у Рюрика были «два мужа, не племени его, но боярина» (Аскольд и Дир — [ПВЛ, ч. I, 18]).

Само по себе это сопоставление муж (княжой муж)/боярин харак­терно для древнерусских источников [Ключевский, т. VI, 108—109; Львов

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 297

1975, 212; Свердлов 1983, 199—203]; от имени «великих князь и великих бояр» заключается договор 911 г. мужами Олега, «великий князь» Игорь «и князи и боляри его и людье вси рустии» упоминаются в преамбуле договора 944 г., «бояре и русь вся» — в договоре Святослава с греками 971 г. Насколько аутентичной можно считать эту договорную лексику и не зависела ли она от работы позднейших переводчиков договоров и т. п. [ср. Ловмянъский 1978; Заводская 1990]?

Само слово боярин, (болярин) — тюркское заимствование, при этом традиционное возведение его к болгарскому источнику не вполне удов­летворительно, слово имеет более широкие тюркские параллели [Фас-мер, т. 1, 203—204; Менгес 1979, 83-87; Львов 1975, 215— 217]. Когда оно могло быть воспринято славяно-русской средой? Наиболее очевидным тюркское влияние было при Святославе — об этом свидетельствует быт и даже внешний облик князя (тюркская прическа и т. п. в описании Льва Диакона и «Повести временных лет»): в эпоху Святослава широ­ко распространяются в дружинной среде и другие тюркские обычаи. Это естественно, ибо именно этот князь наиболее последовательно реа­лизовал давние претензии русских правителей на хазарское наследие, разгромив самый каганат. Но вместе с тем нельзя не напомнить, что русские князья восприняли титул хакан еще в IX в. — он сохранялся киевскими князьями вплоть до Ярослава Мудрого. Когда на протяже­нии первых двух столетий славяно-русско-тюркских контактов был вос­принят термин бояре для обозначения высшей знати, сказать трудно, но в систему социальной (дружинной) лексики он вписывается по край­ней мере в эпоху Святослава. Князь посылает к императору в качестве послов «лучших мужей», в тексте же договора говорится о «боярах и руси всей». Очевидно, что мужи — бояре (боляре) относятся к высшей, наиболее приближенной к князю старшей дружине, отроки — к млад­шей [Ключевский, т. VI, 108—109; Свердлов 1983, 44—48]. Такое разли­чение старшей и младшей частей, «мужей» и «отроков», в дружине русов проводится уже у Ибн Фадлана, видевшего эту дружину в Болга­рии на Волге в 920/921 г. [Калинина 1992].

В полном виде иерархия русской дружины описывается в летописи в связи с эпохой князя Владимира; князь «пакы творяше людем своим: по вся неделя устави на дворе в гридьнице пир творити и приходити боляром и гридем, и съцьскым, и десяцьскым, и нарочитым мужем» [ПВЛ, ч. I, 86].

В списке дружинников — «людей» Владимира представлены все этнокультурные компоненты, присущие древнерусской дружинной куль­туре: боляре; гридь — специализированный термин скандинавского про­исхождения, обозначающий именно боевую дружину, телохранителей князя [Фасмер, т. 1, 458; СлРЯ XI—XIV вв., вып. 2, 389]; сотские, десят­ские, нарочитые мужи — славянская терминология (имеющая и книж­ные параллели — ср. Заводская 1990). Б. Д. Греков заметил, что гридь