Глава VII 145

ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ СЛАВЯН И НАЧАЛО СЛАВЯНСКОЙ ИСТОРИИ

Первым русским историком, повествовавшим о происхождении и расселении славян, был Нестор — летописец конца XI—XII, монах Киево-Печерской лавры. В его сознании — сознании носителя библейской традиции всемирной истории — автохтонный миф был преодолен:

именно библейская картина мира, представление о трех сыновьях Ноя, Симе, Хаме и Иафете, как о единых предках всех народов («языков») позволяла Нестору включить славян в число тех 72 языков, которые разделились после вавилонского столпотворения. Пафосом этой карти­ны мира была не привязанность к племенной территории, а процесс расселения, активного освоения пространства, включенность во всемир­ную историю. Безусловно, и в этой картине мира должен был присут­ствовать свой «центр»: таковым для всемирной библейской истории стал Вавилон, для эпохи же расселения славян — Дунай, где «по мнозех временех» сели славяне и откуда стали расселяться дальше по Евро­пе, — а затем Киев, столица Древнерусского государства. Это уже не примитивный первобытный взгляд из глубин племенной территории, а определение места своего народа в ойкумене и во всемирной истории. Одновременно взгляд летописца, конечно, был взглядом «изнутри», взгля­дом русского славянина, смотревшего на мир с позиций славянского самосознания.

Естественно, что взгляд на древних славян со стороны, «извне», с позиций ученого наблюдателя, был существенно иным: раннесредневековые историки и писатели, свидетельствующие о первом появлении славян в VI в. н. э. — а именно тогда славяне появляются на Дунае, на границах Византии, — описывают их передвижения не как направлен­ные от центра к периферии, а наоборот, как направленные от края ойку­мены к границам цивилизации.

ВЕНЕТЫ, СКЛАВЕНЫ, АНТЫ. «СВОИ» И «ЧУЖИЕ»

Наиболее ясно представления о происхождении славян изложил готский историк VI в. Иордан. Земли, где живут славяне и другие наро­ды, он в соответствии с античной традицией именует Скифией. «От ис­тока реки Вистулы (Вислы. — В. П., Д. Р.) на огромных пространствах обитает многочисленное племя венетов. Хотя теперь их названия меняют­ся в зависимости от различных родов и мест обитания, преимущественно

146

они все же называются склавенами и антами». Склавены живут к западу от Днестра вплоть до Вислы на севере, «анты же, самые могуще­ственные из них, — от Днестра до Днепра, там, где Понтийское море делает дугу» [Свод, т. 1, 106—109; см. также хрестоматию в конце книги].

Казалось бы, Иордан дает готовую схему славянского этногенеза:

склавенами или склавинами средневековые авторы — и греческие и латинские — называли славян, анты в источниках VI — начала VII вв. также считались объединением славянских племен, и оба этих племен­ных союза составляют объединение венетов, известное где-то на Висле с античных времен — времен Плиния и Тацита, т. е. с начала н. э. Плиний и Тацит помещают венетов (или венедов) среди прочих народов края ойкумены, между которыми им были хорошо знакомы сарматы — наследники скифов в степях Европы — и германцы. Тацит свидетель­ствует о том, что по образу жизни венеты «скорее должны быть отнесе­ны к германцам, поскольку и дома строят, и носят большие щиты, и имеют преимущество в тренированности и быстроте пехоты — это все отличает их от сарматов, живущих в повозке и на коне» [Свод, т. 1, 39]. Из этого можно заключить, что венеты представляли собой особую этни­ческую общность — предков славян: к такому очевидному, на первый взгляд, заключению и пришла отечественная историография уже в эпо­ху становления исторической науки, начиная с М. В. Ломоносова, кото­рый писал о «дальней древности славенского народа», хотя и замечал, что само «имя славенское поздно достигло внешних писателей, и едва прежде Юстиниана великого», правившего в VI в. [Ломоносов 1766, II]. Но тот же Ломоносов заметил, что этноним венеты в античной тради­ции относился не только к жителям бассейна Вислы: ранее он прила­гался к жителям совершенно иного — Италийского — региона.

Действительно, имя венеты, венеды, энеты и т. п. восходит чуть ли не к временам Гомера и оказывается в античной традиции в целом столь же условным, сколь условными стали имена скифов и сарматов, обозначавших в позднеантичной и средневековой традиции разных жителей Восточной Европы. Можно лишь заключить, что этот традицион­ный для античной историографии этникон относился к народам, оби­тавшим к северу, за пределами собственно «античного» греко-римского мира. В период великой греческой колонизации так называлось ита­лийское племя на Адриатике, от которого сохранилось название города Венеция'; к тому же этникону восходит и название Вены — римской Виндобоны, известное уже 1 в. н. э., когда римские легионы продвину­лись на кельтские земли: там была создана провинция Норик, в VI в.

' Это средневековое построение дало жизнь и преднаучным «историческим» реконструкциям XVI—XVII вв., углубляющим историю славянства (венетов/ энетов) вплоть до времен Троянской войны и усматривающим в славянах осно­вателей Венеции (см. [Мыльников 1996, 88]).

147

заселенная славянами (о чем еще пойдет речь ниже). Венетами при Цезаре называли и кельтское население Бретани, а в III в. т. н. Певтингерова карта размещает венедов и венедов-сарматов к северу от Дуная (ср. [Свод, т. 1, 68—69] и обзор источников в кн.: [Милюков 1993, 229— 239], где автор все же настаивает на славянстве античных венетов) — этникон венеты стал «отодвигаться» к северу вместе с границами Рим­ской империи. Крайние ареалы, где сосредоточиваются топонимы с ос­новой вен-, вент-, отмечаются на Адриатике и в Прибалтике: таковы река Вента и г. Вентспилс на полуострове Курземе; еще Клавдий Птолемей называл Венетским залив «Сарматского океана» (Балтийского моря), а венды — жители Курземе — упоминаются в Ливонской хронике Ген­риха Латвийского (XIII в.). Эти ареалы располагались на крайних точ­ках Янтарного пути, соединявшего в I в. н. э. Прибалтику и Рим: иссле­дователи предполагают, что этникон венеты мог быть занесен в Прибалтику торговцами янтарем [ср. Щукин 1994, 224—227].

Дело здесь не просто в «механическом» перенесении знакомых названий на незнакомые народы — таков был научный метод древних и средневековых авторов: благодаря этому методу новые явления вклю­чались в традиционную картину мира, систематизировались и усваива­лись древней и средневековой цивилизацией. Можно считать образцом научной добросовестности античного историка ремарку Тацита о том, что он затрудняется отнести венетов к германцам или сарматам. Но образцом научного подхода следует признать и заключение Иордана:

когда в VI в. на Дунае, на границах цивилизованного мира, появились собственно славяне (склавины и анты), также не относящиеся ни к гер­манцам, ни к сарматам, историк, знакомый с античной традицией, мог с полным основанием соотнести их с венетами.

Этой добросовестной, но архаичной традиции следуют и многие со­временные авторы, готовые усматривать не только славян в венетах, но исходя из этого отыскивать более древние связи, в частности, между предками славян — праславянами — и италийцами и т. д. вплоть до индоевропейской эпохи. Стало быть, в исследовании славянского этно­генеза не обойтись без поисков методических ограничений в использо­вании источников, прежде всего источников исторических, ибо лингви­стические и археологические материалы дают меньше возможностей для таких ограничений. Данные языка не поддаются абсолютной дати­ровке, особенно когда речь идет о реконструкции праязыка; тем более мы не можем сказать определенно, когда возник тот или иной этноним. Данные археологии, дающие возможность для абсолютных датировок, как правило «немы» — трудно сказать, на каком языке говорили носи­тели той или иной археологической культуры, если у нас нет синхрон­ных данных исторических источников (ср. из новейших гипотез об этно­генезе славян: [Трубачев 1991], с опорой на данные лингвистики, [Седов | 1994—1995], с опорой на данные археологии). Венеты Тацита или даже

148

скифы (в более архаичных концепциях славянского этногенеза, свойст­венных уже позднесредневековым европейским и древнерусским книж­никам — ср. Степенную книгу XVI в., «украинскую* Густынскую лето­пись XVII в., «Повесть о Словене и Русе» — потомках Скифа и т. д., ср. [Мыльников 1996]) могут оказаться только «стартом» для реконструк­ции праславянской общности на Висле или на Днепре.

Современные историки и этнологи считают, что говорить о сложении той или иной этнической общности можно тогда, когда у этой общности появляется самоназвание. Именно самоназвание является эксплицитно выраженным свидетельством возникновения этнического самосозна­ния — сознания принадлежности к одному народу. Славяне не называли себя венетами (о единственном возможном исключении — вятичах — см. ниже) — это название, начиная с Иордана, было дано им извне: так, возможно, под влиянием античной традиции, их называли германцы, а уже под влиянием германцев — прибалтийские финны. Более того, в собственно славянской — русской фольклорной традиции слова, производные от слова венеды, обозначали чужую далекую землю, вроде Веденецкой земли в русских былинах (ср. веньдици русской летописи и т. п. — [Иванов, Топоров 1980, 21—22]). Самоназванием славян, извест­ным всем славянским группам, был этноним словене — его и переда­ли авторы VI в. в грецизированной форме склавины/склавены, когда славяне вышли на Дунай, к границам Византии. К первой половине VI в. относятся сведения о славянах греческого историка Прокопия Кесарийского, писавшего о войнах, которые вели «гунны, склавины и анты», обретающиеся за рекой Истр — Дунай ([Свод. Т. 1, 177]: о событиях 537 г.).

Появление самоназвания как показатель сложившегося самосоз­нания этноса всегда предполагает и осознание иноэтничного и инокультурного — «чужого» — окружения; самоназвание не только выделяет собственный «свой» народ, но и противопоставляет его другим наро­дам. Характерен в этом отношении сам этноним словене, означающий людей, владеющих словом, членораздельной речью [Иванов, Топоров 1980]². Речь «чужих» народов считалась непонятной, нечленораздель­ной и у греков, эллинов, противопоставлявших себя «варварам», чей говор был для них невнятным бормотанием. У славян обозначением чужих народов (прежде всего жителей Европы) служил этноним немцы — их чужая речь была равнозначна немоте. Было бы соблазнительно предпо­ложить, опираясь на противопоставление словене — немцы, что само­название славян сформировалось до их появления на Дунае в период

² Поиски начала славянской истории до VI в. приводят к гипотезе об их «анонимности» — отсутствии самоназвания (ибо венеты — это «экзоэтноним») или использовании (вплоть до XX в.) архаичных самоназваний типа свой, "мест­ный — тутейший" (ср. [Милюков 1993, 235, 324; Трубачев 1991, 163 и сл.]).

149

тесных контактов с готами и другими германцами, продвигавшимися из Повисленья к Северному Причерноморью и на Балканы, на Днепр и тот же Дунай в III в. н. э.: конечно, язык германцев не был в буквальном смысле «немым» для славян, недаром в их древнем общем языке — праславянском — есть много готских заимствований, в том числе отно­сящихся к важнейшим достижениям культуры: хлеб, плуг, меч, шлем и др. И хотя первое столкновение с германцами в эпоху Великого пере­селения народов, готского продвижения на юг могло способствовать воз­никновению этнонима немцы, остается неясным, применялся ли он пер­воначально только к германцам, или ко всем «чужим».

Другой этникон, которым именовали славяне «чужих», — чудь, что и означало собственно 'чужой'. Так могли называть мифических вели­канов, допотопных обитателей земли, с которыми часто ассоциирова­лись враждебные племена (у славян — авары, о чем см. ниже), в На­чальной же русской летописи этим общим названием именовались неславянские народы, платившие дань Русскому государству, прежде всего — финно-угорские народы. Это наименование прочно удержалось в русской фольклорной традиции: в былине «Как Добрыня чудь поко­рил», вошедшей в «Сборник Кирши Данилова», самое раннее собрание фольклорных текстов (XVIII в.), говорится о том, как богатырь «выру­бил чудь белоглазую, прекротил сорочину долгополую, а и тех черкас петигорскиех, и тех калмыков с татарами» — вплоть до чукчей и алю­торцев, жителей Чукотки. Эта фольклорная традиция обнаруживает тот же механизм, что и раннеисторическая книжная (в нашем изложении — латинская, свидетельствующая о венетах) — условное племенное назва­ние, этникон, переносится на новые народы по мере расселения или го­сударственного освоения новых территорий. Интересно, что в преданиях Русского Севера покоренная чудь ушла под землю — исчезновение ав­тохтонного народа воспроизводит таким образом инвертированный этно-генетический миф (см. об имени чудь и т. п. — [Агеева 1991, 86 и сл.]). Но продуктивность самого этникона не означает еще его праславянской древности, «исходного» противопоставления словен чуди.

Конечно, «иным» народом были для древних славян греки, носители той цивилизации, к богатствам которой так стремились сами славяне и иные «варвары» в эпоху Великого переселения народов. Это противопо­ставление как бы диктовалось самим греками — архаичное противопо­ставление эллинов и ромеев варварам давало себя знать на протяжении всей средневековой эпохи, а «национальное» самосознание южного славянства и в XIV—XV вв. обостренно воспринимало «национальное высокомерие» греков (ср. [Милюков 1993, 42—43]). Но у древних сла­вян (праславян), видимо, не было общего наименования для греков, тем более что сами жители Византийской империи именовали себя «ромеями» — римлянами. Может быть, этому этникону — обозначению жителей

150

Ромейской империи — и соответствовал в праславянский период этноним волохи/'влахи, как обозначались в общеславянской средневе­ковой традиции все романские народы, от итальянцев до румын (вала­хов) (ср. [Королюк 1985, 161 и сл.]), но в исторический период (с IX в.) славяне называли волохами наследников Римской империи — франков (см. ниже).

Существенно при этом, что во всех славянских языках и в фольк­лоре сохранилось название естественного рубежа и государственной гра­ницы Римской империи и Византии — имя реки Дунай. Показательно, что само это слово было заимствовано славянами у готов, и заимствова­ние это не было случайным, ибо и для готов Дунай являл собой не толь­ко границу цивилизации, но, возможно, обозначал и вожделенную полу­мифическую страну изобилия, Ойум, описанный уже упомянутым готским историком Иорданом. В эту страну, как рассказывали готы, вел мост, переброшенный через реку, лишь половина готов смогла прой­ти по этому мосту, когда он обрушился, и Ойум стал недоступен для людей. Предания о чудесной реке, отделяющей волшебную страну от прочего мира, характерны для средних веков; само название Ойум сбли­жается с наименованием райской земли в славянской традиции — Вырей [Топоров 1984].

Представление о Дунае как границе раг excellence не только между «Славией» и Византией, но и между своим и чужим миром было сущест­веннейшей константой общеславянской культуры [Нидерле 1956, 46 и сл.]. Эта граница была зафиксирована первыми известиями о славя­нах: «гунны, склавины и анты... обретаются за рекой Истром, недалеко от тамошнего берега», — писал Прокопий Кесарийский [История, V, 27, 2]. Прокопию вторит автор стихотворной «Франкской космографии» VII в.: «Данубий... дает пастбища склавам. протекает среди хунов и объединяет винидов» [Свод. Т. II, 399].

Здесь также употребляются архаичные этниконы: гунны в это время сошли с исторической сцены, но их именем еще долго называли евро­пейские авторы прочих кочевников, появлявшихся на Дунае, в том чис­ле и аваров. Виниды франкского автора — явная трансформация древ­него этникона венеты; интересно, что у Прокопия упомянуты не венеты, а анты — название, относимое к юго-восточной группировке славян, но имеющее неславянское (иранское или тюркское) происхождение, как и этникон венеты. Очевидно, в винидах и антах франкского и византий­ского источников следует видеть обозначение каких-то маргинальных, пограничных групп славян: предполагаемая этимология имени анты связывает этот этникон с древнеиндийскими и другими словами, обо­значающими 'край, конец'. Как уже говорилось, немцы называли вен­дами славян, прежде всего — лужицких сербов и балтийских славян в средние века: судя по всему, степняки называли соседящих с ними сла­вян антами, германцы — венедами, а византийцы использовали самоназвание

151

склавины [ср. Грушевский 1994, 173—175], т. е. имена венеды и анты были экзоэтнонимами.

«ДУНАЙСКАЯ ПРАРОДИНА» И РАССЕЛЕНИЕ СЛАВЯН. БАЛТЫ И ФИННО-УГРЫ В ЭПОХУ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ

Существенно, что и с точки зрения греков, и с точки зрения фран­ков, собственно славяне — склавины, склавы — обретаются на Дунае. Этому внешнему взгляду соответствовал и взгляд * изнутри», из истори­ческой и географической «глубины» славянского мира. Фраза летописца, построившего концепцию единства «славянского языка» (этнолингвистиче­ской общности), «по мнозех же временех сели суть словени по Дунаеви» воспринимается иногда как свидетельство о «дунайской прародине»: в действительности Дунай остается для Начальной летописи границей, пределом, к которому стремятся русские князья, начиная с Кия — ле­гендарного основателя Киева. Конечно, у Нестора, как и у другого авто­ра — родоначальника славянской раннесредневековой истории — Козь­мы Пражского, были элементарные возможности для конструирования начала этой истории: традиционные «книжные» построения, объявляю­щие народ или страну (город) в автохтонистском (мифологическом) духе происходящими от предка-эпонима — чехи и Чехия произошли от первопредка по имени Чех, Киев и поляне от Кия и т. п. Но примитивный автохтонистский миф не давал исторической перспективы (и ретро­спективы), и в «Повести временных лет» этот миф, использованный (или даже сконструированный) Нестором, подчинен идее всемирно-историче­ского движения: Кий приходит на Днепр с Дуная, изгнанный тамошни­ми жителями, и основывает Киев.

Дунай был для славянства и Руси не только границей (перифе­рией), но и центром, местом начала и завершения самых существенных событий. Сравните для примера тексты, относящиеся к разным жан­рам и разным периодам русской истории. Князь Святослав, согласно «Повести временных лет», говорил: «не любо ми есть в Киеве быти, хочу жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: от грек злато, поволоки, вина и овощеве разноличныя, из Чех же, из Угор сребро и комони, из Руси же скора и воск, мед и челядь» [ПВЛ, ч. 1, 48]. Дунай, оставленный Кием, и Киев, который оставил Святослав, (а также и последующие русские столицы) остаются связанными особыми связями — в «Слове о полку Игореве» девицы на Дунае воспевают освобождение князя из половецкого плена, и их голоса «вьются» через море до Киева. Другой герой русской истории, Стенька Разин, согласно русским историческим песням, завершает свой путь «добра молодца» на Дунае: он просит перевезти его через Дунай и похо­ронить у «белого камешка» между трех дорог — первой Питерской,

152

другой — Владимирской, третьей — Киевской [Исторические песни, т. II, №311]. Дунай оказывается не только рубежом, отделяющим тот свет от этого (переправа через реку равнозначна в фольклоре переправе на тот свет), но и центром мира, перекрестком всех дорог: белый камень исторической песни — это «бел горюч камень» русского фольклора, Алатырь, пуп земли. Подобные представления о Дунае свойственны истори­ческой традиции и фольклору славян в целом и могут быть отнесены к константам славянского самосознания.

Прорвав византийскую границу на Дунае, славяне перешли рубеж первобытности — стали участниками всемирной истории и попали на страницы средневековых хроник. Там они обрели свое имя, о котором узнали представители чужой и одновременно вожделенной культуры, византийской цивилизации.

* * *

Здесь не обойтись без вопроса о том, где славяне «были раньше» и откуда они пришли на Дунай. Две основные концепции этнолингви­стической доистории славянства решают эти вопросы по-разному. Со­гласно одной концепции праславянская общность зародилась прямо на Дунае, в эпицентре формирования индоевропейских языков в бронзо­вом веке (если не ранее); в процессе миграций носителей индоевропей­ских языков праславяне переселились к северу от Дуная, а в эпоху Ве­ликого переселения народов возвратились на «дунайскую прародину», о которой славяне сохраняли память на протяжении всей своей истории [Трубачев 1991, 11 и сл.].

Согласно другой концепции, праславянский язык (и праславяне) выделились из балто-славянского континуума — этнолингвистиче­ской общности славян и балтов (предков латышей, литовцев и пруссов) относительно поздно, в железном веке, и заключительным этапом раз­деления балтов и праславян был «выход» последних на Дунай: эту кон­цепцию сформулировал еще знаменитый исследователь русского языка и древнерусских летописных сводов А. А. Шахматов, разрабатывали В. В. Иванов, В. Н. Топоров и др. (см. нарастающую по интенсивности дискуссию об отношениях балтийского и славянских языков: [Топоров 1988; Трубачев 1988]).

Сторонники той и другой концепций стремятся, при отсутствии собственно исторических данных о славянах до VI в. н. э., опереться на Данные археологии. Поскольку археологи также склонны интерпрети­ровать свои находки при помощи данных языкознания, то возникает поле продуктивного и вместе с тем рискованного взаимодействия раз­ных дисциплин. Риск заключается по преимуществу в том, что лингви­сты и археологи ищут «совпадений», ареальных или «генетических», которые при желании нетрудно отыскать. Как уже говорилось в связи

153

с проблемами этногенеза германцев — готов (глава VI), европейские на­роды имели истоки в культурной общности — культур «полей погребе­ний» . При том, что с рубежа н. э. на традицию этих культур нивелирую­щее воздействие помимо кельтов оказывала и римская цивилизация, появляются широкие возможности для построений этногенетических цепочек, ведущих «праславян» в эпоху бронзы.

Трудности начинаются, когда создаются взаимоисключающие друг друга гипотезы, имеющие, по всей видимости, равное право на существо­вание, например, две «автохтонистские» гипотезы, одна из которых по­мещает праславян на Вислу, другая на Днепр.

Ведущий отечественный исследователь славянских древностей В. В. Седов [1994, 138 и сл.] обнаруживает истоки праславянской куль­туры в культуре т. н. подклошовых погребений, относящейся к кругу «полей погребальных урн». Урны в этой культуре принято было на­крывать колоколовидным сосудом — клошем; такой обычай распрост­ранился в бассейне средней и верхней Вислы в IV—II вв. до н. э. Одна­ко отчетливых границ между этой культурой и близкой ей поморской культурой в нижнем Повисленье и других культур, приписываемых западным балтам — предкам пруссов, ятвягов, куршей, галиндов, не существует. Культура подклошевых погребений трансформируется под воздействием кельтов: в бассейне Вислы и Одера, вплоть до Среднего Подунавья, распространяется уже упоминавшаяся пшеворская культу­ра, датируемая II в. до н. э. — первой половиной V в. н. э. И хотя в пшеворской культуре отчетливо прослеживаются кельтские и герман­ские элементы, она иногда в целом считается славянской и даже име­нуется «венедской». Пшеворская культура, в свою очередь воздейство­вала на формирование черняховской культуры, в составе полиэтничного населения которой также ищут славян.

Эти направления поисков ныне — наиболее распространенные, но не единственные, ибо представления об «автохтонном» происхождении славян (и руси) в Среднем Поднепровье имеют глубокие традиции в отечественной историографии. В построениях Б. А. Рыбакова [1982, 16 и сл.] лужицкая культурная область полей погребальных урн относит­ся к западным праславянам, восточные же праславяне оказываются носителями чернолесской культуры в лесостепной полосе междуречья Днестра и Днепра. Эта культура рубежа бронзового и железного веков с VII в. входит в ареал скифских культур, но население ее занималось земледелием и отождествляется обычно со скифами-пахарями Геродо­та (см. главу IV). Это и дает основание сближать носителей чернолес­ской культуры со славянами, традиционным занятием которых было земледелие, хотя общий «хозяйственно-культурный тип» никоим обра­зом не может свидетельствовать об этническом единстве. «Славянс­кая» земледельческая культура расцветает в скифскую эпоху и претер­певает упадок во время нашествия сарматов, но сохраняется носителями

154

зарубинецкой культуры в Приднепровье и пшеворской — на западе. Обе эти культуры, расположенные между германцами и сарматами, при­знаются «венетскими» и занимают регион от Эльбы до Десны. Из зару­бинецкой и позднескифской культуры и рождается черняховская. Здесь обе этногенетические цепочки смыкаются — в носителях черняховской культуры и В. В. Седов, и Б. А. Рыбаков ищут славян (антов), но как уже говорилось, гуннское нашествие уничтожило черняховскую куль­туру и сделало затруднительным присоединение последнего и главного звена — связь черняховской культуры с собственно славянской неясна.

Поставленная еще Тацитом перед историками и археологами проб­лема «венетов» — народов между германцами и сарматами, все чаще приводит к альтернативным гипотезам, которые относят одну и ту же археологическую культуру к носителям соседних этнолингвистических общностей лесной зоны Восточной Европы — к славянам или балтам. Такова, к примеру, приднепровская зарубинецкая культура. Эта культу­ра, распространенная от Припяти до Приднепровья и Подесенья во II в. до н. э. — II в. н. э. относится, наряду с пшеворской, к т. н. латенизированным культурам полей погребений: латен (латенская культура) — это археологическая культура кельтов, и считается, что носители зару­бинецкой культуры стали продвигаться на восток в результате экспан­сии кельтов (ср. [Седов 1994, 201 и сл.]). В бассейне Припяти очевидна связь памятников зарубинецкой культуры с традициями культуры подклошевых погребений, в Среднем Поднепровье — с культурами скиф­ской эпохи, восходящими к чернолесской, в Верхнем Поднепровье — с милоградской, приписываемой балтам. Соответственно, в разных кон­цепциях славянского этногенеза зарубинецкая культура оказывается то праславянской — с припятским и среднеднепровским вариантами локализации славянской прародины (ср. Славяне и их соседи, 38), — то балтской.

Наличие кельтских и других среднеевропейских элементов в ин­вентаре зарубинецкой культуры вообще позволяет «выводить» ее за пределы балто-славянской гипотезы и приписывать конгломерату пле­мен, обитавших «между кельтами и германцами» — бастарнам [Щу­кин 1994, 104—119]. В. В. Седов [1994, 219] предложил недавно компро­миссную атрибуцию зарубинецкой культуры: ее «население в языковом отношении составляло отдельную диалектную группу, занимавшую про­межуточное отношение между праславянским языком и окраинными запад нобалтскими говорами». Настолько же затруднительна и конк­ретная этническая атрибуция других культур раннего железного века лесной зоны, относящихся к восточнобалтскому и (шире) балто-славянскому ареалу — милоградской, юхновской, киевской и т. д. — вплоть до мощинской культуры в бассейне Оки и даже именьковской на Средней Волге, развивавшихся под воздействием зарубинецкой

155

(позднезарубинецкой) культуры, носители которой мигрировали к северу и востоку от Среднего Поднепровья, отступая под натиском сарматов (ср. из пос­ледних работ: [Славяне и их соседи 1993; Седов 1994, 306 и сл.; Щукин 1994, 280 и сл.]).

Эпоха Великого переселения, таким образом, затронула и лесную полосу Восточной Европы: передвижения сарматов и готов, а затем и гуннов, влияние провинциальной римской культуры (находки римских «импортов») сказывались и в лесной зоне. В балтском ареале выделяется прежде всего окраинная область западнобалтского народа пруссов (и родственных западнобалтских племенных объединений — скальвов, Ламатов, судинов-ятвягов'. см. [Кулаков 1994]), в культуре которой син­тезируются позднеримские и германские черты. Культура штрихован­ной керамики, занимавшая в раннем железном веке (VII в. до н. э. — V в. н. э.) центральную часть балтского ареала — территорию Литвы, верховья Днепра и часть бассейна Западной Двины и считающаяся мно­гими исследователями основой балтского (прабалтского) этноязыкового объединения, прекращает свое существование. Ей на смену приходит т. н. культура восточнолитовских курганов — погребальных насыпей с каменными венцами в основании: погребальный инвентарь свидетель­ствует о связях этой культуры с причерноморским регионом [Ушинскас 1989].

Далекая лесная периферия Причерноморья также пришла в дви­жение, причем не только на север, куда отступали носители зарубинецкой культуры и, отчасти, черняховской (после гуннского разгрома), но и на восток. Верховья Ловати и Днепра на севере и бассейн Оки на восто­ке были традиционными границами и зонами контактов тех культур раннего железного века, которые обычно приписываются балтам (днепро-двинская, юхновская, верхнеокская) и финнам (дьяковская, Городец­кая — ср. выше, глава IV). Уже на рубеже н. э. прослеживается взаимо­действие носителей днепро-двинской культуры и дьяковской культуры в бассейне Москвы (где в раннесредневековую эпоху обитало восточнобалтское племя голядь) и верховьях Волги, само название кото­рой, как считается (Топоров 1991) имеет балтское происхождение. Про­должением этой "балтской" миграции на восток стало формирование культуры рязанско-окских могильников, которая сочетала черты, приписываемые балтам и поволжским финнам (ср. [Седов 1990] и ниже, главу XI). Пределом этого движения на восток стала т. н. именьковская культура, сформировавшаяся в середине I тыс. н. э. в Среднем Поволжье: могильники с трупосожжениями, жилища-полуземлянки и керамика (плоскодонные горшки) позволяют обнаруживать в этой куль­туре пшеворские, зарубинецкие и Черняховские элементы — элементы позднего варианта культуры «полей погребений». Естественно, что именьковская культура впитывала и местные финно-угорские, сарматские и

156

тюркские культурные импульсы, поэтому попытки ее этнической атри­буции весьма разнообразны: ее приписывают тюркам, поволжским фин­нам, балтам, наконец, славянам (ср. [Культуры евразийских степей, 40 и сл.; Седов 1994, 309 и ел.]). Так или иначе, в конгломерате культур, предшествующих появлению славян на Дунае, не удается определенно выявить ни «праславянской», ни «прабалтской» культурной общности.

Исследователи славянских древностей все чаще обращаются к ги­потезе балто-славянской общности для объяснения этнокультурной си­туации в лесостепной и лесной полосе Восточной Европы во второй половине 1-го тыс. до н. э. — первой половине 1-го тыс. н. э. (ср. [Седов 1994, 144—145; Щукин 1994, 280 и сл.]). М. Б. Щукин полагает, что процесс «брожения», в результате которого славяне выделились из бал­то-славянской общности, начался благодаря этнокультурным «толчкам» — сарматскому на юге и германскому (вельбаркскому) на северо-западе балто-славянского мира. Образовался «венетский котел» [Щукин 1994, 286] — напомним, что к венетам Тацита и других античных авторов возводил славян Иордан, а за ним и большинство современных исследо­вателей. Мы уже предполагали, что это наименование было дано антич­ными авторами тому конгломерату «северных варваров», которые отлича­лись по культуре от хорошо известных римлянам сарматов и германцев. Вероятно, что продвижение германцев способствовало началу диффе­ренциации балтов и славян. А. А. Шахматов предполагал, что славяне двинулись к Дунаю вслед за готами [Шахматов 1919, 12—13; ср. Ми­люков 1993, 382, 394].0б этой дифференциации могут свидетельствовать и данные этнонимии: литовцы называли соседних славян (белорусов) этнонимом gudai — «готы», причем в литовском языке это слово приоб­рело характерное значение: "не владеющий понятной речью" — «не­мец» [Иванов, Топоров 1980, 17—19].

Однако под своим именем славяне стали известны греческим ав­торам в VI в. на Дунае, и игнорировать этот факт невозможно.

В условиях интенсивных миграционных процессов — Великого переселения народов — и процессов этнического взаимодействия, рас­пространения одних и тех же форм материальной культуры и быта у разных этносов (аккультурация), смешения (ассимиляция), примеры ко­торых являют и зарубинецкая и черняховская культуры, определенные этнические границы могли сформироваться лишь при столкновении «переселяющихся» народов с относительно стабильным инокультурным и иноэтничным миром. Для «варваров» Евразии это был мир циви­лизации — китайской на Дальнем Востоке, иранской на Среднем, рим­ской (византийской) в Восточной Европе.

В последних междисциплинарных исследованиях по этногенезу славян все большее значение для формирования праславянской культуры придается эпохе противостояния славян и Византии на Дунае.

157

Такая культура сформировалась в юго-западном пограничье балто-славянского мира: славяне выделились из балто-славянской общности, столкнув­шись с Византией, выйдя «из лесов и болот» на «исторические рубежи». Эта культура получила название пражской или «Прага — Корчак», по памятникам, обнаруженным в столице Чехии и под Житомиром; она считается самой ранней достоверно славянской не только потому, что ее дата — VI—VII вв. — «совпадает» с первыми письменными известиями о славянах, но и потому, что археологически прослеживается ее связь с последующими достоверно славянскими «историческими» культурами Средней и Восточной Европы, чего нельзя сказать о предшествующих

Распространение культуры Прага—Корчак в третьей четверти 1 тыс. н. э. (по И. П. Русановой 1976. С. 198)

ей культурах (зарубинецкой, черняховской и др.). Распространение этой культуры на широких пространствах Центральной и Восточной Евро­пы, от Эльбы и Дуная до Среднего Поднепровья, соответствует данным

158

письменных источников о расселении славян, которое действительно можно назвать демографическим взрывом [Топоров 1988, 276—278].

Когда археологические исследования демонстрируют культурно-историческую общность группы памятников, связанных не только об­щими «хозяйственными» признаками (жилище, утварь и т. п.), но и соб­ственно «культурными» — прежде всего погребальным обрядом, то связи этих памятников, особенно в догосударственную эпоху, можно признать этническими. Это относится, в частности, к культуре пражского типа, для которой характерны устойчивые традиции домостроительства, про­изводства керамики и т. п. — небольшие, как правило, неукрепленные поселения состояли из полуземлянок с печью, расположенной в углу, керамика — горшки характерных пропорций «пражского типа» — ле­пилась от руки. Уже планировка примитивных жилищ показательна с точки зрения истории культуры: для германского (и кочевнического) традициононого жилища центром — и геометрическим и сакральным

Керамика культуры Прага—Корчак (Седов 1995. С. 8)

159

— был открытый очаг, у славян (в традиционном русском жилище) — красный угол, располагавшийся напротив печи: недаром само праславянское обозначение дома — *kotja — связано со словом кут, "внутрен­ний угол с печью" [Журавлев 1996, 130]. Даже там, где на западе ареала пражской культуры известны были очаги, они располагались в углу жилища [Седов 1995, II].

Керамика также оказывается важным культурным показателем. В археологическом жаргоне носители культур первой половины 1 тыс. н. э. делятся на «горшечников» и «мисочников», в зависимости от того, какая посуда характерна для той или иной культуры. Показательно, что слово миса относится к германским заимствованиям в праславянском языке, в отличие от исконно славянских слов, обозначающих гор­шок (ср. [ЭССЯ, вып. 7, 210—212]). Для пражской культуры характер­ны именно горшки — их ставили в печь, и эта черта сохраняется в традиционной общеславянской культуре, где горшок оказывается од­ним из наиболее ритуализованных предметов, связанным, как и печь, с культом предков (см. [ЭССД, т. 1, 526 и сл.]). Эту связь также можно считать исконной праславянской, так как в погребальном обряде праж­ской культуры господствовала кремация, кости иногда просто закапы­вались в ямку, иногда собирались в горшок-урну, новое и вечное тело погребенного предка; недаром сам горшок с его горлом, плечиками, туловом в русском языке представляется антропоморфным (ср. [Петрухин 1995, 195 и сл.]). Появляется обычай насыпать над погребением курган, который отличает пражскую культуру от предшествующих куль­тур полей погребений.

Такие связи, которые демонстрируют не только единство материаль­ной культуры, но и черты духовной общности, отражают представления о единстве носителей пражской культуры — то есть самосознание, ка­ковому справедливо приписывается конституирующее значение в сло­жении этноса, в данном случае славян, точнее — общего предка всех славянских народов — праславян.

Очевидные внутренние (этнические) связи пражской культуры не отменяют естественного внешнего — позднеримского и византийского — влияния. Как показал еще Любор Нидерле, характернейшие для сла­вянской материальной культуры предметы — горшки с волнистым ор­наментом и т. н. височные кольца (S-видной формы) — восходят к про­винциально-римским образцам. Использование римских мер жидких и сыпучих тел сохранялось при производстве керамики пражского типа [Трубачев 1991, 79]; такое влияние прослеживается повсюду, где были контакты с Римской империей, включая и Восточную Европу, но то об­стоятельство, что это общеевропейское влияние «вылилось» в специфиче­скую форму — форму характерных горшков пражского типа, свойствен­ных вполне определенному ареалу, — указывает на самостоятельность внутренних связей пражской культуры. Это еще раз заставляет

160

задуматься о внешнем конституирующем влиянии позднеримского — зантийского мира на формирование славянской общности: восприятие

Височные кольца (Седов 1995. С. 32)

в праславянский период не только римских мер веса, различных лий материальной культуры (в том числе обозначений предметов ружения — секира, щит — см. [Иванов 1989, 26—27]), но и наименований

161

календарных циклов (таково происхождение слов коляда. Русалии) и других форм духовной культуры обнаруживает воздействие этого мира на самые существенные стороны славянской народной жизни.

Конечно, «континуитет» славянской и античной традиций был от­нюдь не полным, особенно в области социального и экономического ук­лада. Византийский лимес (граница), дунайские города были разруше­ны уже во время аваро-славянских нашествий на рубеже VI и VII вв. По заключению Исидора Севильского в VII в., прорвавшись на Балканы, «славяне захватили у ромеев Грецию» [Свод, т. II, 355].

Существенно, однако, что славяне — носители пражской культуры — не только проникли на Балканы через Дунай, но стали расселяться и на север, в том числе на Вислу; на Средний Дунай, в Чехию и далее на Эльбу славяне также продвигались, судя по последним данным, не из Польши, а с юго-востока, из Моравии и юго-западной Словении. Им­пульсом для такого расселения послужила опять-таки укрепленная дунайская граница Византии — лимес, который славяне не смогли про­рвать при Юстиниане, в первой половине VI в. [Седов 1995, 29]. Дунай действительно, в соответствии с повествованием Нестора, оказывается центром расселения славян и к югу и к северу уже с VI в. Не менее показательны категории находок «дунайского» происхождения, охва­тывающих весь балто-славянский ареал и, шире. Восточную Европу. Ха­рактерная деталь женского славянского костюма VI—VII вв. — пальча­тые застежки-фибулы — была, видимо, заимствована у готов, обитавших в провинциях Византии на Дунае и в Крыму; однако их находки извест­ны не только в Подунавье, в ареале пражской культуры, и на востоке вплоть до Среднего Поднепровья, но и на далекой периферии балто-славянского мира — в Южной Прибалтике и на Оке. Показательно при этом, что и это заимствование было усвоено славянами на свой лад:

германские женщины носили застежки парами — они скрепляли бре­тели юбки; славянский женский костюм представлял собой рубаху, и славянки носили только одну застежку.

Еще один характерный атрибут традиционного женского костюма славян на протяжении всей средневековой эпохи — височные кольца, привески, вплетающиеся в волосы или крепившиеся к венцу у виска (иногда даже носившиеся как серьги). Славяне пражской культуры носили упомянутые височные кольца S-видной формы, распространен­ные от Среднего Дуная до Балтики и Среднего Поднепровья, отдельные же находки известны в Волго-Окском междуречье [Седов 1995, 31—35, 88—89]. В. Н. Топоров отмечает исключительную проницаемость всего пространства между Дунаем и Балтикой, о чем свидетельствует, в частно­сти, проникновение дунайской гидронимии в Литву [Топоров 1988, 297].

Значение культуры Прага—Корчак как первой достоверно славян­ской — праславянской — заключается еще и в том, что она объединяет те регионы славянского мира, которые с распадом праславянской общности

162 Глава VII

стали ареалами самостоятельных славянских этнолингвистиче­ских групп — южных славян, западных славян и славян восточных. Памятники пражской культуры достигают Балкан и Среднего Поднепровья — будущей Русской земли.

Сопки и древности ильменских словен (Седов 1982. С. 86)

Вместе с тем предполагаемый механизм дифференциации балто-славянского континуума — отделение пражской культуры и формиро­вание общеславянского самосознания в столкновении с Византией

Проблема происхождения славян... 163

на Дунайской границе — может прояснить и ситуацию в Восточной Евро­пе. В частности, очевидны связи с Византией маргинальной — распро­страненной в лесостепной зоне от Днестра до Среднего Поднепровья — пеньковской культуры VI—VII вв., приписываемой обычно антам (ср. [Седов 1995, 68—94; Гавритухин, Обломский 1996, 146 и сл.]) и прекра­щающей свое существование с нашествием хазар к VIII в. (о ней еще будет говориться специально). Тем временем на Севере складываются более устойчивые культурные общности: это так называемые культуры длинных курганов и новгородских сопок. По самым смелым датиров­кам, эти памятники появляются на севере лесной зоны Восточной Евро­пы в VI в. (основная масса сопок датируется VIII—IX вв.), одновремен­но с распространением памятников пражской и пеньковской культуры на юге³, и доживают до Х в., времени сложения Древнерусского государ­ства. В соответствии с ареалами длинные курганы традиционно приписываются племенам псковских, смоленских и полоцких криви­чей, сопки — словенам новгородским. Ахеологические культуры кри­вичей и словен получили название по характерным погребальным па­мятникам: длинные курганы имели удлиненную насыпь потому, что к первоначальному полусферическому кургану, под которым располага­лись останки кремированного покойника (в горшке — урне или в ямке), подсыпали землю, чтобы захоронить останки следующего умершего и т. д. (длина насыпи иногда достигала 100 м). Сопки, напротив, росли вверх — насыпь кургана увеличивалась по мере захоронения кремиро­ванных останков на вершине и могла достигать 10 и более метров.

Неясно, насколько кривичи и словене участвовали в первоначаль­ном расселении и дунайских походах славян: этникон кривичи извес­тен на Балканах; словене — 'свое имя', которым прозвались, согласно Нестору, славянские племена, пришедшие с Дуная, — в крайних преде­лах славянского мира, что характерно для этнонимии пограничных зон — ср. словенцев и словаков на Дунае. Ясно лишь, что в культурном (архео­логическом) отношении ни длинные курганы, ни сопки не связаны с пражской культурой. Напротив, для длинных курганов, особенно в Верх­нем Поднепровье, очевидны связи с местными балтскими традициями (комплекс женских украшений), что может свидетельствовать об отде­лении кривичей от балто-славянского континуума под влиянием соб­ственно славянской колонизации: ср. одну из этимологии этнонима кривичи — балто-славянское *kreiuo-, от *kreio — 'отделяю, отрезаю': это значение края вообще оказалось весьма продуктивным в славянской ономастике — такова упомянутая иранская этимология этникона анты (ср. значение слова Украина и т. п.). Вместе с тем с ареалом длинных курганов связаны и находки рифленых ременных пряжек VI—VII вв.,

³ В последние годы на Северо-Западе России открыты и единичные памят­ники, близкие культуре Прага — Корчак.

164 ГлаваVII

Находки из длинных курганов смоленских кривичей {Седов 1982. С. 84)

имеющих среднеевропейское происхождение. В. В. Седов [1995, 236] обнаружил дунайские прототипы лунничных височных колец из смоленско-полоцких длинных курганов. С расселением славян через тер­риторию балтов (балто-славян?) увязывается и сложение культуры сопок. Так или иначе, наиболее активными оказываются маргинальные зоны

Проблема происхождения славян... 165

балто-славянского континуума, где выделяются «диалектные» археоло­гические культуры.

Лингвистические исследования так же обнаруживают транскои— тинентальные связи славянских диалектов, в том числе кривичских и западнославянских (С. Л. Николаев), ильменско-словенского и «дунайско»-словенского (А. А. Зализняк). Данные этнической ономастики оче­видно свидетельствуют об участии восточно- и западнославянских пле­менных образований в передвижениях славян: другувиты, кривитеины византийских источников на Балканах и дреговичи, кривичи в Восточ­ной Европе, ободриты на Дунае и в Полабье, сербы балканские и сербы лужицкие, поляне Малой Польши и поляне киевские, северы на Балка­нах и северяне на Десне и т. д. — разделились в процессе расселения [Трубачев 1976а]. Наконец, этникон венеды, которым именовали праславян латинские авторы, а затем немцы в западном ареале расселения славян и финны (чудь) на северо-западе, также, по некоторым предпо­ложениям, вошел в собственно славянскую этнонимию, если возводить к нему племенное название вятичи на крайнем востоке славянского ареала. В арабских источниках Х в. упоминается город В.нтит (Ва.т, Ва.ит), расположенный в восточных пределах расселения славян, там же в письме хазарского царя Иосифа помещается племя в-н-н-тит: это название очевидно соответствует имени вентичи/вятичи (ср. [Минорский 1963, 147; Новосельцев 1965, 387 и сл.]). По летописному преда­нию радимичи и вятичи пришли с запада «от ляхов» и могли принести с собой предания о венедском происхождении, отличающем вятичей от прочих славян (недаром сама форма этнонима — патронимическая, ука­зывающая на происхождение от предка-эпонима, в летописи — Вятко). Этническая ономастика и процессы этнокультурной дифференциации славянских «племен» (как они именуются в летописи) показывают, что эти этнические образования не были собственно племенами — объеди­нениями экзогамных родов: это были более широкие объединения, спо­собные в процессе расселения и «распада» сохранять свое исходное имя в разных ареалах; такие объединения принято именовать племенными союзами или соплеменностями [Арутюнов 1989, 51 и сл.].

Существенно, что славяне шли в Восточную Европу разными путя­ми и в разное время на протяжении VI—Х вв., имели различающиеся диалекты и были носителями разных археологических культур. Два основных их маршрута могут быть реконструированы на основании данных археологии и языкознания, а также традиции, донесенной летописью: поляне, северяне и древляне, наследники пражской культуры, пришли на Среднее Поднепровье из Подунавья; маршрут вятичей, ра­димичей и дреговичей, видимо, вел через земли «ляхов» и территорию нынешней Белоруссии (там сохранились и гидронимы типа Вяча, Вят­ка), и еще севернее через те же земли и Литву лежал маршрут кривичей (их южная группировка прозвалась полочане) и словен новгородских.

166 Глава VII

Славяне в VI—IX вв. (История Европы. Т. 2. М., 1992. С. 750)

Проблема происхождения славян... 167

Распространение пахотных орудий в Восточной Европе (Седов 1982. С. 274)

Исследования по этнической ономастике восточнославянских пле­мен (см. [Хабургаев 1979]) позволяет выделить те же группы этнони­мов, сама форма которых может свидетельствовать о путях их расселе­ния и этнической истории. Этнонимы с суффиксом -ан-е и ему подобные (включая общее самоназвание словеие) относятся к «старым» славян­ским названиям, восходящим к обозначениям «ландшафтных» зон:

этноним поляне связан с «полем», расчищенным под пашню, «Польской землей», древляне — дерева — с «деревьями», «лесом», «Деревской зем­лей», северяне — север — с обозначением области, Северской земли в Левобережье Днепра, полочане — с рекой Полотой. Этнонимы с суффик­сом -ич-и, обозначающим принадлежность к роду, племени (как в со­временных русских отчествах), в соответствии с реконструкцией, пред­лагаемой Г. А. Хабургаевым, имеют более сложное происхождение. Так, этноним дреговичи должен обозначать обитателей болотистой местно­сти (дрегва) в бассейне Припяти, но его реконструируемая основа — *дрегъв а — сходна с неславянскими этнонимами типа литва (и даже упомянутым этниконом иранского происхождения мордва) и т. п. Сход­ную основу имеет и этноним кривичи, означающий потомков *крив-ы ('живущие на окраине'), или Крива, предполагаемого мифического пра­родителя кривичей, имя которого совпадает с именем мифического первожреца

168 Глава VII

жреца Криве в балтской (прусской и литовской) традициях; существенно, что «племенное» имя кривичей было перенесено латышами на русских, которых называют krievs. Все это позволяет предполагать, что дреговичи, как и кривичи, в процессе расселения в Восточной Европе поглотили балтский субстрат, отразившийся в их балто-славянской этнонимии;

показательно, что племена радимичей (в бассейне Сожа) и вятичей (в бассейне Оки) также расселялись в пределах балтского ареала.

Этот процесс расселения славян — процесс земледельческой колони­зации в пределах, прежде всего, былого балто-славянского континуума — был во все времена, от «дунайской прародины» до «освоения целины», характерен для славянской и особенно восточнославянской культуры:

В. О. Ключевский не без оснований считал процесс колонизации осно­вой становления русских городов и русской государственности. Процесс расселения, однако, был связан не столько с прогрессом земледельче­ского хозяйства, сколько с быстрым истощением почв при подсечно-огневом земледелии: «гнезда» славянских поселений, открытые архео­логами, свидетельствуют не о «гнездовом» сосредоточении деревень, а о вынужденном перемещении поселков на новое место. «Подвижность» славян отмечали и древние историки, но в самосознании самой славян­ской (праславянской) культуры «оседлость», стремление к оседлому быту были, естественно, доминирующими: «по мнозех же времянех сели суть словени по Дунаеви», в процессе расселения славянские племена «седоша» по Днепру, а другие — по Припяти и т. д. (ср. соответствую­щую праславянскую лексику: [Журавлев 1996, 118—119]).

Укрепленное поселение славян – Новотроицкое городище (Седов 1982.С. 208)

Проблема происхождения славян... 169

В изложении летописца насилие неких волохов привело к расселе­нию славян на Вислу и Днепр и далее вплоть до Ильменя, где словене прозвались «своим именем» в отличие от ляхов, днепровских полян, древлян и прочих. Это движение, затронувшее, согласно «Повести вре­менных лет», ляхов, мазовшан и поморян, очевидно, повлияло на начав­шееся «не позднее IX века» [Янин, Зализняк 1993, 192] сложение древненовгородского диалекта, сочетавшего черты западных и восточных славянских говоров.

Высокая степень проницаемости балто-славянского ареала для «ду­найских импортов» отражает относительное единство связей у выде­ляющихся на окраинах этого ареала славянских группировок. Эти свя­зи способствовали распространению и сохранению общеславянского самосознания, воплощенного, в частности, Нестором в предании о «ду­найской прародине».

Следует отметить еще одно обстоятельство, существенное для по­нимания диалектики «центра» и «периферии» в процессе славянского расселения. Уже говорилось, что Киев не принадлежал географически к центру Древнерусского государства, равно как и к центру этнической территории восточных славян: скорее, он располагался на пограничье степной зоны. В этнокультурном плане территория Киевского Поднепровья — племени полян — лежала на пересечении трех культурных зон: в степи обитали кочевники, культуры левобережья и Правобережья Днепра также традиционно различались. В VI—VII вв. влияние праж­ской культуры распространялось преимущественно на северо-западе Пра­вобережья; вообще в Среднем Поднепровье и в южной части Левобе­режья господствовала пеньковская культура, сочетающая наследие «киевской» культуры середины I тыс. н. э. с элементами черняховской и культур кочевников (юртообразные постройки и т. п.); в северной части Левобережья была распространена колочинская культура, также восходящая к «киевской». Позднее в лесостепном Правобережье в VIII— Х вв. существовала т. н. культура Луки Райковецкой — наследница пражской культуры, приписываемая летописным древлянам, в Левобе­режье — роменская культура северян. Культура собственно киевского региона в VIII—IX вв. — т. н. волынцевская — синтезировала черты славянских и степных — объединенных в это время Хазарией — куль­тур (ср. [Гавритухин, Обломский 1996, 140 и сл.]). Это «центральное» (на пересечении разных зон) и одновременно маргинальное положение Киева аналогично такому же положению северного центра будущей Руси — Новгорода, расположенного, как и Киев, на важнейшей речной магистрали — Волхове, где, по летописи, сосредоточивались интересы не только словен новгородских, но и кривичей и даже финно-угорских — чудских племен, собственно чуди и мери, а по данным языкознания, складывался особый смешанный тип говоров. Можно заметить, что это свойство всякой столицы, в силу своего «административного» положе-

170 Глава VII

ния становящейся новым «Вавилоном», центром смешения «языков», но появление древнерусских "столиц" на Днепре и Волхове было как бы «запрограммировано» самим процессом славянского расселения. Сам Дунай был одновременно и границей и центром этого расселения. Итак, к VI в. в Центральной и Восточной Европе складывается славянская этнолингвистическая общность, которую можно считать метаэтнической или суперэтнической общностью. Термин суперэт'нос, широко используемый Л. Н. Гумилевым для обозначения самых разных этнических (например, франки), конфессиональных («христиан­ский суперэтнос», «мусульманский суперэтнос») общностей и т. д. (ср. Гумилев 1989, 109—116; 1989а, 55 и сл.), применим прежде всего к тем объединениям, которые включают несколько этносов (таковы племенные группировки славян), но сохраняют общее самоназвание. Внутриэтнические связи таких общностей, как правило, слабы, и особое значение для сохранения их общего самосознания имеет противостояние иноэтничным и инокультурным объединениям. К таким суперэтническим общностям можно в большей или меньшей мере относить уже объеди­нения скифов и сарматов (аланов), распавшиеся еще в древности, но славяне сохранили свое суперэническое (и лингвистическое) единство до наших дней.

ПЕРВЫЕ СОБЫТИЯ СЛАВЯНСКОЙ ИСТОРИИ. АВАРЫ И ВОЛОХИ В ЛЕТОПИСНОМ ПРЕДАНИИ

Нестор не был первым историком, писавшим о славянах — имя славян появилось на страницах византийских и западноевропейских хроник в VI—VII вв., когда из балто-славянской периферии позднеантичного мира они прорвались на границы раннесредневековой циви­лизации. Но перед русским летописцем стояла задача «повышенной сложности», ибо в его источниках — византийских хрониках Иоанна Малалы, и прежде всего Георгия Амартола, славяне и Русь не считались принадлежащими всемирной истории. Конечно, они упоминались в хро­нике того же Амартола и Продолжателя Феофана как угрожающие Ви­зантии варвары, но не были включены в круг цивилизованных народов, признаваемых библейской традицией (в ее антично-византийской ре­дакции); они были скорее «возмутителями» всемирно-исторического про­цесса, чем его участниками.

Поэтому Нестор в космографическом введении к «Повести вре­менных лет» использует библейскую традицию и помещает славян и русь среди народов — потомков Иафета (чего не было в его византий­ских источниках), повествует о расселении потомков Сима, Хама и Иафета после вавилонского столпотворения. «По мнозех же временех сели суть

Проблема происхождения славян... 171

словени по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска» (ПВЛ, ч. 1, 11). После этого следует описание того, как расселяются славяне:

сначала упоминаются славяне, заселившие собственно дунайский бас­сейн — морава, чехи, хорваты белые, сербы, хорутане — словенцы Карантании.

Этот список этнонимов обнаруживает все разнообразие формиро­вания славянской этнонимии: моравы названы по реке, впадающей в Дунай; чехи — славянский этноним, восходящий к праславянским сло­вам (чета, челядь, чадъ и т. п.), которые обозначают людей, народ; этникон хорваты имеет иранское происхождение, что позволяет связывать это племя с объединением антов, наименование которых также считает­ся иранским (см. выше), — это славянское племенное название сближает­ся с этнонимом сарматы. Иранским иногда считают и имя сербов, хотя известны и славянские этимологии; хорутане в летописи поименованы по названию княжества, но сами называли себя словенцами (немцы же именовали их вендами: ср. о славянской этнонимии — [Попов 1973, 38 и сл.; Агеева 1990, 32 и сл.]).

За списком дунайских славян у Нестора следует рассказ о первом историческом событии в славянской истории: нашествии волхов (волохов) на «словен дунайских». Из-за чинимых волхами насилий славяне стали расселяться к северу и северо-востоку — севшие на Висле прозва­лись ляхами, «и от тех ляхов прозвашася поляне, ляхове друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне». Так же, пишет Нестор, появились сла­вяне и на Днепре — поляне и древляне, между Припятью и Двиной — дреговичи, на Двине — полочане; славяне же, которые сели у Ильменя, прозвались «своим именем» — словене, севшие на Десне — северяне.

В космографической части летописи нет погодных дат, поэтому интерпретация начального события славянской истории зависит от того, кого следует понимать под волхами-волохами. В самом широком смысле в славянской традиции это романоязычные народы, от румын-влахов до итальянцев. Собственно, этот этноним имел ту же историческую судьбу, что и упомянутый этноним венеты и синонимичный ему во многих отношениях этноним галлы (кельты): восходящий к древнему обозна­чению романизированного кельтского (галльского) племени вольки (volcae), обитавшего на Среднем Дунае, он стал отмечать в целом те же границы расселения галлов-кельтов в пределах Римской империи от Центральной Европы (Валахия) до Франции (Валланд скандинавских средневековых источников) и Британии (Уэльс; ср. сходное германское обозначение романизированных кельтов — *Walhoz, восходящее к тому же этнониму). Напомним, что и этноним словене, самоназвание славян, так же закрепился на крайних рубежах их расселения — на Дунае и на Новгородском севере, равно как и данное извне название венды — венеды.

Исследователи, прямо соотносившие летописное повествование с древнейшими известиями о натиске славян на Византию в VI в., считали,

172 Глава VII

что под волохами следует понимать романоязычное население Ви­зантии или греков-ромеев в целом (ср. [Королюк 1985, 161—162]). Од­нако греков-ромеев невозможно представить в качестве «находников» или «насильников» над славянами: все было как раз наоборот, и попыт­ку империи перейти в контрнаступление против славян и аваров в кон­це VI в. едва ли можно считать успешной — во всяком случае она не привела к массовому отступлению славян из дунайского бассейна.

Для понимания того, кем были волохи русской летописи, необхо­димо прежде всего обратиться к контексту летописной истории славян на Дунае. Уже в датированной части летописи, а не в космографическом введении, под 898 г. Нестор рассказывает о походе угров-венгров с вос­тока мимо Киева и через Карпатские — Угорские — горы на Дунай: «и почаша воевати живущая ту волохи и словени. Седяху бо ту преже, и волохове прияша землю словеньску. Посем же угри прогнаша волъхи, и наследиша землю ту, и седоша с словены, покоривше я под ся, и оттоле прозвася земля Угорьска» [ПВЛ, ч. I, 21]. Венгры-угры действительно обрели свою новую родину на Дунае в бывшей римской провинции Пан-нония на рубеже IX и Х вв. в войнах с Византией и германскими коро­лями — наследниками Франкской империи Карла Великого. Кочевни­ки-венгры подчинили живущих в Паннонии славян, заимствовав у них многие навыки земледельческой культуры и многие слова, среди которых было и слово олас — 'влас, влах, волох', означавшее франков (равно как и титул «король», восходящий к имени Карла Великого). Власами, вла­хами издревле называли франков оказавшиеся под их властью хорваты и словенцы (ср. [Шушарин 1997, 185]). Значит, речь в летописи идет о волхах-франках, уничтоживших в конце VIII в. Аварский каганат и подчинивших славянские племена, ранее попавшие под власть авар (ср. [Шахматов 1919, 25—26]). Фрагмент латинских анналов повествует о походе Карла Великого в славянские земли к востоку от Эльбы: «В 789 году был король Карл в Склавании, и пришли к нему короли славян Драгит и сын его, и другие короли [...] с остальными королями винидов;

и он пошел до реки Пене и подчинил эти племена свой власти, и возвра­тился во Франкию» [Свод, т. 2, 447].

Мы видим, что составитель франкских анналов использует традицион­ные обозначения славян — греческое склаваны, восходящее к самоназванию словене, и латинское виниды — венеды. И хотя Карлу оказались подчине­ны не все славянские племена, а лишь западная их часть, примыкавшая к границам Франкского королевства, этот период действительно оказался существенной вехой в истории славян. Существенность «франкского влия­ния» на развитие славянских земель все в большей мере подтверж­дается данными археологии: распространением франкских погребений с мечами и шпорами, характерных для франкских дружинников не толь­ко каролингского, но и меровингского времени. Нашествие волохов на славян можно относить, таким образом, к VIII в.

Проблема происхождения славян.. . 173

Но тогда выясняется, что из последовательного летописного пове­ствования о расселении славян выпадает начальный — аварский — период. С конца VI в. авары вместе со славянами атакуют Византию и создают каганат в Подунавье, в Паннонии: собственно авары и были главными врагами франков-волохов в Центральной Европе. Это пара­доксальное игнорирование аваров находит, однако, объяснение в лето­писном контексте. После описания расселения славян в Восточной Ев­ропе и упоминания других «языков», «иже дань дают Руси», Нестор возвращается к дунайской истории, а именно к кочевникам — болга­рам, пришедшим из Причерноморских степей — «от скифов, то есть от хазар», — и уграм, которые унаследовали славянскую землю на Дунае. Известия о болгарах и уграх основаны на данных хроники Амартола — тюркоязычные кочевники хазары, вытеснившие болгар из Восточной Европы, отождествлены там со скифами, «северными варварами», со времен Геродота известными греческой историографии. К этим дан­ным примыкает и известие об аварах-обрах, но оно сводится к эпиче­скому сюжету. Обры воевали со славянами и примучали племя дулебов, запрягали в свои телеги дулебских жен; из концовки повествования, где говорится о том, что обры были велики телом и умом горды и «Бог потреби и (истребил их)», ясно, что для летописца авары — уже эпиче­ское племя великанов, практически не имеющее отношения к тем исто­рическим реалиям, которые сохраняются в Подунавье — к Болгарской и Угорской землям (см. ниже). История же, судя по ремарке Нестора, продолжается дальше, когда приходят печенеги и угры, уже при рус­ском князе — Вещем Олеге.

Показательно, что известие о хазарах также помещено в космогра­фической части летописи, увязано с расселением славян и сводится к эпическому сюжету. После расселения полян на киевских горах и смерти легендарных братьев — Кия, Щека и Хорива — поляне «быша обиди-мы» древлянами и другими соседями. Тогда к ним явились хазары и стали требовать дани. «Съдумавше же поляне и даша от дыма меч». Хазарские старцы предрекли недоброе от такой дани, ибо сами хазары «доискались» ее саблями, обоюдоострые же мечи свидетельствуют о бу­дущем господстве данников над угнетателями. «Яко же и бысть, — говорит Нестор, — володеють бо козары русьскии князи и до днешнего дни» [ПВЛ, ч. 1, 16—17]. Это предание о хазарской дани завершает космо­графическое введение. Далее следует собственно историческая часть — погодные записи о начале Русской земли в царствование императора Михаила (852 г.), о его победе над болгарами (858 г.), наконец, о дани, которую брали варяги на севере Восточной Европы с чуди, словен, мери и кривичей, и хазары — на юге — с полян, северян и вятичей (859 г.). Но это была уже не эпическая дань «мечами», а историческая "мехами» — хазары брали «по беле и веверице от дыма» (хозяйства).