298 Глава XI

и гридница упоминаются в связи с Киевом единственный раз, при опи­сании пиров Владимира: он считал, что эта скандинавская терминоло­гия занесена из Новгорода варягами Владимира [Греков 1959, 278]. Дей­ствительно, следующее известие, поминающее гридей, связано с Новгородом, где Ярослав раздает им тысячу гривен, а в Киев отцу посы­лает две тысячи [ПВЛ, I, 88—89]. Судя по тому, что гриди здесь — дру­жина сына киевского князя, можно предполагать, что бояре Владимира отличались от гридей как старшая дружина от младшей: для поздней­шей традиции характерно упоминание гридей (гридьбы) вслед за боя­рами (огнищанами: ср. [ПСРЛ, т. 1, стб. 380; СлРЯ, вып. 1, 389; Насонов 1951, 43—44]).

Существенно, что при широком наборе дружинных терминов в спис­ке Владимировых «людей» отсутствует сама русъ, упоминаемая еще в договоре Святослава. Очевидно, что в Киеве и вообще на юге это слово в эпоху Владимира уже имело расширительный смысл: «Русская земля» понималась как хороним уже в договорах с греками Олега и Игоря; в этническом смысле к русским людям, во всяком случае при Владими­ре, относились и представители тех племен, которых он поселил в юж­норусских городах: среди них были «муже лучшие [...] от словен, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь [...] бе бо рать от печенег» [ПВЛ, I, 83]. Войско, которое вывел Владимир против печенегов в 992 г., называлось, как и разноплеменные воинства первых русских князей, русью, но соб­ственно княжеская дружина, очевидно, должна была описываться уже специализированными терминами.

Несколько иной была ситуация на севере, в Новгороде, о чем мож­но судить уже по событиям эпохи Ярослава. После того как князь с помощью новгородцев утверждается в Киеве, он дает им «Русскую прав­ду». В первой же главе ел словенин-новгородец уравнивается в правах с русином [ПРП, вып. 1, 77]: в случае убийства «аще будеть русин, любо гридин, любо купчина, любо ябетник, любо мечник, аще изъгои будеть, либо словенин, то 40 гривен положити на нь». Кого следует понимать под русином? С. В. Юшков считал, что горожанина, в отличие от сельского жителя словенина; М. Н. Тихомиров думал, что киевлянин таким обра­зом противопоставлен новгородцу. Понимание первой статьи во мно­гом зависит от того, считать ли перечень социальных рангов, приведен­ный вслед за поминанием русина, вставкой [ср. Черепнин 1965, 133—134], фрагментом, не имеющим прямого отношения к руси [Ловмяньский 1985, 202—203], или видеть в этом списке детализацию понятия русин [Лебе­дев 1987]. Очевидно, правы А. А. Зимин [ср. ПРП, вып. 1, 86] и Г. С. Ле­бедев, считающие, что гридин, купчина, мечник, а возможно, и изгой от­носятся к собирательному понятию русин (ср. «вся русь» и т. п.), — вынесение собирательного понятия в начало списка, как уже говори­лось в связи с перечнями этнонимов, вообще характерно для средне­вековых текстов. Речь, таким образом, идет о княжеской дружине, прежде

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 299

всего — о княжеской администрации: те же этнокультурные компо­ненты, характерные для Севера Восточной Европы, присутствуют в спис­ке— скандинавская терминология (см. о слове ябетник — [Фасмер, т. 4, 538—539]) сочетается со славянской.

Однако, как верно отмечал еще Л. В. Черепнин [1965, 133—134], однозначного противопоставления княжеской киевской дружины нов­городцам в «Русской правде» нет: к русинам могли принадлежать и дружинники новгородского происхождения. Это было подтверждено дан­ными новгородских раскопок, интерпретированными В. Л. Яниным: в частности, на одной из цилиндрических деревянных пломб (из напла­стований 973—1051 гг.), которыми запечатывались мешки с данью, со­бранной на Новгородчине, наряду с княжеским знаком и мечом была вырезана надпись, поминающая мечника — представителя младшей дру­жины. Находки пломб на новгородских усадьбах свидетельствуют об активном участии самих новгородцев (прежде всего боярской знати: в Правде Ярославичей упоминается уже тиун боярский) в сборе и распре­делении дани [Янин 1982].

Более того, о широком значении термина русин, означающего от­нюдь не только киевского дружинника, свидетельствует то, что и сама «грамота», данная Ярославом новгородцам, называется «Правда рускаа» [НПЛ, 176]. Это подтверждало вхождение Новгорода в правовую сфе­ру — и территорию — Русского государства. Об этом вхождении Нов­городской земли в Русскую землю в широком смысле свидетельствуют и ранние источники, в том числе Константин Багрянородный, относив­ший Новгород/Немогард к внешней Росии. К еще более ранней эпохе относится свидетельство «Повести временных» лет об уставе, данном Олегом утвердившимся в Киеве новогородцам, которые должны были платить дань варягам «мира деля*.

Главной силой, реализующей и сохраняющей эту правовую тради­цию, была княжеская власть и дружина: очевидно, что из этого источника активно черпали информацию составители летописи (среди информато­ров был упомянутый воевода Янь Вышатич; составитель «Повести времн-ных лет» пользовался также княжеским архивом, откуда он получил тек­сты договоров с греками).

В процессе утверждения и расширения договорных отношений меж­ду русью и славянами — окняжения племенных территорий — имя Русь распространилось на подвластные князю земли и воспринималось там прежде всего в качестве политонима, чему способствовала исход­ная социальная окраска слова русь, как обозначения княжеской дружи­ны. Распространение этого названия перекрывало и разрушало племен­ные традиции.

Одновременно русская дружина интенсивно впитывала различные этнокультурные импульсы, прежде всего славянские, ассимилируясь в славянской (восточноевропейской) среде. При этом на славянскую ар-