Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
0774283_D6DF9_sulimenko_n_e_sovremennyy_russkiy...doc
Скачиваний:
12
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

Синтагматические отношения в лексике

Если парадигматические отношения соответствуют такой форме речемыслительной деятельности человека, как членение целого на части, отбор единиц, отвечающий потребностям но­минации (отношения или/или), их взаимозамены, то синтагма­тические отношения реализуют прежде всего коммуникативную функцию языка, отвечают задачам предикации, сообщения но­вого, сочетания языковых единиц (отношения и/и). При этом «момент интенциональности», волевой импульс говорящего, его коммуникативные стратегии и тактики дают себя почуи ствовать даже в построении минимального контекста, двусловной синтагмы, «не говоря о том, что и операции перехода от него к другим элементам подчиняются общему смысловому за­данию всего коммуникативного акта и приобретают по этой причине эвристический характер» [123, с. 193]. Ср., например, неоднозначность смыслов, предусмотренную разными авторами и возникающую в атрибутивных словосочетаниях (с опорой на внеязыковые и интертекстуальные связи), обеспечивающих свободу семантического допуска и демонстрирующих несводи­мость смыслов словосочетаний к сумме значений синтагмам­иски связанных слов: «лебединый путч» (августа 1991 г. — Н.С.), масонская морда (о владельце масонской энциклопедии. — Н.С.), «булочное жюри, бейкеровская горбушка» (о спонсорах и учредителях бейкеровской премии. — Н.С.), «пивные дружки» у Ю. Полякова (Козлёнок в молоке), «патриотические слёзы», "периферийный удав» (он же — «удав из глубинки». —Н.С.), "междупородный договор», «плодово-овощной разгул», «вымога­тельский намёк» — у Ф. Искандера (Кролики и удавы), «речные поди», «почтовые девушки», «сверхплановый дождишко», «персо­нальная внучка», «стариковская рысца» — у Б. Васильева (Вы чьё, старичьё?), «лесные люди», «виноградные страны» — у Д. Гра­нина (Обратный билет).

В синтагматике обнаруживается способность слова не толь­ко замещать предметы речи, но и передавать духовный опыт языковой личности (этноса, социума, индивида). В синтагматике, в линейном ряду, в линейном развертывании речи объективируются фрагменты картины мира, модели сознания гово­рящих, что и делает их доступными для восприятия адресата в процессе коммуникации. Как видно из приведенных примеров, синтагматика ориентирована не только на выполнение стандартных коммуникативных задач, но и на поиск нестандартных ситуаций использования своих элементов. С этим связаны та­кие важнейшие функции контекста, как воспроизводящая и про­изводящая. В их основе лежит познавательная операция сравне­ния. Но в первом случае оно проводится по заданным основа­ниям, а во втором — по вновь избранным, ведущим к созданию нетривиальных смыслов и ассоциаций, требующих активности, «разгадки» со стороны воспринимающего. В конкретном речевом акте, в синтагматике слово не только реализует свое значе­ние, актуализируется, приспосабливая его к ситуации, но и спо­собно вбирать в себя импульсы, идущие от окружения, и видо­изменять свое значение под воздействием окружения, форми­руя речевой смысл, представляющий собой «результат взаимо­действия языкового содержания высказывания (семантическо­го комплекса, формируемого значениями языковых единиц и их комбинацией), контекстуальной, ситуативной и энциклопедической информации. В сферу речевого смысла входят разно­го рода импликации и пресуппозиции. Возможны расхождения в интерпретации этих компонентов речевого смысла, связанные с соотношением точек зрения говорящего и слушающего» [35, с. 57]. При этом контекст ситуации и словесный контекст обра­тимы: «обратный перевод» осуществляется при инсценировках литературных произведений. Логический вывод, создающий новые возможные миры и сопровождающий необычное сочетание слов, рождается из соотнесения языковых знаний и знаний о мире, пресуппозиций, интенций говорящего, реализуемых в творческом, волевом усилии. По словам Дж. Лакоффа, «многие высказывания на естественном языке предполагают обращение к визуальному опыту и другим видам чувственного опыта» [128, с. 51]. Ассоциативное поле слова, синтезируя разнонаправлен­ный общественный опыт, многообразные личностные смыслы, выступает как коммуникативный потенциал слова, бесконеч­ный текст-потенция, реализуемый в массе конкретных текстов, актуализирующих лишь часть семной структуры лексического значения и, в свою очередь, обогащающих его новыми смысла­ми. Уже только это объясняет невозможность противопоставле­ния парадигматики как явления языка синтагматике как явлению речи. Синтагматика делает наблюдаемыми парадигмати­ческие отношения слов, о чем, например, свидетельствует сход­ная система синтагматических указаний у слов, входящих и одну парадигму — синонимический ряд:

«Проникать, проходить, пробиваться. О свете, запахе, вла­ге и т.д.: попадать куда-л.», «Заходить, закатываться, садиться. О солнце, луне. Скрываться за линией горизонта», «Прохо­дить, идти, пролегать. О дороге, трассе, маршруте и т.д. Быте расположенным, находиться где-л. Слово пролегать употр. преимущ, по отношению к наземным и подземным дорогам, трасса и т.д., тогда как два других слова в равной мере употребляются и тогда, когда речь идет о воздушных трассах» (АСС).

Последний пример показывает, что условия сочетаемости слова с другими словами заданы самим лексическим значением слова, содержательными компонентами его структуры, как и принадлежностью слов к тому или иному виду парадигмы (так, глаголы мышления и говорения предполагают в качестве субъектов людей, а глаголы видения в качестве объектов — зрительно воспринимаемые предметы). В кругу имен прилагательных сам способ организации парадигм ключевых существительных и связанная с этим возможность параметризации субъекта (по его физическим, нравственным, социальным, профессиональным, возрастным и т.д. признакам) лежит в основе разграничения значительной части значений признаковых многозначных слов: детский, твердый, холодный, каменный, ледяной, школьный, музы­кальный, домашний, светлый, шелковый, стальной и мн. др. На этом разграничении основан метод контекстологического ана­лиза значений слов. Синтагматические пометы словарей обна­руживают типовую сочетаемость слов и тесную взаимосвязь и взаимообусловленность парадигматических и синтагматичес­ких отношений в лексике. По словам В.М. Солнцева, синтагма­тические отношения — это «отношения актуального взаимо­действия или в абстрактной форме — отношения классов», а «конкретное отношение конкретных слов, с одной стороны, есть частный случай классного отношения, то есть отношения парадигм; с другой стороны, это исходный пункт и, добавим, единственная реальная возможность рассмотрения отношений классов» [213, с. 66, 68]. И в парадигматике, и в синтагматике проявляют себя в одинаковой мере способы концептуализации мира носителями языка. Так, для практического сознания ока­чиваются выделенными неупорядоченные множества, создаю­щие хаос (куча, груда, ворох, орава, сброд, шатия), и упорядочен­ные, поддающиеся рациональному осмыслению и контролю (серия, набор, сервиз, звено, команда, отряд). С идеей гармонии связано употребление обозначений множеств в переносных шачениях: гамма чувств, плеяда артистов, созвездие талантов. ( вой имена получают и «окультуренные множества живых су­ществ» (рой комаров/пчел, свора собак, стая птиц, стадо коров, табун лошадей), эти номинации связаны с разным знаком оцен­ки при отнесении их к человеку (рой мыслей, свора критиков, хор насмешек, как стадо баранов) [см. 194]. Здесь же отмечены пси­хологическая выделенность, значимость для говорящих больших и малых предметов, что отражается и в особенностях синтагмати­ческих связей слов (океан, буря страстей, тучи комаров, град пуль, большое будущее, б. неприятность, б. нахал, шутник; искра талан­та, зерно истины, крупица здравого смысла, семя сомнения).

Конкретное отношение конкретных слов как частный слу­чай классного отношения, то есть отношения парадигм, со всей очевидностью обнаруживает себя в базовых для формирования картины мира текстах школьного учебника для начальных клас­сов, где сочетающиеся слова выступают, например, представи­телями таких классов, как «люди», «их трудовые действия» и «объекты этих действий», конкретизируя тему, обозначенную и начальном высказывании с помощью текстового гиперонима и местоимения как смыслового исхода последующих слов:

«В общине трудились все. Мужчины охотились, ловили рыбу, изготовляли орудия труда. Женщины собирали съедобные растения, приготовляли пищу, шили одежду из шкур, заботились о детях. Дети с самого раннего детства помогали взрос­лым в их труде» [180].

Здесь по существу перед нами фрейм, организованный гла­гольным словом и передающий стандартную ситуацию распреде­ления «трудовых ролей» в общине. Он отчетливо обнаруживает единство когнитивной и коммуникативной предназначенности слова как «единства общения и обобщения» (Л.М. Выготский).

В парных объединениях слов в тексте обнаруживается не только их парадигматическая связанность, совместная встреча­емость, но и общность синтагматики как проявление семанти­ческой общности: «— Ну как, наносил грибов-ягод?» (Ф. Абра мов. Пряслины); «—Ну, Танюха, кажись, самая пора городские юбки-кофты заказывать» (И. Калашников. Разрыв-трава); «Вес к лешему перезабыл, все эти синусы-косинусы» (Е. Носов. Шумит луговая овсяница).

И хотя в текстовом использовании, в условиях коммуника­тивного акта слово выдвигает наиболее значимые для данной ситуации семы, для того нового, во имя которого и создается высказывание, ни создание, ни восприятие текстовых смыслов невозможно вне опоры на типовые синтагматические связи слов, модели их сочетаемости. Они лежат и в основе новообразований, окказиональных слов как членов текстовой парадигмы: «заокеанцы» (об американцах из-за океана), «атташонок» (сын воен­ного атташе) у Ю. Полякова (Небо падших). Однако нельзя не учитывать в подобных построениях и роли системы коммуника­ции с ее составляющими (субъект, адресант и адресат, их интен­ции, канал связи, тип общения и т.д.).

Законы взаимодействия лексических значений слов в слово­сочетаниях описываются «комбинаторной семантикой» (термин М.В. Никитина), или синтагматической семантикой. В.Г Гак формулирует «закон семантического сочетания слов» [60, с. 23], согласно которому слова должны иметь хотя бы одну общую сему, не иметь несовместимых сем при наличии специфичес­ких, различающихся сем. В противном случае нарушается нор­ма, сочетание становится бессмысленным или переосмысляет­ся один из его компонентов. «Семантическое согласование», когда в сочетающихся словах есть общие, совпадающие семы, иллюстрируется примером: «змея ползет к норе», где семы «на животе», «без ног» оказываются общими у слов змея и ползет. «Семантическое несогласование», когда у сочетающихся слов нет общих конкретных сем, но нет и противоречащих, выявляет пример «змея приближается к норе», а примером «семантичес­кого рассогласования» служит фраза «время ползет» с пере­стройкой семного состава глагола ползти: погашением сем «без ног» и «на животе» и усилением яркости, переходом в ранг ос­новной дополнительной семы глагола ползти в его исходном значении — «медленно». По словам М.В. Никитина, «в основе нормативной комбинаторики значений лежит знание совмес­тимости признаков, складывающееся в опыте и деятельности людей», а совместимость признаков, слияние тождественных и погашение несовместимых признаков «составляют непрелож­ную логико-семантическую основу комбинаторики значений» [149, с. 584]. Исследование ассоциативно-вербальной сети выя­вило корреляцию парадигматических, синтагматических и ас­социативно-деривационных связей слов и действие в ней зако­на «избыточности связей двух любых коррелирующих в ней единиц» [94, с. 101]. Этим обеспечивается надежность механиз­ма языковой способности человека. Выше приводились много­численные примеры оправданного отступления от норм семан­тического согласования. В других случаях во избежание семан­тического рассогласования текст подвергается редакторской правке. Ср. слова в скобках, замененные М. Горьким при редак­тировании своих рукописей:

«По ту сторону (грязи) лужи Варенька встряхивала пла­тье»; «Забастовщики смотрят угрюмее и в то же время (сли­ваются) сдвигаются плотнее» (А.Д. Тарасова. Из творческой лаборатории М. Горького).

С нарушением смысла связано немотивированное рассогла­сование слов в следующем случае: «Равноправный диалог Восто­ка и Запада — вот что было ключевым зерном их концепции» (Т.Н. Огарёва. Евразийство и пути русского исторического самосозна­ния). В приводимом далее тексте синтагматические связи слов вносят свой вклад (с опорой на закон семантического согласова­ния) в построение текстового семантического поля «звучания»:

«Ясное дело, лучше, когда ветер шумит в верхушках сосен, когда поскрипывают трущиеся друг о дружку ветви, когда свиристит цикада или чирикает пичуга, а ещё лучше — когда всё вокруг онемеет внезапно, замрёт, как в предгрозовую ми­нуту. Именно здесь к нему пришло, в лагере, такое желание, чуть ли не жажда — полной, едва ли не окончательной тиши­ны... Тишины-немоты. В нём уже была (свернулась клубком), и странно, что вокруг ещё что-то говорит, пиликает, скрипит, попискивает, напевает, скрежещет, дребезжит, дрынькает, тенькает — живёт» (Евгений Шкловский. Улица).

Хотя вопросы комбинаторной семантики постоянно при­влекают внимание лингвистов, не всё в их освещении оказыва­ется бесспорным. Так, все еще требуют выяснения причины раз­решений и запретов на сочетаемость, их источников (ключевое пли семантически реализуемое слово), специфики для разных лексических значений.

Существуют различные варианты объяснения причин зап­ретов на сочетаемость. Один из них связан с различением лек­сической и семантической обусловленности запретов, что отме­чается в концепции смысл — текст, связанной с теорией равнозначных преобразований (Ю.Д. Апресян), в связи с теорией ло­гического синтаксиса, поисками коммуникативных потенций лексических значений (Н.Д. Арутюнова), в связи с поисками специфики фразеологической связанности в отличие от лекси­ческой и границ фразеологии (В.Н. Телия, М.М. Копыленко и З.Д. Попова). При ином подходе признается принципиальная равнозначность лексической валентности и семантической избирательности (А.А. Уфимцева, Г.В. Колшанский, В.Г. Гак, II.М. Васильев). Об актуальности вопроса о природе согласова­ния смыслов свидетельствует разное его решение в двух одно­временно вышедших работах. Так, РА. Будагов [36, с. 28] пишет, что основное значение слова осознается независимо от контекста: «Контекст может лишь уточнить значение, выдвинуть впе­ред его второе, третье или совсем новое значение. Хотя роль контекста в этом плане велика, всё же неоспорим остается са­мый факт осмысления основного значения каждого слова неза­висимо от контекста». Г В. Колшанский, напротив, формулиру­ет закон «прямой зависимости контекста и значения: чем шире шачение слова, тем больше его зависимость от контекста» [108, с 130]. Отмеченное противоречие, очевидно, связано с различ­ным пониманием функций, роли контекста в лексической сис­теме. РА. Будагов пишет об осознании, осмыслении, возникно­вении в сознании значения слова зависимо или независимо от контекста, то есть в определении типа лексического значения учитывается операционная функция контекста, истолкование свободы носит психолингвистический характер. В исследова­нии Г.В. Колшанского [149, с. 124] контекст рассматривается как одна из характеристик языковой системы в ее динамичес­ком аспекте, в ее коммуникативной обусловленности: «Все но­минативные единицы языка — от слова до предложения — яв­ляются субстанцией коммуникативных фрагментов и той мате­риальной основой, на узлах и стыках которой образуются связи в полнозначном коммуникативном отрезке». С позиций коммуникативной лингвистики (теории речевых действий) признается «незыблемость положения о контекстной связанности се­мантики любой языковой единицы» [там же, с. 129], а следова­тельно, и слова в любом из присущих ему значений. Тогда «за­коны сочетания словесных значений» (В.В. Виноградов) высту­пают едиными по своей онтологической природе. Признание си­стемной контекстной обусловленности лексических значений и единства семного механизма регуляции их типов не позволяет согласиться с выделением трех аспектов несвободной сочетаемо­сти слов [242, с. 247]: лексического (совесть зазрила), семантичес­ки связанного (железная, твердая воля, решимость, твердое на­мерение при невозможности сочетания железное намерение) и семантико-лексического (подзорная труба, обложной дождь, сме­жить веки, глаза). Вопреки указанию автора [242, с. 265], не для одного, а для всех приведенных случаев «причина лексических ограничений кроется не только и не столько в узусе употребле­ния, сколько в более тонких, чем у свободных сочетаний слон, механизмах смысловой избирательности».

На основании обозначения «преходящих свойств опреде­ленных референтов» не считаются связанными и значения многозначных прилагательных в сочетаниях «крутой кипяток, кру­тое яйцо» [18, с. 271]. Сама возможность семантизации подоб­ных значений не позволяет говорить об асемантичности запретов на сочетаемость. Кроме того, не всегда ясны критерии отнесения признаков к превходящим, относительно существенным. Признание свободы значения подобных слов должно было бы значить признание их омонимии. Между тем в «Словаре омо­нимов» О.С. Ахмановой отмечается лишь тенденция к омони-мизации при незаконченности самого процесса распада поли семанта: «Крутой 1. К. гора, лестница; к. спуск, поворот; к. нрав; меры. Крутой 2. К. яйцо, тесто; к. каша. Крутой З.К. кипяток».

Истолкование лексических, референтных и семантических ограничений на сочетаемость [13] не всегда подтверждается показаниями толковых словарей, ориентированными на связи слов в лексико-семантической системе. Так, примеры, отрица­ющие фразеологическую связанность значений прилагатель­ных в сочетаниях круглый (дурак) и полный (невежда) и перево­дящие фразеологическую обусловленность этих и подобных слов в область употребления, не подтверждаются данными БАС, допускающего тождественное сочетание «полный дурак». Это опровергает и факт наличия чисто лексических ограниче­ний на сочетаемость в примерах «полный идиот, круглый дурак». Го же следует сказать и о других примерах такого рода (белый день, густой мрак, тяжелая утрата), поскольку включение в ха­рактеристику связанных значений многозначных слов ассоциативно-деривационных внутрисловных признаков, экспрессив­ных наслоений накладывает свой отпечаток на чисто логиче­ские связи, отмечаемые Н.Д. Арутюновой [18, с. 159]: «Хотя ут­раты, казалось бы, должны приносить облегчение, а находки и приобретения — ложиться на человека грузом, говорят о тяже­лой утрате (потере), но не о тяжелой находке (выигрыше, при­обретении)». Ср. в этой связи верное замечание А.А. Уфимцевой [18, с. 69]: «Анализ логико-предметной основы лексического зна­чения лишь предваряет семантическое исследование слова; ко­нечная цель последнего заключается в том, чтобы установить, средствами (единицами) каких уровней языковой структуры происходит внутрисловное разграничение общественно и исто­рически закрепленного за словом семантического содержания».

Природу запретов на сочетаемость отчасти проясняет анализ тех примеров, которые приводятся исследователями в доказа­тельство асемантичности этих запретов. Однако скрытые семы ключевых слов часто выявляют семантические мотивы ограниче­ния в сочетаемости. Асемантичность становится при таком взгляде весьма относительной. Отчасти примеры такого рода уже были предметом нашего внимания. Н.З. Котелова [112, с. 97] ус­матривает лексические, а не семантические мотивы ограничений па сочетаемость слова круглый (год, сутки, но не неделя, месяц).

Следует, однако, заметить, что в первых двух примерах у су­ществительных есть имплицитная информация о вращении земли вокруг солнца (суточном и годовом), указание на времен­ные циклы по отношению к положению солнца, налагающие запреты на сочетаемость. Ср. ее аргументацию с помощью дру­гих примеров: «говорят перочинный нож, но не перочинное лезвие, лезут волосы, шерсть, но не лезут зубы». И эти примеры обнару­живают скрытые семы ключевых, оправдывающие ограничения на сочетаемость и делающие избыточной ее расширение без специальной мотивировки. Нож в отличие от лезвия — орудие труда широкого назначения, чем создается необходимость классификации референтов с помощью относительных прила­гательных, указывающих на разное функциональное предназ­начение предметов одного класса и те их особенности, которые продиктованы этой предназначенностью (ср. гипонимическую парадигму к слову нож, в которой не нуждается слово лезвие; столовый, кухонный, хирургический, консервный, перочинный). Скрытые семы определяемых волосы, шерсть (признак предрас­положенности к выпадению массами, клочьями) не ассоцииру­ются со словом зубы, к тому же в сочетании с этим существитель­ным глагол лезть имеет другое значение («прорезаться»). В этом же плане может быть продолжен анализ примеров, приводимых другими авторами, что позволяет увидеть семную регуляцию и свободных, и связанных значений, единые законы согласова­ния смыслов. Различная оценка роли синтагматического ком­понента в лексическом значении слова приводит к разным при­емам вычленения связанных значений в направлениях от се­мантики ключевого слова (В.Н. Телия) или семантически реа­лизуемого. Альтернативы в выборе подхода, как кажется, нет в связи с обратимостью синтагматических отношений. Ср. заме­чание М.В. Панова [164, с. 137]: «...синтагматика имеет обрати­мые отношения между позиционно обусловливающей и позиционно обусловленной единицами... в синтагме оба ее члена рав­ноправно независимы. Отношения между ними могут быть инверсированы, как в любом равноправном сочетании единиц». Сходной представляется мысль А.А. Уфимцевой [254, с. 53] о ста­новлении полных семантических значимостей признаковых слов в полуавтоматизированных синтагмах, в которых оба чле­на «выступают в двух функциях — разграничения и отождеств­ления, характеризуя значения друг друга». И это верно для любых лексических значений и хорошо согласуется с мыслью о единой семной регуляции всех измерений лексического значе­ния слова, отражающего процесс языковой интерпретации по­нятийных категорий.