Слово в когнитивной парадигме

Наибольшее внимание в изучении языковой способности человека, его лексикона привлекают когнитивные аспекты сло­ва, дающего наиболее очевидный и естественный доступ к чело­веческому мышлению и поведению, к возникновению, хране­нию, переработке и извлечению информации, к «языку мозга». Когнитивная семантика связывает изучение значений с изуче­нием структуры знаний, раскрывает взаимодействие языковой и внеязыковой информации в слове, универсального и этно­культурного, поскольку знание во многом предстает как куль­турное знание. На слове замыкаются такие определяющие поня­тия когнитивной лингвистики, как картина мира, ментальные про­странства, когнитивные модели, концепт, гештальт, фрейм, прото­тип и др. Разработка этого аспекта исследования языка связана с именами Дж. Лакоффа и М. Джонсона, Ч. Филлмора, Р. Лан-гакера, Р. Джекендофа, Й. Фодора, Т.А. Ван Дейка, А. Веж-бицкой, в русистике — Ю.Д. Апресяна, Н.Д. Арутюновой, Ю.С. Степанова, Е.С. Кубряковой, Ю.Н. Караулова, А.Н. Ба­ранова, P.M. Фрумкиной, В.В. Петрова и многих других.

Логика развития науки такова, что время от времени в ней происходит смена научных парадигм. В настоящее время в лин­гвистике всё большее распространение получает подход, со­гласно которому успешное моделирование языка возможно только в более широком контексте моделирования сознания [165, с. 45|. С этим подходом связано пристальное внимание лингвистов к проблемам речемыслительной деятельности (С.Д. Кацнельсон, Е.С. Кубрякова, В.А. Звегинцев, Е.В. Сидо­ров, Г.В. Колшанский и др.), к проблемам языковой личности (Ю.Н. Караулов), дискутируется вопрос о соотношении мыш­ления и знания (лингвистической и экстралингвистической ин­формации), отражении картины мира, фоновых, ситуативных знаний, информационного тезауруса в содержании лингвисти­ческих единиц и текстовых построений. Поскольку язык пере­стал рассматриваться только как конструкт, статичная схема, какой он представал в рамках структурального подхода, внима­ние к динамике языка повлекло за собой необходимость учета в научных построениях реального субъекта речемыслительной де­ятельности — человека с его жизненным опытом, системой цен­ностей, коммуникативными потребностями, суммой знаний. По словам Ю.Н. Караулова, «фактически лишь в наше время языко­веды научились в полной мере связывать представления о внут­ренней и внешней структурах языка, связывать социальную, функциональную и территориальную стратификацию языка с теми или иными строевыми его особенностями» [94, с. 14|.

Наблюдения психологов и психолингвистов вносят допол­нительную аргументацию в положение о включенности когни­тивного компонента в содержательную структуру языковой единицы. Так, А.А. Залевская, отмечая включенность слова в индивидуальном сознании в «когнитивный контекст сложив­шейся у человека концептуальной системы», считает, что «ис­следование слова в различных видах языкового контекста долж­но сочетаться с обязательным учетом взаимодействия после­днего с когнитивным и эмоциональным контекстами, ибо вне такого взаимодействия само понятие слова как единства формы и значения теряет всякий смысл (напомним, что значение со­держится не в слове, а в сознании идентифицирующего его ин­дивида)» [81, с. 88, 89]. В основе данного утверждения лежит представление о единстве психической сферы человека и поло­жение о том, что «мышление и знание вообще неотделимы друг от друга» [183, с. 53], а ум — это хорошо организованная систе­ма знаний.

Важна идея о переплетении лингвистических и энциклопе­дических знаний в общих схемах памяти, о врастании новой ин­формации в старую с опорой на импликации. И если считать аксиоматичным положение о связи языка и мышления, то есте­ственным должно быть признание участия в формировании значения слова структуры знаний, информационного тезауруса человека как базы его речемыслительной деятельности. Непос­редственной зоной соприкосновения этих двух типов знания и перехода знаний о мире в языковые выступают пресуппозиции. Не менее значимо для лингвистов положение о подобии вер­бальной и визуальной семантики на глубинном уровне, об об­разе как генетически первичной, «ядерной» структуре значе­ния. В систему аргументации включено и положение современ­ной логики о диалектике взаимоперехода понятия (атомарные пропозиции Дейка и Кинча) и суждения, благодаря которой по­нятие выступает как результат целостной совокупности сужде­ний (потенциальная предикация как итог реальной предика­ции). Оно, думается, объясняет не имеющий однозначного ис­толкования факт включения потенциальных, скрытых сем в структуру, например, лексического значения при вероятност­ном его истолковании, как и правомерность самого этого ис­толкования, ибо если считать понятие свернутой формой суж­дения, то суждения тоже предстают как вариабельные и способ­ные проецировать в понятие разные свои компоненты, они от­ражают динамику живой человеческой мысли. Из нее же выве­ден принцип сочетания осознаваемой и неосознаваемой психи­ческой деятельности, голографическая гипотеза хранения и свертывания информации. Ср.: «То, на чем фокусируется вни­мание, попадает в окно сознания», оно объективируется по­средством слова, в то время как составляющие фон связи учи­тываются на подсознательном уровне и могут в случае необхо­димости быть объективированными через перенесение фокуса или изменение «угла зрения» [80, с. 164].

Значимость экстралингвистических факторов в становле­нии языковых значений и их употреблении, понимание связи процессов человеческой памяти и тех, которые определяют производство и понимание языковых сообщений, отразились в методике привлечения планов, сценариев, фреймов для линг­вистических целей. Это структуры знаний, которые представля­ют собой пакеты информации (хранимые в памяти или создава­емые в ней по мере надобности из содержащихся в памяти ком­понентов), которые обеспечивают удовлетворительную когни­тивную обработку стандартных ситуаций. Они играют суще­ственную роль в функционировании естественного языка. Ас­пекты этой роли — обеспечение связности текста, вывода необ­ходимых умозаключений, «контекстов ожидания», позволяю­щих прогнозировать будущие события на основе ранее встре­чавшихся сходных по структуре событий [165, с. 42].

Много общего с описанными структурами знаний имеют гнезда дескрипторов «Русского семантического словаря» под ред. С.Г. Бархударова, выступающие фрагментами тезауруса, от­ражающие типовые стандартные связи в гнезде, объединенном общим понятием, и содержащие кванты информации в виде се­мантических множителей. Близость ролей фрейма, сценария и гнезда дескриптора ясна из предисловия к словарю, предостав­ляющего право пользующемуся словарем на понятийном входе (от дескриптора к слову) осуществлять выбор и реализовать дальнейшие возможности системы, например, порождать из словарной статьи связный и достаточно изотопный текст для характеристики соответствующего понятия.

Особый интерес представляет возможность и степень пред­сказуемости появления новых связей и смыслов на базе предус­мотренных словарем «контекстов ожидания», а также изучение границ прогнозирования текстовой информации и мотивов, определяющих эти границы, ибо только знание ситуаций обес­печивает понимание текста.

Ассоциативно-вербальная сеть как совокупность лексем языка и связей между ними воплощает в себе наивную картину мира носителя языка, естественный для него способ восприя­тия мира, его образ («коллективная философия» по Ю.Д. Апре­сяну, «наивный реализм» по Р. Халлигу и В. Вартбургу). Часто используемый термин «языковая картина мира» не имеет одно­значного истолкования: это и «всё концептуальное содержание языка» [182, с. 176—177], и более консервативная, мифологич­ная в своей основе картина мира, чем наивная, бытовая, вклю­чающая и элементы научного знания [252], а Г.В. Колшанский считает термин «языковая картина мира» условным на том ос­новании, что язык не познаёт действительность, это свойство человеческого сознания [109]. Но всеми признается ее отличие от концептуальной картины мира, которая шире, богаче языко­вой, так как связана не только с вербальным, но и невербальны­ми типами мышления и полностью может воссоздаваться толь­ко в совокупности текстов [15]. Поскольку языковая картина мира имеет своей базой не только универсальные логические категории и национальные особенности миросозерцания, ми­ровосприятия и миропонимания, но и закономерности языка, то и в построении схем идеографических словарей русского языка как словарей активного типа |91, 93, 282j исследователи идут двумя путями, избирая челночный принцип представле­ния лексического материала: от универсальных понятийных схем, отражающих естественное членение мира, к группировке средств выражения понятия и, напротив, от конкретных лекси ческих группировок, связанных с выражением понятия (сино­нимов, антонимов, лексико-семантических групп), к идеогра­фическим подразделениям, рубрикам тезауруса.

Несовпадение языковой и концептуальной картины мира отмечается и в вероятностной концепции языка: «континуаль­ное смысловое содержание, стоящее за дискретными символа­ми языка, оказывается принципиально неизмеримым» [148, с. 219]. Слово как такой дискретный символ имплицирует и языковую, и энциклопедическую информацию, все виды зна­ния, хранимые в ассоциативно-вербальной сети и выступаю­щие в ассоциативных полях ключевого слова в словаре и тексте.

Слово обеспечивает доступ как ко всей картине мира, если понимать ее как «глобальный образ мира, лежащий в основе мировидения человека, репрезентирующий сущностные свой­ства мира и являющийся результатом всей духовной активнос­ти человека» [182, с. 21], так и к ее базовым фрагментам, едини­цам — концептам. Использование термина «концепт» в его ког­нитивном осмыслении начинается в русистике в 80-е годы с перевода англоязычных авторов (Т.А. Ван Дейка, Дж. Лакоффа, Ч. Филлмора, М. Минского, А. Вежбицкой и др.) и связа­но с необходимостью обозначения не формально-логического, а «очеловеченного» понятия: «В отличие от понятий в собствен­ном смысле термина, концепты не только мыслятся, они пере­живаются. Они — предмет эмоций, симпатий и антипатий...» [220, с. 40—41]. Связь концепта с картиной мира и всей духов­ной активностью человека отмечают авторы «Краткого словаря когнитивных терминов» [118, с. 90]: «концепт — термин, служа­щий объяснению ментальных или психических ресурсов наше­го сознания и той информационной структуры, которая отра­жает знание и опыт человека; оперативная содержательная еди­ница памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга, всей картины мира, отраженной в человеческой психике». В существующих определениях концепта раскрыва­ются различные его стороны, аспекты, углубляющие наши представления о содержательной стороне слов, не только назы­вающих концепты, но и представляющих их в ассоциативно-се­мантических полях имен концептов, в структуре полисемантов, в словообразовательных гнездах слов: «Концепт — содержа­тельная сторона словообраза, его мыслеобраз; объемное мен­тальное образование, вбирающее в себя не только инвариант значений репрезентирующего слова, но и инвариант словооб­разовательного гнезда и одноименного семантического поля» [249, с. 5]. В определении А. Вежбицкой для лексиколога важно указание на имя концепта и его культурологические потенции: «концепт — объект из мира "Идеальное", имеющий имя и отра­жающий определенные культурно-обусловленные представле­ния человека о мире "Действительность"» [291, с. 90]. Опреде­ляя концепт как «сгусток культуры в сознании человека», Ю.С. Степанов отмечает «слоистое» строение концепта, нали­чие в нем иерархии признаков: основного, актуального, допол­нительных, пассивных, «исторических» и внутренней формы, этимологического признака, обычно не осознаваемого носите­лем языка. З.Д. Попова и И.А. Стернин [172], считая слово с его семами как компонентами значения одним из способов объек­тивации концепта (наряду с фразеосочетаниями, свободными словосочетаниями, пропозициональными схемами предложе­ний, текстами и их совокупностями), различают ядерные кон­цептуальные признаки и те, которые данным словом непосред­ственно не названы и существуют в его значении как перифе­рийные, скрытые, вероятностные, потенциальные семы. Кон­цептуальные же слои (ср. «слоистое» строение концепта) обна­руживают себя в семемах, отдельных словозначениях. По соот­ношению слова с концептом различаются разные типы лакун: лексические (в русском языке в отличие от немецкого нет обо­значений для таких концептов, как «запрет на профессию», «дети одних родителей» — ср. Berufsverbot, Geschwister), семан­гические (нет слов и соответствующих концептов, например, чисто русские концепты духовность, интеллигенция, авось) и концептуальные, когнитивные, связанные с отсутствием соот­ветствующего концепта и слова (ср., например, кальки «каче­ство жизни», «сохранить лицо собеседника», безэквивалентную лексику русского языка, называющую реалии, отсутствующие в другой культуре).

Самый знак (а таковым выступает и слово) рассматривается, например, Л.О. Чернейко «как известная когнитивная структу­ра», соотнесенная с концептом, преломляющим все виды зна­ния о явлении, стоящем за ним, — знание по мнению, знание по доверию, знание по вере, знание эмпирическое [272]. Важно, что все эти виды знания преломляются в характеристике струк­турного характера лексического значения слова и фразеологи­ческого значения [241]. Концепт не исчерпывается содержани­ем понятия, а «охватывает все содержание слова — и денотатив­ное, и коннотативное, отражающее представления носителей данной культуры о характере явления, стоящего за словом, взя­том в многообразии его ассоциативных связей» [271, с. 73—83]. Но словом не исчерпывается содержание концепта. Понятие концепта оказалось востребованным в антропоцентрической парадигме в ответ на вызов философии виртуальной реальнос­ти, семантики возможных миров: «...поскольку в определенном смысле состояние сознания любого человека является изменен­ным по отношению к состоянию сознания других людей, то каждая реальность является виртуальной. Действительный мир... в философии виртуальных реальностей сливается с вир­туальными реальностями человеческих сознаний и придуман­ными этими сознаниями дискурсами — идеологическими, ри­торическими, художественными, религиозными» [187, с. 80]. Принципиальная неисчерпаемость концепта связана и с его за­висимостью от личностных смыслов, опыта говорящих, и с ди­намикой знания, воплощаемого в концепте как саморазвиваю­щейся системе (метафора «зародыша» знания по отношению к концепту используется В.В. Колесовым в его «Философии рус­ского слова» [105]).

Этим объясняются, например, несовпадения текстового концепта, особенно художественного, и общего для концепто-сферы русской культуры. Ср., например, текстовую интерпретацию концепта «доброта» у В. Некрасова:

«Ну, и еще одно качество — доброта (у И.С. Соколова-Микитова. — Н.С.). А что, собственно, значит "доброта "? Щедрость, широта, как у грузин: моё-твоё? Не обязательно. У Ивана Сергеевича это была просто любовь делать людям при­ятное. Невзначай похвалить, обрадоваться какому-то твоему поступку, сказать доброе слово о человеке, на которого как-то мало обращают внимания. Даже слукавить, соврать мог, если видит, что это человеку доставит удовольствие» (От слова «любить»).

Ср. еще лексическую разработку концепта «судьба» в следу­ющем текстовом фрагменте:

«Судьбу чувствуешь всей кожей. Судьба зовет не словом, просто вдруг слышишь рядом ее вещее присутствие... я услы­шал ее, и, если перевести всё в слова, получилось бы так: — Со­здавшему тебя неугодно видеть тебя в вечной тоске по далеко­му и призрачному счастью. Ты угоден там, где родился. В полу­дикой твоей отчизне твое место, а не в королевствах. Жизнь коротка, а потому возвращайся домой. И будет там много всего, чем усмирится мятежное сердце беглеца» (Г. Новожи­лов. Другие жизни // Циклон из Норвегии).

Поскольку многие лексические явления (многозначность, мстафоризация, идиоматизация, слова-идеологемы и т.д.) нахо-цят свое объяснение в когнитивных механизмах обработки зна­ний, в разных способах концептуализации, осмысления мира, в поле внимания лексикологов попадают различные видовые проявления концепта, формы его существования и смежные с ним явления. Так, вокруг некоторого концепта организуются определенные концептуальные системы знания — фреймы (тер­мин М. Минского). Фрейм представляет собой каркас, решетку с узлами и связывающими их отношениями, причем верхний уровень фрейма содержит стабильные узлы, в них содержатся данные, всегда справедливые для подвергаемой анализу ситуа­ции. Нижний же уровень представлен пустыми узлами (слота­ми), заполняемыми данными о той или иной конкретной ситу­ации. Эти пакеты информации для представления стереотип­ных ситуаций не изолированы друг от друга, и, кроме внутри-фреймовых, существуют также межфреймовые связи. Динами­ческие фреймы называют сценариями. Если считать всю ин­формацию, включая лингвистическую, организованной по типу фреймов, то семантическим фреймом предстает и ситуация, организованная глагольным словом, а глагольная рамка пред­ставляет собой частный случай схем, с помощью которых хра­нятся знания человека, часть его семантической памяти. Ситу­ация при этом понимается как семантический фрейм, как «внутриязыковой способ выделения одного из "кадров" внеш­ней действительности» [96, с. 27]. В глагольном слове, служа­щем номинацией ситуации, события, зашифрованы такие его участники, как агенс, пациенс, объект или инструмент, а также время, направление, место, причина и цель действия, в нем мо­гут быть имплицированы признаки намеренности, контролиру­емости, результативности и т.д. события (ср., например, глаго­лы ходить, говорить, писать).

Ч. Филлмор приводит в качестве примера активизацию всего сценария торговой сделки всякий раз, когда человек встречает и понимает любое из следующих слов: покупать, продавать, пла­тить, стоить, тратить, назначать цену, хотя каждое из них выво­дит на первый план лишь небольшой участок фрейма [284, с. 34].

Разграничение когнитивного и коммуникативного планов в семантике глагола в известной мере условно ввиду его «высказывательной» функции, подчиняющей себе и другие его харак­теристики. Ср. в этом плане определение глагола у Ю.С. Степа­нова [221, с. 312]: «Глагол есть слово (лексема, единица слова­ря), которое под покровом одного слова совмещает значение предиката и некоторое количество других семантических при­знаков, вытекающих из семантики субъекта, объекта, транс­формаций, перифраз и т.д. данного предиката». И далее: «...пре­чикаты — это особые семантические сущности языка, и они ти­пизируются языком не в форме словарных единиц, а в форме «структурных схем предложений». Таким образом, семантика глагола синтаксична по самой своей природе, значение глагола требует фразовой интерпретации» [13, с. 340]. Однако организующими центрами фреймов как когнитив­ных структур могут быть и имена существительные, поскольку наименование реалии, субстанции и приписывание ей призна­ка являются базовыми мыслительными операциями в познава­тельной деятельности человека. Такими ключевыми словами, организующими лексическую структуру текстового фрагмента и представляющими фрейм поведенческой характеристики и и на в соответствии со стереотипными социально-ролевыми ожиданиями, выступают слова аристократизм и демократизм, создающие основу для неожиданных текстовых интерпретаций:

« С Твардовским дружба была настоящая. И не потому, что один писал, а другой печатал его (И.С. Соколова-Микитова. — И. С). Возможно, потому, что оба были смоленские, оба из му­жиков. Но, как ни странно, из мужиков-то мужиков, но в обо­их сквозил некий аристократизм. В Трифоныче — более барс­кий — достаточно было посмотреть, как он входил в ресторан, официанты тут же стлались, — в Иване Сергеевиче же внут­реннее, прирожденное благородство. В каждом жесте, в каж­дом слове. Откуда бы ?

При всем своем демократизме, простоте, было в нем что-то от дворянина-помещика. Вряд ли он сек бы своих дворовых, но чубук бы покуривал, сидя у камина, и портреты в овальных рамах на густо-синих стенах его ленинградской квартиры ви­сели, мебель вроде павловских времен, и не пахла она комисси­онкой» (Виктор Некрасов. От слова «любить»).

Слово и ассоциативно связанные слова, обеспечивая наилучший доступ к ментальным структурам, помогают «вытянуть» весь фрейм при восприятии высказывания адресатом. Он под­водит содержание воспринятого сообщения, содержащего недо­молвки, намеки, пропуски, под определенную стереотипную схему и «достраивает» в уме то, о чем не было сказано. На этом, в ча­стности, основана и известная методика анализа текста с опорой на ключевые слова — репрезентанты фрейма, с которым связаны определенные контекстные ожидания и прогноз будущих собы­тий на основе уже имеющейся в сознании стереотипной инфор­мации. Так, в миниатюре Ю. Бондарева «Война» названная ситу­ация осмысляется как состояние «жестокого хмеля», вызванного борьбой. Многократное усиление в тексте яркости семы «борьба» заглавного слова выводит текстовую парадигму слов за пределы прогнозируемого ожидания, сюда включаются номинации: «воз­бужденный, раскаленный, злой, неистово, блеснуть, разгораться, хриплый, задохнувшийся, прохрипеть, безумный» и др.

Язык фреймов и межфреймового взаимодействия оказался важным в создании когнитивной теории метафоры. Дж. Лакофф представляет метафору как одну из моделей категоризации дей­ствительности наряду с пропозициональной, метонимической и образно-схематической моделью: «Метафорические модели — это модели перехода от пропозициональных моделей или схе­матических моделей образов одной области к соответствующей структуре другой области» [129, с. 32]. Это положение иллюст­рируется метафорой «канал», которая позволяет перейти от зна­ния о перемещении предметов в контейнерах к пониманию коммуникации как перемещения идей в словах. Так целевой фрейм коммуникации попадает в область когнитивного притя­жения источникового фрейма канал. По словам А.Н. Баранова, также разрабатывавшего когнитивную теорию метафоры, она является «едва ли не единственным языковым феноменом, вно­сящим недискретность в дискретную сущность языка» за счет переконцептуализации целевого фрейма, вызванной смещени­ем угла зрения говорящего в сторону фрейма-источника и вне­сения в первый элементов нетривиального знания [24]. Иллюс­трацией новаций политического дискурса у автора служит мета­фора «корабль перестройки».

Модели метафор по их источнику чрезвычайно многообраз­ны. Одним из самых распространенных и общедоступных ис­точников метафоры в современном словоупотреблении, как яв­ствует из «Словаря новых слов и значений-80», являются номи­нации различных реалий предметно-бытовой сферы, например, посуды, предметов бытовой техники, убранства помещений, одежды и т.д. (ср.: чайник — 1) «о простоватом, наивном чело-иеке (перен., в разг. речи ирон.)» и 2) «о малоопытном водителе (перен., жарг.)»; утюг — «фарцовщик (жарг.)»; ковер — «2. У начальства (в разг. речи)»).

В концептуальном и собственно языковом плане показаельны и другие модели метафор по их источнику, отмечающие как типичные, традиционные, метафорогенные области, так и те, которые отражают современную картину мира. Основными, приоритетными моделями метафоры являются ориентационная (пространственная) модель, опирающаяся на образные схемы вместилище, верх — низ, передняя сторона — задняя сторона и другие (например, аквариум — «помещение для жилья, работы со стеклянными стенами»), и культурная, с помощью огромного разнообразия видов которой носители языка решают всевоз­можные коммуникативные задачи. К числу ориентационных от­носятся следующие модели метафоры:

- географическая (азимут — «аспект, направление»);

- геометрическая (асимметрия — «несоответствие, неадек­ватность чего-то чему-то»);

- физическая (возгонка — «перевод на более высокую дол­жность (жарг.)»);

- химическая (выпасть в осадок — 1) «обнаружиться в ре­зультате чего-либо (разг.)»; 2) «исчезнуть»; 3) «перестать воспринимать окружающее»);

- кинестетическая метафора, метафора физического дей­ствия (сдвинуться — «сойти с ума (жарг.)»);

- научно-профессионально-техническая (аэродром — «вид кепки»);

- спортивная (планка — «уровень, показатель чего-либо»);

- транспортная (проколоться— «ошибиться»);

- строительная (демонтаж — «поэтапное ликвидирова­ние»);

- военная (торпеда — «ампула, вшиваемая пациентам с ал­когольной зависимостью»);

- косметическая (припудрить — «приукрасить что-либо»).

Пространственная метафора ориентируется как на есте­ственные прототипы архаической картины мира (например, модели, опирающиеся на образные схемы вместилище, верх — низ, передняя сторона — задняя сторона и др.), так и на метапро-тотипы, связанные с развитием научной мысли, культуры, в ос­нове которых лежат базовые концепты пространственной ори­ентации (например, первые четыре модели в списке). Многие модели метафор лишь опосредованно связаны с базовыми про­странственными образными схемами.

Среди очень большого количества культурных моделей мета­форы можно выделить широко распространенную модель зоо­морфной метафоры (например, бобик — «о небольшой легко­вой машине (в разг. речи)»), а также такие модели, как антропо­морфная, органистическая, растительная, природная, меди­цинская, этнографическая, игровая, цветовая, экономическая, экологическая, математическая, музыкальная, галантерейная и некоторые другие; например, донор — «тот, кто оказывает фи­нансовую помощь», цунами — «сильное проявление чего-либо», по-черному — «очень сильно, неистово (разг. отриц.)» и многие другие [см. 237].

В когнитивной лингвистике разрабатывается прототипическая модель концепта. Термин прототип, пришедший из когни­тивной психологии и связанный с именем Э. Рош, отражает ос­мысление мира как прерывно-непрерывного пространства в системе категорий, имеющих для человеческого сознания нео­динаковую психологическую значимость. По определению А. Вежбицкой, прототип — «лучший, с когнитивной точки зре­ния, представитель данной классификационной категории, с которой у человека — носителя определенной культурной тра­диции — ассоциируется сама категория как таковая» [46, с. 29]. Теория прототипов позволяет глубже проникнуть в когнитив­ную природу собственно лексических явлений, например, лек­сической многозначности. Р.К. Рябцева, исследуя прототипическое значение концепта вопрос и указывая на его полевое, ядерно-периферийное строение, замечает, что «в основе концепта лежит исходная, прототипическая модель основного значения слова вопрос... а прототипический эффект возникает, когда более сложные элементы категории описываются в тер­минах более простых — элементарных, центральных представлений, составляющих ядро категории» [135, с. 73, 74]. Автор от­мечает, что базисным компонентом концепта выступает «незна-ние», а внутреннее отрицание сопрягает с прототипическим шачением все другие смыслы, связанные с этим концептом: со­мнение (поставить под вопрос), невыявленное содержание (вы­яснить вопрос), нерешенная задача (решить вопрос) и мн. др. Нее эти смыслы выявляются через обращение к концептуально­му анализу с опорой на сочетаемость слова-номинации концеп­та. Вообще же концептуальный анализ направлен на «поиск тех общих концептов, которые подведены под один знак и предоп­ределяют бытие знака как известной когнитивной структуры» 1120, с. 85]. Необходимость такого анализа мотивируется тем, что концептуальные структуры некоторых ключевых слов под-кергаются радикальным преобразованиям, отражая процесс подведения под форму того же знака более сложного содержа­ния (в отличие от постепенного изменения семантической структуры слов). Ср., например, смыслы, связанные с концеп­том память: мозг, голова, сознание, душа; инструмент, орудие; ввод информации, ее хранение, распознавание, поиск, извлечение; объем, емкость, база; отпечаток, след; образная, логическая, вер­бальная, событийная; внутренний лексикон, энграмма и мн. др. А разные значения одного слова, с точки зрения теории прототи­пов, часто представляют собой всего лишь различные манифес­тации одного прототипического значения [114], то есть явление когнитивное в своей основе. Не случайно поэтому метафора и метонимия как два универсальных семантических закона отне­сены Дж. Лакоффом к идеальным когнитивным моделям [289]. Отмечая «охранительную» функцию прототипов, Н.Д. Арутюно­ва характеризует роль частицы как бы, сдвигающей понятие, зас­тавляя его вторгаться в соседние зоны. Так, к числу настояпщх рыб относится осетр, а кит — это как бы рыба, орел как истинная птица отличается от страуса (как бы птицы, которая и летать не может), как бы муж демонстрирует смешение в сторону «воз­любленного» или «сожителя». Маркерами прототипа выступают определения настоящий, чистое, натуральный и т.п. [14].

Развитием теории прототипов служит выделение Дж. Лакоффом категорий базового уровня как промежуточных между предельно абстрактными таксономиями и предельно конкрет­ными, индивидуализированными. Базовые категории оказыва­ются приоритетными в процессах освоения мира, наиболее ча­стотными и доступными, непосредственно связанными с визу­альным и вообще перцептивным, физическим и культурным опытом. Не случайно нарушение концептуальных схем, приня­тых в культуре и связанных с категориями базового уровня, мо­жет создавать комический эффект: «— Там кошка, голодная, как собака» (В. Токарева. Кошка на дороге).

Еще одна содержательная форма концепта, один из видов его проявления — гештальт, образ, мыслительная картинка, «маска, которую язык надевает на абстрактное понятие» [272, с. 301].

Среди гештальтов, участвующих в представлении культурных концептов, отмечены, например, такие: товар, тупик, обязан­ность, труд, атмосфера, набрасывающие маску на концепт «свобо­да»: цена свободы; на него возложена свобода; свобода безысход­ности; раб, уставший от свободы; дышать воздухом свободы и др.

Гештальтный анализ, как и анализ метафорических моделей, а также сочетаемостных возможностей слова, стоящей за ним пропозиции позволяют проникнуть в глубинную семантику слова, голографически представить ассоциируемое с ним содер­жание, его отражение как бы в серии смещенных зеркал; «пучок смыслов», торчащих из слова (метафора О. Мандельштама). Любопытен в этом плане фрагмент «Нового объяснительного словаря синонимов русского языка», представляющий один из способов концептуализации эмоций в наивной картине мира носителей русского языка, для которых значимой оказывается идея света (но не блеска) в интерпретации положительных, «светлых» эмоций:

«Мы говорим свет любви, глаза светятся (сияют) от радо­сти (от любви), глаза светятся любовью, ее лицо озарилось от радости, радость осветила ее лицо, но глаза потемнели от гне­ва, он почернел от горя, черный от горя и т.п. Нельзя потем­неть от радости или озариться от гнева... Можно зарумя­ниться (зардеться) от радости, побагроветь от гнева (от зло­бы)... С другой стороны... Ее глаза вспыхнули от радости (от гнева), его глаза горели любовью (ненавистью)».

Анализ осознаваемых и неосознаваемых связей слов и «шиф­руемых» ими концептуальных структур позволяет увидеть много­образие этих связей, способных базироваться «на денотативных отношениях между соответствующими фрагментами мира, на некоторых «классификационных» представлениях о понятий­ных иерархиях, на ситуативной соположенности определенных предметов и явлений и, наконец, на ассоциативных отношени­ях» [73, с. 5]. На этой основе и создается модель тезаурусного компонента языковой способности.

Поскольку знания человека о мире предстают прежде всего как культурные знания, обусловленные культурой как формой социального наследования в отличие от биологического, когнитивный аспект анализа слова в системе языка, в ассоциатив­но-вербальной сети и в тексте оказывается тесно связанным с лингвокультурологическим аспектом анализа лексических единиц.