Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Рыбаков Ю. Г.А. Товстоногов. Проблемы режиссуры...doc
Скачиваний:
2
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
1 Мб
Скачать
☆

1 В. И. Л е н и н. Полн. Собр. Соч., т. 20, с. 23.

138

его. Взгляд его то и дело будет обращаться к скромной фигуре

Холстомера, таскающего мешки. Потом конь и человек понимающе

подмигнут друг другу. Настанут счастливые дни пегого

мерина. Конюх Феофан (Ю. Мироненко) будет его любовно

и старательно чистить, поднесет ковшик воды. А сам князь,

маленькими ножничками приводивший в порядок усы, этими же

ножничками отстрижет лишний волосок на морде коня, оботрет

капли воды своим платком и продолжит свой туалет.

Наметившаяся раньше тревожная и многозначная параллель

человека и коня, естественности и предвзятости, искренности

и лицемерия, правды и л ж и остро прозвучит и в этом крошечном

эпизоде, выявляя режиссерскую драматургию спектакля.

Откроется особый смысл того, что одни актеры играют несколько

ролей, не стремясь к трансформации внешней. В. Ковель

играет Вязопуриху, Матье и Мари, М. Волков —офицера,

Милого и Бобринского, Ю. Мироненко —Феофана и Фрица.

В этих режиссерских сопоставлениях, во встречном движении

мотивов, их перекличке и повторах толстовская проза получает

объемность и глубину.

Загнанный, проданный князем Холстомер встретит еще раз

своего бывшего хозяина, с которым так весело было нестись

по Кузнецкому (этот эпизод —один из пластических шедевров

Е. Лебедева), ездить к Матье на Остоженку и выигрывать

на бегах. Князь не узнает своего коня, лишь смутно напомнит

ему что-то эта старая лошадь. И в Бобринском ему померещится

тот офицер, что увез Матье, а в жене Бобринского — сама Матье. Эти мотивы дороги режиссеру, ибо тут, в неназойливом,

но резком контрасте, высвечиваются мысли о естественности

и лицемерии, о жизни, прожитой просто и чисто, и

жизни, проданной условностям, выявляется высшая нравственная

цель обращения к толстовской прозе —защита доброты

и человечности.

Несколько раз прозвучит в спектакле потрясающий вопль

плач Е. Лебедева, трагический камертон истории Холстомера,

его ≪Опомнитесь!≫.

В финале спектакля, уже после гибели Холстомера, выйдут

на сцену Е. Лебедев и О. Басилашвили и прочитают ≪от себя≫,

как информацию, последние строки повести: ≪Через неделю

валялись у кирпичного сарая только большой череп и два мослака,

остальное все было растаскано. На лето мужик, собиравший

кости, унес и эти мослаки и пустил их в дело.

Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского

убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни

кости его никуда не пригодились≫.

Глубина и многозначительность внутренних мотивов спектакля,

нравственный максимализм, восходящий к Толстому,

его социальной критике, художественная гармония приемов

делают ≪Историю лошади≫ значительнейшим явлением нашей

139

театральной жизни. Не принял его, правда, критик М. Любомудров

(≪Судьба Холстомера≫. —≪Молодая гвардия≫, 1976,

№ 10), которому показалось, что ≪зоологические мотивы сценического

действия≫ свели высокую драму жизни героя к ≪животно-

биологическим неудачам≫. Критик посчитал также, что

спектакль соскальзывает к ≪балаганной театралььности и делает

акцент на игровых началах≫, что мешает зрителю проникнуться

его ≪трагедийной сутью≫. Спорить о путях и способах

истолкования классики тут бессмысленно, ибо одна из сторон

не услышала, к сожалению, как никогда открытого у Товстоногова

эмоционального звучания спектакля. Толстовский спектакль

суммировал многие линии духовных связей сцены и

жизни, современности и классики. Он показал художественный

запас прочности старого искусства сцены, если оно смело берет

себе в подмогу культуру соседних искусств и творческое воображение

нынешнего зрителя, открытого для восприятия самой

сложной образности.

По этому пути пошло искусство Товстоногова, или, может

быть, сама логика развития театра ведет постановщика в эту

сторону. Режиссура Товстоногова обогащается психологизмом

прозы и метафоричностью поэзии, проявляя удивительную

способность вбирать в себя силу соседних искусств. Это качество

нарастало в творчестве Товстоногова едва ли не от спектакля

≪Дорогой бессмертия≫, приобретая все большую смелость,

остроту и художественную емкость. Не здесь ли лежит

сегодня генеральный путь развития театра, его принципиальных

творческих основ.

Историческое бытие театра рядом с мощными источниками

массовой информации понуждает его искать новые художественные

средства, беречь свою изначальную игровую природу.

От фотографической достоверности кино и телевидения

театр обособляется, наращивая образное, условное, метафорическое

начало. ≪Миссия≫ Товстоногова еще и в том, что в нынешних

условиях развития театрального искусства он, оснащая

театр новыми выразительными приемами и красками, оберегает

и развивает глубокий психологизм и академически зрелую

актерскую культуру русской сцены.

≪Балалайкин≫, ≪История лошади≫ Г. Товстоногова, ≪Петербургские

сновидения≫ Ю. Завадского, ≪Дон Жуан≫ А. Эфроса,

≪Царь Федор Иоаннович≫ Б. Равенских, ≪Иванов≫ М. Захарова,

≪Иванов≫ О. Ефремова, ≪Вишневый сад≫ Г. Волчек, ряд

других постановок классики вновь возвращают нас к размышлениям

о нынешней сценической судьбе классической литературы.

В режиссерских работах она предстает в широких связях

современности с традициями русской духовной культуры.

Работа Товстоногова над классикой, прежде всего отечественной,

получает сегодня дополнительное обоснование в прак140

тике нашей сцены. Враг театральных крайностей, он всегда

ощущал потребность в универсальности, в сопряжении линий,

в опоре на широкий культурно-художественный фундамент.

Он удержал и развил ту тенденцию в подходе к классике,

которая предполагает конкретно-исторический анализ пьесы

с обязательным учетом широких духовно-нравственных проблем

нынешнего дня.

Он сообщил новое содержание связям литературы и театра.

Его ≪Балалайкин≫ проникнут атмосферой Достоевского, ≪История

лошади≫ вобрала многие будоражащие мотивы современной

советской и мировой литературы. Он раздвигает смысловые

границы старинного водевиля и дарит ему богатую душу.

≪Хануму≫ Ав. Цагарели он увидел в свете искусства Пиросмани,

прочитал с напряженной интонацией лирики Орбелиани,

и водевиль вышел в сферу высокой поэзии.

В спектаклях Товстоногова классика всегда выступала сегодняшней

сценической реальностью глубинных представлений

каждого зрителя о его духовной и культурной родословной.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

____________Искусство Товстоногова базируется на прочном фундаменте

старой театральной культуры и отстоявшихся, проверенных

временем идейно-художественных основах советской сцены.

Новатор и традиционалист —это противоречие снято в его

творчестве удивительным образом. Критики говорили о ≪миссии

≫ Товстоногова, понимая под этим его способность обновлять,

не ломая, утверждать новое как актуальное развитие

старых принципов. В годы, когда мастерство подчас опасно

подменялось злободневностью, —он сохранил высокий профессионализм,

создав стиль ≪динамичного академизма≫, который

уравновешивающим образом влияет на нашу режиссуру.

Критик М. Строева сравнивает его общетеатральную режиссерскую

роль с миссией Вл. И. Немировича-Данченко, который

сращивал открытия театральных экспериментаторов с устойчивой

традицией. Это справедливо, ибо в режиссуре Товстоногова

поразительна непринужденность сочетания новейших веяний

и исконного опыта сцены. Его собственные открытия и находки,

его стиль и метод творческого мышления, его художественные

взгляды можно заимствовать, они общеупотребимы,

ибо в индивидуальной форме выражают общие нужды и художественные

запросы, рождаемые логикой развития искусства.

За каждым его спектаклем ощущаешь могучее дыхание художественного

фона —океана русской и мировой сценической

культуры.

Товстоногов придал психологическому реализму современн

ую интеллектуальную напряженность и значительность. Путь

к типизации, художественному обобщению пролегает у него

через подробную разработку характера, скрупулезный учет

предлагаемых обстоятельств, реальных житейских примет быта.

Товстоногов остро понимает опасность творческой замкнутости,

генерализации какого-либо одного направления, по свежей

памяти зная, как легко в этом случае возникает нивелировка.

С практической художнической заинтересованностью он

относился к творческому опыту Вс. Мейерхольда, Сандро Ахме142

тели, драматургии и теории Бертольта Брехта, поискам Ю. Л ю бимова,

А. Эфроса и опыту современного зарубежного театра.

Можно сказать, что по многим идейно-художественным проблемам

театра нашего времени Товстоногов представил свои

индивидуальные решения, проверенные практикой и закрепленные

в его теоретических трудах.

Режиссерское искусство XX века наметило два пути взаимоотношений

режиссера и актера. Первый, утверждаемый системой

К. С. Станиславского, ставит актера во главу угла спектакля,

другой путь ведет к замене актера марионеткой. ≪Речь

идет не о сужении жанров, —писал Товстоногов, —не о сведении

их только к психологическим пьесам, а о том, чтобы

в произведениях любого жанра проникать в человеческую психологию

≫.1

В этом пункте, собственно, и сосредоточено то главное, что

отличает искусство Товстоногова —психологический реализм

в обновленных и обогащенных формах современного советского

театра.