§ 1. Модальные значения и специфика их реализаций в вопросительно-повествовательных предложениях

1.1. Риторические вопросы

Риторический вопрос как универсальный функциональный тип синтаксических единиц имеет дифференциальные признаки вопросительных (внешняя вопросительная форма) и повествовательных предложений (значение сообщения). По мнению И.Б. Шатуновского, риторические вопросы в научной литературе «рассматриваются весьма упрощенно» [Шатуновский 2004: 20]. Обычно говорится, что они выражают экспрессивно окрашенное утверждение или отрицание, причем только за обозначением отрицания закрепляется (и то с оговорками) этот термин: «так называемый риторический вопрос» [Русская грамматика 1980: 395]. При этом часто добавляется, что риторические вопросы характеризуются «полярностью», то есть позитивный по форме вопрос выражает отрицательное суждение, отрицание, а отрицательный вопрос – утверждение [Sadock 1974: 125]. Однако, как взволнованно замечает И.Б. Шатуновский, «этого слишком мало! Просто невероятно, что такой огромный класс выработался просто ради экспрессивности, которая может быть выражена более простыми средствами, например, интонацией. На самом деле риторические вопросы представляют собой гораздо более сложное и интересное явление» [Шатуновский 2004: 20]. Действительно, риторический вопрос является неоднородной синтаксической единицей как с точки зрения структуры, так и с позиции семантики. Об этом свидетельствует хотя бы отсутствие единого и устоявшегося термина для его обозначения. Так, А.Н. Гвоздев применяет традиционный термин «риторический вопрос» [Гвоздев 1973]. Е.М. Галкина-Федорук, Н.С. Валгина используют термин «вопросно-риторические предложения» [Галкина-Федорук 1958; Валгина 1987]. Н.И. Голубева-Монаткина определяет подобные конструкции как «несобственно-вопросительные предложения» [Голубева-Монаткина 1990]. По мнению Л.В. Соловьевой, Н.Н. Лисенковой, – это «псевдовопросительные» предложения-высказывания [Соловьева 1986; Лисенкова 1989]. Мы будем пользоваться традиционным термином «риторический вопрос», поскольку им наиболее точно, на наш взгляд, передается их специфика как речевых актов, предназначенных в ораторском искусстве для целенаправленного воздействия на адресата, как «один из способов поддержания тесного и постоянного контакта с ним, как один из приемов интимизации» [Телкова 2003: 154].

Хорошо известно, что вопросительные риторические конструкции выражают утвердительное или отрицательное суждение и характеризуются как особый стилистический прием, который служит для придания высказыванию экспрессивности. Однако это устоявшееся определение получает новое и, на наш взгляд, более подробное обоснование и уточнение при выявлении составных значений вопросительной модальности. Особую важность с этой точки зрения представляет исследование причин возникновения утверждения или возражения в вопросительной форме. Так, в частности, В.И. Горелов предполагает, что «характерный для риторического вопроса семантический переход утверждения в возражение и возражения в утверждение происходит при условии особой эмоциональной интонации, которая имеет значение уверенности в противоположном» [Горелов 1966: 349]. П. Рестан отмечает, что специфичность риторического вопроса заключается в том, что говорящий ни о чем не спрашивает, не ищет никакой информации, а сам передает ее, завуалировав в вопросительную форму [Рестан 1969: 172]. Такое расхождение между формой и илокутивной функцией исследователи объясняют тем, что основной функцией риторических вопросов выступает информативная – передача сообщения. Соглашаясь с рассмотренными мнениями, в рамках нашей проблемы представляется необходимым указать на факт, отмеченный И.Б. Шатуновским: «первичным, прототипическим употреблением риторических вопросов являются вопросы в реальном диалогическом дискурсе, поскольку здесь в полной мере присутствует то, что предполагается сутью вопросов как речевых актов: живая, реальная коммуникативная ситуация и реальные, меняющиеся ролями ее участники» [Шатуновский 2004: 19]. Очевидное и неотъемлемое присутствие элемента вопросительности в риторических вопросах находит свое отражение и в определении составных модальных значений данных конструкций, а именно: объективно-модального значения, определяющего отношение сообщаемого к действительности, и субъективно-модального, анализирующего и синтезирующего все аспекты эмоциональности и экспрессивности, благодаря которым первичное употребление вопросительных конструкций трансформировалось в их вторичную функцию.

Кроме того, по поводу специфики выражения и соотношения объективно- и субъективно-модальных значений риторических вопросов следует сделать ряд важных, на наш взгляд, замечаний.

Первое замечание касается особенности реализации субъективно-модального значения. Известно, что вопрос более эмоционально нагружен, чем утверждение или возражение. Естественно, что утверждение, например, выраженное вопросительной формой, становится более эмоционально окрашенным, поэтому полнее раскрывает отношение говорящего к сообщаемой мысли. Не случайно Л.З. Терешкина, давая определение риторических структур, отмечает, что это тот случай, когда говорящий предоставляет своему высказыванию вопросительную форму с тем, чтобы сделать его более экспрессивным [Терешкина 1971: 17]. Однако к указанной экспрессии, на наш взгляд, следует добавить определенное уточнение. Отмеченную выше роль логического выделения информации сообщения в риторических вопросах всегда выполняет не обычная эмоциональность, а, скорее, аффектация, изначально присущая этим конструкциям. Например: «Ну разве это не парадокс?» (ВФ, 2005 г., № 7); «Куда бы вы девались без этого с вашим прогрессом? Куда вы денетесь со всей вашей эволюцией «революции»?» (ВФ, 2005 г., № 7); «А что я сделал за это время? [Меня заели организационно-административные дела]» (ВП, 2004 г., № 1). При обращении к лексическому толкованию терминов «аффектация» («неестественная, обычно показная возбужденность в поведении, речи» [Сл. Ожегова 2006: 32]) и «аффект» («(от лат. affectus – душевное волнение, страсть), бурная кратковременная эмоция, возникающая, как правило, в ответ на сильный раздражитель» [СЭС 1987: 92]), становится очевидным не только высокая степень личностного отношения говорящего к тому, о чем он сообщает. Речь скорее идет о вынесении на первый план демонстративности, требующегося показа второго голоса, второго, внутреннего «я» в ответ на предыдущую реплику в разговоре (то, что СЭС называет сильным раздражителем). Этот оттенок в семантике создается различными средствами: разнообразными частицами, неординарным порядком слов, использованием эмотивной лексики, и позволяет адресанту реализовать свою личностную, страстную, эмоциональную позицию. Поэтому существующее понимание одной из прагматических задач риторических вопросов как присоединения «эмоционального момента к категоричному суждению, холодному по своей природе» [Попов 1950: 20], следует, на наш взгляд, уточнить: «аффективного» эмоционального момента… Соответственно, субъективно-модальное значение также получает новое, не присущее ни одному из разрядов вопросительных конструкций первичной функции, звучание: оттенок аффектации в субъективно-модальном значении.

Следующее замечание касается положения об одновременной реализации в риторических вопросах двух синтаксических значений: значения вопроса и значения сообщения (утверждения/возражения). Отношение последних И.Р. Гальперин называет метафорическим [Гальперин 1958: 217]. Этого же взгляда придерживается и М.Э. Смилтена, которая рассматривает риторический вопрос как грамматическую метафору [Смилтена 1985: 13]. Прежде всего исследователь отмечает, что грамматическая метафора двупланова, хотя это не означает одновременного сосуществования в используемой форме двух равноправных значений. При метафоризации соответствующая сема парадигматического (денотативного) значения переходит на коннотативный уровень. По отношению к риторическому вопросу это означает, что на коннотативний уровень переходит сема «вопросительность» и ее дополнительные значения: проблемность, сомнение и др. [Смилтена 1985: 13]. Интересным и актуальным с точки зрения рассмотрения проблемы модальности представляется понимание риторического вопроса как метафоры. Подобное, весьма глубоко и тонко подмеченное своеобразие семантики риторических конструкций также приобретает новое звучание с позиции осмысления взаимоотношений составных значений модальности. Изначально взятое толкование метафоры как «скрытого образного сравнения, уподобления одного предмета, явления другому» [Сл. Ожегова 2006: 353] позволило исследователям акцентировать внимание на неразрывности, взаимообусловленности и в то же время на зыбкости границы вопроса и сообщения. Однако, на наш взгляд, положение о метафоричности риторических вопросов требует логического завершения, и исследование соотношения составных значений модальности позволяет предположить, что неразрывностью, взаимообусловленностью и зыбкостью границы характеризуется также соотношение объективно- и субъективно-модальных значений риторических вопросов. Показательным представляется по этому поводу мнение Л.Ф. Бердник о том, что «в вопросно-риторическом предложении наблюдается такой синтез, такая диффузия вопроса, возражения и утверждения, которые невозможно вычленить одно из другого, поскольку при этом разрушится весь смысл фразы» [Бердник 1980: 109]. Эту идею, на наш взгляд, стоит калькировать на модальное значение риторических вопросов: в чистом виде здесь ни преобладающее субъективное, ни периферийное объективно-модальное значение не существует, поскольку в рамках каждой конкретной риторической конструкции наблюдается синтез, диффузия субъективно- и объективно-модальных значений. Благодаря процессу семантической трансформации, происходящему на уровне объективно-модального значения, субъективная модальность обретает «переносное» значение, в котором «хорошо» означает «плохо» и наоборот. Такой «круговорот» взаимоотношений значений модальности, когда нельзя отделить причину от следствия, и дает нам возможность выделить специфический тип модального значения риторических вопросов: это субъективно-объективно-модальное значение, характеризующееся рядом оттенков субъективной аффектации в каждой конкретной репрезентации. При этом следует отметить, что синтезирование комплекса модальных значений никоим образом не исключает дальнейший анализ составных компонентов пропозициональной модальности: объективной и ситуативной модальности, – исследование которых позволяет, в свою очередь, еще более глубоко и отчетливо выявить специфику риторических вопросов. Что касается субъективной модальности, то, поскольку она составляет базовую часть семантики риторических конструкций и присутствует в качестве ее неотъемлемого компонента, постольку и будет рассматриваться по мере необходимости для уточнения оттенков субъективной аффектации в модальном значении объективной реальности и в каждом из значений ситуативной модальности.

Рассмотрение одной из составляющих субъективно-объективного модального значения риторических вопросов – объективности, включающей в себя, как отмечалось выше, собственно объективное значение и значение объективной модальности с наслоением значений ситуативной модальности, не предвещает, на первый взгляд, никаких сложностей. Традиционно устоявшийся способ определения реальности/ирреальности синтаксической конструкции по форме наклонения кажется вполне логичным благодаря соответствию семантики риторических конструкций не вопросительной, а повествовательной форме и их соотнесенности с повествовательными предложениями. Такой позиции придерживается, в частности Л.В. Федорова, указывающая, что «основное модальное значение риторических вопросов, так же, как и модальное значение повествовательных предложений, определяется как реальное, если предложение содержит сказуемое – глагол в изъявительном наклонении….Если сказуемое выражено глаголом в форме сослагательного наклонения, предложение имеет ирреальную модальность» [Федорова 1996: 10]. Однако, на наш взгляд, здесь-то и кроется специфическая особенность риторических вопросов. Говоря об их соотнесенности с повествовательными предложениями (что бесспорно) и о соответствии определения реальности/ирреальности по форме наклонения (что еще более бесспорно), исследователи не учитывают, что соединение этих двух бесспорных фактов – не сумма слагаемых, а диффузия, в процессе которой семантика риторических вопросов претерпевает своеобразный «перевод»: отрицание переводится как утвердительный факт, утверждение – как отрицательный. Следствием же такого семантического «перевода» становится потеря зависимости определения реальности/ирреальности от формы наклонения и обретение одного незыблемого значения для всех риторических вопросов – значения реальности высказывания к действительности. Поясним это на конкретных текстовых примерах. Так, в риторическом вопросе «[А потом представитель «ЦУНАМИ» выдвинул Власенко] – А какой смысл тогда в вашем голосовании был? [-Смысл? – Не знаю]» (КДП, 19 января 2008 г.) сказуемое выражено глаголом был в форме изъявительного наклонения. Этому вопросительному предложению содержательно соответствует повествовательное предложение «никакого смысла в вашем голосовании не было». Наклонение глагола не было – тоже изъявительное. Следовательно, модальное значение этой риторической конструкции – значение реальности. Аналогичные структурно-смысловые отношения наблюдаются и в следующем примере: риторической конструкции «[…премьер-министра Польши, не устающего заявлять, что его страна хочет дружить с Россией] Почему бы не доказать это на примере Калининградской области?» (КДП, 22 января 2008 г.), содержащей сказуемое-глагол в сослагательном наклонении доказать бы, соответствует повествовательное предложение «надо/можно доказать это на примере Калининградской области», в котором сказуемое надо/можно доказать имеет формальные признаки изъявительного наклонения, что, на наш взгляд, следует считать итоговым фактом при определении модального значения реальности. Поэтому модальное значение и этой риторической конструкции следует определять тоже как реальное значение. Такие примеры достаточно частотны и характеризуются стилистической немаркированностью. Например: «Логика поэта приблизительно такова: если стихи обычно записываются в столбик, а проза — в строку, то почему бы не попробовать наоборот?» (ВЛ, 2006 г., № 7) наклонение глагола не попробовать бы – сослагательное, однако «перевод» семантики следующий: «можно/надо попробовать наоборот». Повествовательное предложение, полученное путем трансформации, содержит сказуемое можно/надо попробовать, имеющее формальные признаки изъявительного наклонения. Следовательно, модальное значение и этого риторического вопроса определяется как значение реальности.

В силу вышесказанного логичным представляется определение модальности риторического вопроса не столько по форме наклонения изначальной конструкции, сколько по трансформированной форме. А поскольку и изъявительное, и сослагательное наклонения преобразуются при трансформации риторических вопросов только в изъявительное, то модальность риторических конструкций, на наш взгляд, следует определять как реальную независимо от наклонения изначально представленного глагола. Указанное значение реальности реализуется в риторических вопросах, заключающих как вопросы-утверждения, так и вопросы-отрицания, традиционно выделяемые в рамках вопросительных предложений вторичных функций. Так, в частности, в «Русской грамматике – 1980» в вопросе, в котором заключено уверенное экспрессивно окрашенное утверждение, «может акцентироваться категоричность утверждения, непременность наличия чего-нибудь, возможность или целесообразность, обычность, закономерность чего-нибудь» [Русская грамматика 1980: 395]. Например: «Да и разве не смешно будет, когда это придёт в голову тому, кто не пережил новое рождение?» (ВФ, 2005 г., № 12); «[Я позвонила паре своих знакомых] В конце концов, почему бы не снабдить Москву сывороткой?» (Роб., с. 53). Утвердительное повествовательное значение присуще тем риторическим вопросам, в составе которых функционирует отрицательная частица не. Например: «Разве не правы те, кто включает жизнь человека в причинно-следственные отношения с внешним миром?» (ВФ, 2005 г., № 8); «Разве не ученые придумали «ранний сев в грязь»?» (ВФ, 2005 г., № 7). При этом стоит заметить, что категория отрицания неодинаково проявляется в разных функциональных типах предложений. Так, в повествовательных предложениях «наблюдается, как правило, соответствие между формой и содержанием в плане утверждения/отрицания, в вопросительных - положительная и отрицательная формы не всегда соотносятся по их значениям» [Сколкова 1973: 247]. Введение отрицания в структурную схему вопросительной конструкции, по замечанию В.А. Косаревой, «приводит к определенной модификации содержания предложения», выполняя функцию «актуализатора нового коммуникативного статуса» [Косарева 1986: 63]. Действительно, частица не в условиях словесного контекста реализует семантику утверждения, уверенности и др.. Например, в вопросительном предложении «Но разве это не было оправданным поведением, властно диктуемым той жизнью?» (ВП, 2005 г., № 3) реализуется семантика утверждения: вопрос «Но разве это не было оправданным поведением» буквально означает, что «это было оправданным поведением»; в вопросительном предложении «Не правда ли, звучит привлекательно, особенно для человека, пришедшего из техники, математики, физиологии, т.е. «со стороны», в психологию? [Таких людей становится все больше, но они и всегда были]» (ВП, 2005 г., № 4) также реализуется семантика утверждения, поскольку выражение «не правда ли» означает «правда»; в вопросительном предложении «Не легче ли эту тайну просто отбросить?» (ВП, 2005 г., № 6) реализуется семантика утверждения: конструкция «не легче ли эту тайну просто отбросить» означает, что «легче». Представленная таким образом формально-вопросительная структура актуализируется как сообщение, поскольку говорящий не ставит себе целью получение какой-то информации, он апеллирует к собеседнику для того, чтобы передать свои мысли. В таких предложениях, как отмечает В.А. Косарева, сема вопроса отходит на второй план, а реализуется сема «сообщение» и происходит нейтрализация членов бинарной оппозиции «вопросительное предложение/повествовательное предложение», с одной стороны, а с другой – оппозиция «возражение/утверждение» [Косарева 1987: 31].

Семантику утверждения в риторическом вопросе, кроме частицы не, усиливают и вопросительные компоненты, которые не содержат вопросительного значения, а выступают как своеобразные «эмоциональные эквиваленты» [Шмелев 1959: 14]. Риторические структуры этой группы соотносятся с повествовательными предложениями. Например: «[На вопрос о том, что же это за сволочи, жители обычно пожимали плечами и говорили:] «Да кто же их не знает? [Уж известно, кто»] (Пелев., с. 225) = Все знают; «[С экрана глянуло родное лицо Штирлица… ] Какой русский не любит быстрой езды Штирлица на «Мерседесе» в Швейцарских Альпах?» (Пелев., с. 176) = Каждый (любой) любит; «[Номер XII заговорил об этом, понятно, от обиды - ] кому не обидно, когда его чувства называют низшими? [После этого случая ни о каком общении с гаражом не могло быть и речи» (Пелев., с. 36) = Всем обидно.

Усиление утвердительного значения и оттенка уверенности в риторических конструкциях наблюдается при использовании некоторых частиц. Наибольшей степенью распространенности среди них характеризуются риторические вопросы с вопросительной частицей разве. Например: «Разве не то же самое имеет в виду и эмерджмент эволюции?» (ВП, 2006 г., № 2); «Разве это не проблема атрибутивности? Разве не с этим мы сталкиваемся в семиотике и вообще в социальной дисциплине?» (ВФ, 2005 г., № 7). Анализируя семантику этой частицы, исследователи, в частности, Т.В. Булыгина и А.Д. Шмелев [Булыгина, Шмелев 1982], отмечают как весьма продуктивный процесс функционирования вопросительных предложений с частицей разве, когда исследуемые синтаксические конструкции «являются не только (а иногда и не столько) стимулом соответствующей вербальной реакции, но сами представляют собой реакцию на предшествующую реплику в диалоге» [Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. 1992: 117; см. также: Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. 1987; 1988].

Напротив, ослабление значений утверждения и уверенности в риторических конструкциях наблюдается при использовании частицы ли. Например: «Не подобно ли тело смысла звучащей и говорящей плоти русского языка, о котором писал Мандельштам?» (ВП, 2006 г., № 5); «Не утопично ли призывать психологическое сообщество изменить собственный менталитет? [Такая методология ситуативна и неустойчива; она выстраивается под конкретную задачу и рассыпается после ее решения]» (ВП, 2006 г., № 2); «Не приведет ли желание улучшить человеческую породу к рождению детей с ухудшенными качествами?» (ВФ, 2005 г., № 6). Следует также отметить, что частица ли характеризуется высокой частотностью и отсутствием строгой жанровой ориентации. Например: «Не последовать ли психологии примеру акмеистов и не положить ли камень-смысл в «крестовый свод» своего вечно строящегося храма?» (ВП, 2006 г., № 5); «Не пришло ли время отдать долги памяти предков?» (КДП, 23 января 2008 г.); «Не оперирует ли Маркс некими квазиобъектами?» (ВФ, 2005 г., № 12).

Значение реальности реализуется и в риторических вопросах, в которых заключено уверенное экспрессивно окрашенное отрицание, когда акцентируется «категоричность отрицания, невозможность, ненужность или нецелесообразность, а также всеобщность и безусловность отрицаемой ситуации» [Русская грамматика 1980: 395]. Например: «[Гельвеций рассуждает об азиатском деспотизме. Приведем его слова:] «Разве Восток свободен, освобожден от невыносимого ига деспотизма? [Наоборот, это иго с каждым днем становится более тяжелым]» (ВЛ, 2006 г., № 5); «Но что это даст? Станет ли оппонент вообще дискуссировать на эту тему?» (ВФ, 2005 г., № 10); «[…ярославцам неплохо бы подсуетиться. Ведь есть же льнокомбинат…] Так за чем же дело стало, господа-товарищи?» (КДП, 22 января 2008 г.). Особенностью таких риторических конструкций является их способность трансформироваться в повествовательные предложения с отрицательной семантикой. Наблюдение над их функционированием в текстах разножанровой принадлежности позволяет выявить несколько схем, по которым образуются подобные предложения.

Чаще всего используются вопросительные конструкции, которым соответствуют повествовательные предложения, начинающиеся со слов нет, не…. Например: «[Именно это ставилось ему обычно в заслугу] Но был ли уж так напрямую связан распад империи с народным благом? Сегодня позволительно в этом если и не усомниться, то, во всяком случае, над этим задуматься]» (ВЛ, 2006 г., № 5) = нет, не был; «Да и состязается ли она?» (ВЛ, 2006 г., № 5) = нет, не состязается; «Разве гражданская война между Севером и Югом была вызвана стремлением найти «середину» между рабством и свободой?» (ВФ, 2005 г., № 7) = нет, не стремлением; «[Призов калининградцы не взяли] Но разве это главное? [Главным … стали незабываемые впечатления…]» (КДП, 24 января 2008 г.) = нет, не это главное; «[…это Борька сбросил в нагрузку] А его разве переспоришь?» (Пелев., с. 179) = нет, не переспоришь; «[…события, совпадения, идеи, искусство - ] стоит ли продолжать этот перечень?» (Пелев., с. 158) = нет, не стоит.

Фактически такую же довольно многочисленную группу риторических вопросов-отрицаний составляют конструкции, в которых вопросительные компоненты (местоимения, наречия) трансформируются в отрицательные слова, образовывая при этом соотносительную пару (кто – никто не, где – нигде не и т.п. ):

кто — никто не: «Кто решил, что шестинедельный зародыш важнее, чем семидесятилетняя мама?» (Роб., с. 305); «Кто откажется признать, что истина есть атрибут божества и что она воплощается в человеке?» (ВФ, 2005 г., № 7); «Кто мне потом будет плитку вскрывать, если что? [Вы?]» (Роб., с. 195); «Кто мне порукою в том, что не я был причиною ее кончины?» (ВЛ, 2006 г., № 7);

(к) кому – ни (к) кому: «Пророк, обличая царя и народ, к кому обращается — к царю, к народу?» (ВЛ, 2006 г., № 6);

где – нигде: «Где пышная Троя, где Карфаген? [— Едва ли видно место, где гордо они стояли]» (ВП, 2006 г., № 5); «Где логика? И где следы этих «лишних» пяти писем?» (ВЛ, 2006 г., № 6); «Где мудрые Соломоновы и Ликурговы законы, вольность Афин и Спарты утверждавшие?» (ВЛ, 2006 г., № 6);

когда – никогда: «[Народ обязан своими добродетелями, своим процветанием, своим населением и своим могуществом просвещению и мудрости своего законодательства] Когда русские стали угрозой для Европы?» (ВЛ, 2006 г., № 5);

откуда – ниоткуда (неоткуда): «Откуда вдруг взялась в мозгу чужих видений стая?» (ВЛ, 2006 г., № 7); «Откуда же взяться порядку в этой стране? [- проворчала я с интонацией Познера в передаче «Времена»]» (Роб., с. 235); «Только откуда взяться научному вкусу, если все мы в нашем нынешнем высоконаучном качестве образовались не в стерильном академическом инкубаторе, а на грешной земле?» (ВП, 2004 г., № 3);

что – ничто (ничего не)...: «Но что слово? [Это, конечно, звук пустой]» (ВП, 2006 г., № 2); «Что же остается в сухом остатке? Что выиграли они от записи в строку? [Обеспечили пресловутый «сбив» автоматизма чтения? Вряд ли — скорее, породили новый, едва ли желательный автоматизм: читательский глаз, едва заметив, что перед ним хоть и «ряженый», но стих, начинает перестраивать его в столбик, «отлавливать» рифмы, восстанавливать строки]» (ВЛ, 2006 г., № 7); «И что? [Мы это уже проходили. На суде водитель откажется от своих показаний]» (Роб., с. 303); «[Если причастность важного лица к списку привлекает избирателей и дает нужные голоса,] то что мешает этому лицу всюду развесить плакаты, на которых оно горячо одобряет и поддерживает данный партсписок?» (Изв., 17 октября 2006 г.); «[Поэтому и с этим спорит путешественник:] «Но что обретаем в самой славе завоеваний?» (ВЛ, 2006 г., № 6);

в чем (при чем) – ни в чем (не в чем, ни при чем): «В чем же смысл выделения членов правительства в какую-то особую группу?» (Пелев., с. 255); «[Я слишком сильно тогда нуждалась в утешении, чтобы оправдываться перед ней] Да и в чем оправдываться?» (Роб., с. 74); «…которые не выдерживают, как сейчас говорят, столкновения с рынком] Только при чем тут рынок?» (Пелев., с. 337);

зачем – незачем: «[Возникает, однако, вопрос: если рифму и размер нужно «поглубже упрятать»,] то зачем вообще их использовать?(ВЛ, 2006 г., № 7); «[Если подлинное строение раскрывается только в генезисе, или, что то же самое, по ходу интериоризации,] то зачем умножать сущность?» (ВП, 2005 г., № 6);

как – никак: «[Успокойся, дура, - велела себе Люся, - ] как с такими мыслями работать будешь?» (Пелев., с. 69); «Как совместить это с нашими убеждениями в том, что он заботится о нас? [Разве мало людей оставили свою веру?]» (ВФ, 2005 г., № 6);

куда – некуда: «Куда уж дальше? [Да, на переломе тысячелетия можно говорить о дальнейшем развитии дивергенции психологических школ]» (ВП, 2004 г., № 3).

Иногда при транспозиции риторических вопросов в повествовательные структуры наблюдается семантическое «исключение» вопросительных компонентов. Например: «Почему «не зависящим»? [ — очень даже «зависящим». Просто А.А. Тарасова, ответственный редактор третьего тома, наотрез отказалась поместить фальшивое письмо в издание, за которое отвечала]» (ВЛ, 2006 г., № 6).

Таким образом, в свете рассмотренного выше значения реальности как компонента объективной модальности в риторических вопросах, заключающих в себе как утверждение, так и отрицание, а также отмечая значимость последствий для данного исследования такого явления, как транспозицию, «переводимость» семантики риторических вопросов, следует указать на один весьма важный, на наш взгляд, факт. С точки зрения категории вопросительной модальности деление риторических вопросов на две указанные подгруппы не представляется целесообразным, поскольку процессы, происходящие как в семантике и функционировании, так и в реализации модальных значений этих конструкций, происходят по одному принципу, по одной схеме и с одним результатом. Сравнивая, например, две вопросительные конструкции «Не дороговато ли выходит: билеты для двадцати человек «туда-обратно», проживание – явно не на вокзале?» (КДП, 19 января 2008 г.) и «И разве за «просто так» мой сосед – передовик московской фабрики Гознак – взял за привычку трудиться сверх смены?» (КДП, 22 января 2008 г.), мы можем сказать, что первый вопрос заключает в себе утверждение. Конструкция «не дороговато ли выходит» буквально означает «дороговато выходит». Во втором вопросе, напротив, заключено отрицание. Фраза «И разве за «просто так»…» обозначает «не за «просто так». Процесс семантического перехода равноценен как для первой, так и для второй конструкции: отрицание переходит в утверждение в первом вопросе, и наоборот – во втором. В обеих конструкциях этот переход является следствием специфического проявления значения субъективности: автор и в первом, и во втором случае использует аффектацию как прием воздействия на собеседника, для чего «выворачивает наизнанку» смысл предложения. Значение же реальности реализуется одинаково – с помощью глаголов в форме изъявительного наклонения: выходит и взял за привычку трудиться.

Объективно-модальное значение реальности может обогащаться добавочными значениями ситуативной модальности – значениями возможности, необходимости, желательности, при исследовании реализации которых в предложениях наблюдаются такие же результаты, как и в отношении ядра пропозициональной модальности. Сравнение способов и средств реализации вышеозначенных значений в вопросах-утверждениях и вопросах-отрицаниях позволяет сделать вывод об отсутствии необходимости их разграничения в рамках нашей проблемы. Так, например, если событие, фиксируемое риторическим вопросом, представлено в виде одной из предпосылок – например, возможностью осуществления этого события, то как в вопросе-утверждении, так и в вопросе-отрицании частные значения возможности реализуются с помощью идентичных средств: лексических модификаторов или невербальных средств. Сравним, например, следующие конструкции: утверждение «[«…Русская интеллигенция, как духовная виновница большевизма, есть действительно передовой отряд мирового мятежа, как об этом и мечталось революционным славянофилам от Бакунина до Ленина, при всем их интернационализме программном»] Не в этом ли ряду можно обозначить и Радищева?» (ВЛ, 2006 г., № 5) и отрицание «[На собрании не было кворума: вместо трех сотен пайщиков собралось менее тридцати] О каком решении тут можно вести речь?» (КДП, 22 января 2008 г.). В приведенных примерах основу модальной семантики как вопроса-утверждения, так и вопроса-отрицания составляет объективная модальность, реализующаяся в значении реальности высказывания к действительности, поскольку «перевод» первой конструкции звучит как «в этом ряду можно обозначить и Радищева», а «перевод» второй означает, что «ни о каком решении тут нельзя вести речь». При этом обе конструкции имеют формальные признаки изъявительного наклонения. Объективно-модальное значение реальности в обоих вопросах обогащается добавочным значением ситуативной модальности – значением возможности. Роль лексического экспликатора модального значения возможности выполняет в обоих случаях модальный предикатив можно.

Таким образом, мы также считаем нецелесообразным разделение вопросов-утверждений и вопросов-отрицаний при анализе значений ситуативной модальности и акцентируем внимание на различных средствах, составляющих планы выражения микрополей этой модальности.

Как показывает исследуемый материал, наиболее разнообразно и частотно в группе риторических вопросов выявляется значение возможности. Среди языковых средств, эксплицирующих модальность возможности, широким пластом выделяются лексические модификаторы (глаголы и предикативы) и невербальные средства. Наиболее регулярными лексическими экспликаторами являются модальные глаголы, доминирующее положение среди которых занимает глагол мочь, на доминантное положение которого в микрополе модальности возможности русского языка указывают А.В. Бондарко, Е.И. Беляева и Л.А. Бирюлин, подчеркивая, что модификатор мочь отличается «от всех остальных единиц поля широтой семантического объема и способностью выражать все типовые ситуации и их варианты» [см.: ТФГ 1990: 141]. Поэтому неудивительно, что данный глагол характеризуется жанрово-стилистической немаркированностью не только в репрезентациях вопросительных предложений первичной функции, но и в риторических вопросах. Например: «[В случае неуспеха —] а какого успеха может он ожидать? [— он один отвечает за все, он один представляется жертвой закону]» (ВЛ, 2006 г., № 5); ««О какой совместной судьбе с таким народом может идти речь?» [- спрашивали на другой день чеченские газеты]» (Пелев., с. 173); «Но разве это может сравниться с новогодней елкой в Кремле?» (КДП, 24 января 2008 г.).

Специфическая особенность модальной семантики этого глагола в риторических вопросах, отчетливо прослеживаемая в анализируемом материале, заключается в передаче значения реальной невозможности, отнесенной к прошлому, настоящему или будущему в соответствии с временной формой изъявительного наклонения. Например: «Но что могли они изменить в нашей научной судьбе?» (ВП, 2004 г., № 3) = ничего не могли изменить; «[И, во-вторых, даже если вообще возможно, –] ты, поэт, можешь ли сделать свою скорбь материалом для поэзии и быть бесстрастным мастером перед ли­цом своего собственного человеческого крушения?» (ВЛ, 2006 г., № 6) = не можешь сделать; «Но смогут ли сами дворяне освободить своих крепостных? [Удачно продав свои имения с крепостными крестьянами, Герцен эмигрировал за границу издавать «Колокол»]» (ВЛ, 2006 г., № 6) = не смогут освободить. Аналогичное модальное значение невозможности реализуется в риторических вопросах также с помощью модальных предикативов (преимущественно – предикатива можно) в сочетании с зависимым инфинитивом. Этот предикатив как средство выражения соответствующего модального значения является менее частотным, чем глагол мочь. Конструкциям с предикативом можно соответствуют такие повествовательные предложения, в которых он трансформируется в предикатив нельзя, образовывая при этом бинарную оппозиционную пару – утверждение/отрицание. Например: «[Именно об этом вопрос Радищева:] «Можно ли назвать блаженным гражданское положение крестьянина в России?»» (ВЛ, 2006 г., № 6) = нельзя назвать; «[Эти ограничения, по его словам, касаются геологии, топографии…] Казалось, что тут можно сказать?» (Изв., 17 октября 2006 г.) = ничего нельзя сказать; «Как можно верить его марксистским декларациям, если он, как и большинство, принял это скорее всего вынуждено, в силу известных исторических обстоятельств?» (ВП, 2004 г., № 3) = нельзя верить; «[Возраст предпенсионный] Казалось бы, о каком трудоустройстве можно говорить? [Сиди и жди пенсии. Но она решила иначе]» (КДП, 19 января 2008 г.) = ни о каком трудоустройстве нельзя говорить; «Как можно лечить болезнь средствами, которые сами по себе болезненны и вызывают страдание?» (ВФ, 2005 г., № 9) = никак нельзя лечить.

В отличие от риторических предложений с лексическими средствами выражения модального значения возможности, а точнее – невозможности, конструкции с невербальными средствами вследствие невысокой употребительности занимают периферию. Так, в частности, следует отметить конструкции с независимым инфинитивом. Например: «[…а село потихоньку умирает. Как в Поречье] А что в нем делать без работы?» (КДП, 22 января 2008 г.) – «что можно делать = ничего нельзя делать»; «Что ответить? [Кризис – это рубеж, из которого два пути: к гибели или к жизни]» (ВФ, 2005 г., № 11) – «что можно ответить = нечего ответить»; «Ведь если и сейчас большинству нуждающихся россиян непросто наскрести на доступное жилье, то что говорить о ситуации, при которой обмен денег пройдет с потерями для населения?» (КДП, 22 января 2008 г.) – «что можно говорить – нечего говорить»; «[А чуть позже тот же герой резюмирует:] «Рабство отменили всего сорок пять лет назад, — что ж и взыскивать с этого народа?» (ВЛ, 2006 г., № 6) – «что можно взыскивать – нечего взыскивать»; «[за удобрения просят по 12-13 тысяч] А с чего платить, если мясо закупают по прежней цене?» (КДП, 24 января 2008 г.) – «с чего можно платить – не с чего платить».

По результатам исследованного материала относительно семантики риторических конструкций, в которых реализуется значение (не) возможности с помощью ограниченного круга средств, следует сделать отдельное замечание. Специфическое проявление субъективного модального значения, заключающегося в повышенной степени аффектации, присутствует во всех риторических предложениях. Однако в рассматриваемой группе конструкций указанная аффектация приобретает личностно-негодующий характер с оттенком возможности изменения существующего положения дел. Семантика таких риторических вопросов, сводящаяся к подчеркиванию собственной или чьей-нибудь невозможности что-либо сделать, имплицитно подразумевает возникновение адекватной ответной реакции и возможность решения обозначенной проблемы. Насыщенная же экспрессия, эксплицитно выраженная различными средствами: эмоционально-экспрессивной лексикой, частицами, словопорядком и т.п., – должна, по мнению адресанта, активизировать деятельность адресата в направлении ликвидации невозможного. Например: «[А им уже надоело затягивать пояса в надежде на светлое будущее] Сколько же можно?» (Рос. газ., 15 октября 2006 г.); «И мог ли писать ему Анучин такую ересь?» (ВЛ, 2006 г., № 6); «И, во-вторых, даже если вообще возможно, — ты, поэт, можешь ли сделать свою скорбь материалом для поэзии и быть бесстрастным мастером перед ли­цом своего собственного человеческого крушения?» (ВЛ, 2006 г., № 6); «Как мы можем вообще когда-нибудь выйти за пределы нашего опыта? Как мы можем вообще что-то знать о Боге?» (ВФ, 2005 г., № 6); «Как может доставлять наслаждение зрелище страстей, которые носят отрицательный характер?» (ВФ, 2005 г., № 9); «Стоит ли удивляться, что люди, которые не могут жить по этим гнусным правилам, берутся за оружие?» (Пелев., с. 266).

Функционально-семантическое микрополе необходимости характеризуется меньшим по сравнению с микрополем возможности числом репрезентаций. Среди языковых средств, эксплицирующих модальность необходимости, в материале исследованных текстов разных жанров выявлены преимущественно лексические модификаторы. Наибольшей частотностью в этой группе характеризуются модальные предикативы нужно, надо, необходимо. Например: «[За последнюю пару лет кто-нибудь из читателей может сказать хоть что-нибудь об организации?] А зачем она вообще, простите, в таком случае нужна? [Чтобы кто-то за наш с вами счет в Петербург ездил?]» (КДП, 19 января 2008 г.); «[Да ты не волнуйся] Кому он, в сущности, нужен?» (Роб., с. 187); «Может быть, вообще не надо искать пути выхода из него, так как культурно-историческая психология уже устарела?» (ВП, 2006 г., № 5); «Мифоархетипическая стратегия Коэльо способна привести к искомому тождеству писателя и читателя, но необходимо ли читателям это спасение помимо их воли?» (ВЛ, 2006 г., № 6).

Весьма интересными с точки зрения реализации морально-нравственной направленности значения необходимости представляются случаи, когда в роли модального модификатора выступает краткое прилагательное должен. Употребление его в конструкциях, где «субъект действия выражен местоимением 1-го лица, благодаря чему акцентируется активность позиции субъекта в понимании им своего долга, обязанности выполнить действие», отмечалось исследователями применительно к текстам древнерусского литературного языка периода формирования древнерусской народности [Ваулина 1988: 61]. В современных текстах данный акцент на активную позицию субъекта по-прежнему актуален. Единственное отличие заключается, на наш взгляд, в изменении приоритетов самого субъекта: если ранее в семантике краткого прилагательного должен преобладали категории чувства долга и обязанностей, понимаемых и принимаемых субъектом, то в его современном осмыслении на первый план выходят категории понимания и отстаивания своих прав и свобод. Например: «Почему мы должны сомневаться в возможности нейронаук?» (ВП, 2004 г., № 2) = «мы не должны, и никто не имеет права нас заставить»; «Почему мы должны искать чисто рациональный подход к Богу, если он открыл сам себя?» (ВФ, 2005 г., № 6) = «мы не должны, поскольку даже мысль об этом кажется бессмыслицей»; «[Понимаешь, сейчас нет музыки, а есть музыкальный бизнес] А с какой стати я должен слушать, как кто-то варит свои бабки, если мне за это не платят?» (Пелев., с. 205) = «я не должен и не собираюсь делать ради кого-то».

Невербальные способы выражения модального значения необходимости отмечены единичными случаями, в основном конструкциями с независимым инфинитивом. Например: «– К чему же тогда, - говорю, - было устраивать публичное мероприятие? [Оно не публичное] (КДП, 24 января 2008 г.) – «к чему нужно было устраивать мероприятие = не к чему/ не нужно было».

Отличительной особенностью субъективной семантики риторических вопросов, реализующих модальное значение необходимости, является привнесение в значение аффектации оттенка безысходности. Ни одна из конструкций групп других модальных значений не звучит так фатально и не воспринимается и адресатом, и адресантом так безнадежно и негодующе одновременно. На наш взгляд, идея необходимости (и, соответственно, модальное значение необходимости) в большей мере отражает понимание ситуации как неподвластной вмешательству и изменению. Например: «Что же еще нужно поборникам новой моды?» (ВЛ, 2006 г., № 5); «Если это так, то тогда зачем вообще нужна эта психика? [Вывод о психике, как о неком эпифеномене, неизвестно для чего существуем, тревожит многих]» (ВП, 2004 г., № 1); «[Выход мира из состояния зла обожествляет всех – не это ли первейший завет?] Что иное надо понимать под спасением?» (ВФ, 2005 г., № 9).

Наименьшей частотностью реализаций характеризуется такое значение ситуативной вопросительной модальности, как значение желательности, представленное в исследуемых текстах разных жанров единичными репрезентациями. План выражения микрополя желательности представлен глагольными лексемами, преимущественно – собственно модальным глаголом хотеть. Например: «Хочет ли свободы понимающий бесперспективность эпохи сам художник?» (ВФ, 2005 г., № 12); «А кому же хочется лишний раз встречаться с представителями ФНС?» (Изв., 17 октября 2006 г.); « – Чего же тебе еще хотеть, Кобзарь? [– задумчиво отозвался Славик Аврора,… – У тебя нет разве что своей космической станции. И то потому, что она тебе не нужна]» (Пелев., с. 231 ).

Таким образом, риторические вопросы, заключающие в себе уверенные экспрессивно окрашенные утверждения и отрицания, характеризуются отчетливым конфликтом между формой и содержанием предложения, что находит свое отражение в специфическом характере проявления вопросительной модальности – реализации особого типа модального значения риторических вопросов, а именно – субъективно-объективно-модального значения.