1.2. Эмоциональные вопросы

Эмоции, как неотъемлемая составляющая сущности человека, в полной мере могут реализоваться в речевой практике. Являясь основой субъективного отношения говорящего к сообщаемому и выражаясь самыми разнообразными языковыми средствами: интонацией, специальными синтаксическими конструкциями, словопорядком, частицами и т.п., – они создают широкий круг субъективно-модальных значений, которые даже и «не во всех случаях могут быть строго и однозначно определены» [Русская грамматика 1980: 215]. «Одним из наиболее употребляемых и эффективных средств выражения эмоциональности», по мнению ряда исследователей, в частности С.Т. Шабат, «выступают вопросительные предложения, которые способны передавать психический залог говорящего, его положительные или отрицательные переживания» [Шабат 2000: 146]. Вопрос как специфическая синтаксическая конструкция функционирует в условиях «диалогической ситуации» – при наличии хотя бы двух собеседников, один из которых старается повлиять на своего партнера с целью достичь определенного результата (чаще всего – получить информацию). Такое общение «вопрос – ответ» предусматривает успешную реализацию коммуникативного акта. При этом первая реплика (вопрос) выступает «стимулирующей», а вторая, которая представляет реакцию на высказывание собеседника, – «реагирующей» [Поздеев 1970: 10]. Однако вопросительные конструкции могут выступать не только репликой-стимулом, но и репликой-реакцией, когда оказываются задействованы некоторые экстралингвистические факторы (большей частью – психологические возможности говорящего). Позиция вопросительной конструкции в составе реагирующей реплики противоречит первичному значению категории вопросительности: «стимулирующее содержание нельзя приписать форме, которая находится в составе реагирующего высказывания» [там же: 11]. Поэтому предложение, которое функционирует в диалоге как реплика-реакция, не является «ответом» на предыдущий вопрос, а выступает личностной реакцией на него. Это становится основанием для включения его в группу вопросительных предложений вторичной функции. Однако в отличие от других вопросительных конструкций (например, риторических вопросов), также реализующих вторичную функцию, подобные предложения не претерпевают никаких семантических трансформаций. Их сущностью становится демонстрация различного рода эмоций: удивления, недоумения, неодобрения, негодования и т.п. По нашему мнению, существование эмоциональных вопросов является подтверждением того, что «в реальной коммуникации принимают участие не идеализированные абстракции, которые создают грамматически правильные предложения и реализуют идеальную схему речевого общения, а люди определенного пола, возраста, эмоционального настроя, психического склада, социального и культурного статуса» [Стечишин 1997: 7]. В аспекте исследуемой нами проблемы вопросительной модальности следует подчеркнуть тот факт, что приоритет эмоциональных реакций в эмоциональных вопросах находит свое отражение и в особенности реализации составных модальных значений. Субъективная модальность, составляющая основу модальной семантики рассматриваемых конструкций, имеет «прямое», а не «переносное», как у риторических вопросов, значение, заключающееся в демонстрации адресантом собственной позиции на эмотивном уровне. Такие вопросы можно считать, на наш взгляд, наиболее эффективным способом неконфликтного поддержания речевого контакта, когда адресант косвенным образом «сигнализирует» адресату о своем эмоциональном комфорте. Общность в семантике и реализации основного модального значения субъективности в эмоциональных вопросах позволяет нам в своей работе объединить в одну группу рассматриваемые преимущественно обособленно вопросы, выражающие эмоциональные реакции говорящих, и вопросы-уяснения.

Как отмечается в «Русской грамматике – 80», состав эмоций в вопросах, выражающих эмоциональные реакции говорящего, весьма разнообразен: это и эмоциональная констатация факта, и оценка, и отношение, и аффективное состояние [см. подробнее: Русская грамматика 1980: 395]. Экспрессивно-эмоциональные оттенки в таких конструкциях могут возникать, по мнению В.А. Портянникова, в результате смещения соотношения между семами, которые составляют потенциальную многозначность вопросительных предложений, – «ограничением» основной семы (семы вопроса) и выдвижением на передний план сем сообщения и побуждения [Портянников 1967: 7]. Поэтому функция вопроса, выражающего эмоциональную реакцию говорящего, заключается не в получении ответа, а в выражении эмоциональной реакции говорящего на представленный его вниманию определенный фрагмент действительности. Такие вопросы не являются «информативными», поскольку они служат не для того, чтобы адресат определил свое отношение к сообщаемому в вопросе. Наоборот, «информатором» в таких случаях выступает сам говорящий, так как сообщает адресату или свою категоричную мысль о чем-то, или эмоциональную реакцию относительно какого-то факта. Например: «[Но если действия Грузии изначально были абсурдны, то соответствующим должен быть и ответ] Не воевать же со всеми, кому приспичит?» (Изв., 12 октября 2006 г.); «Зачем же он провод оборвал? [Чем ему музыка-то помешала?» И в его душе постепенно выкристаллизовывалось чувство обиды]» (Пелев., с. 115).

Особенностью вопросов, выражающих эмоциональную реакцию говорящего, является соответствие между формой и содержанием: утвердительная форма выражает утвердительное содержание, и наоборот, отрицательная форма равнозначна отрицательному содержанию. Так, например, на вопрос «Что он, не понимает, как просто оскорбить даже самую преданную душу?» (Пелев., с. 125), можно ответить: не понимает; на вопрос «[Глупые крестьяне, вы искали правосудия в самозванце!] Но почто не поведали вы сего законным судиям вашим?» (ВЛ, 2006 г., № 5), можно ответить: не поведали и все тут.

Такая незыблемая уверенность адресанта в том, что его поймут адекватно, обусловлена специфичностью выражения разнообразных эмоциональных реакций, которые составляют основу субъективного значения модальности, превалирующего среди составных значений вопросительной модальности исследуемых предложений. Отмечаемая специфика заключается, на наш взгляд, в своеобразии одновременного соединения контекста, эмоционально-экспрессивной лексики, ряда частиц, порядка слов и интонации. Причем в каждой отдельной репрезентации набор компонентов, создающих эмоциональный эффект, строго индивидуален и семантическая нагрузка каждого из компонентов зависит от речевой ситуации в целом.

В качестве одного из основных формальных признаков выражения эмоциональной реакции говорящего выступает, на наш взгляд, контекст, определяющий оттенок содержащейся в вопросительной конструкции эмоции. Бесспорно, что его роль при анализе семантики вопросительных предложений, выражающих эмоциональную реакцию говорящего, несоизмеримо значительнее, нежели при рассмотрении вопросительных предложений других групп. И речь идет, собственно, не столько о синтаксических конструкциях остальных групп вторичной функции, когда контекст не представляется необходимым в силу самодостаточности семантики самих конструкций, сколько о вопросительных предложениях первичной функции, когда контекст (в частности тот же ответ) означал лишь завершение «дискурсивной цепочки». Традиционная схема «вопрос – ответ» не требовала уточнения семантики ни ответа, ни тем более – предшествующих вопросу предложений. Совершенно очевидно, что в предложениях «Каковы условия возникновения новых форм мышления? (ВП, 2005 г., № 5); «Что означают слова «выбор способа рассмотрения»? (ВП, 2005 г., № 6) при включении в исследовательский анализ соответствующих ответов («Развитие нового мышления связано с присвоением человеком общественно выработавшихся способов»; «Видеть» объекты так или иначе позволяет определенность собственного мыслительного действия») – понимание семантики не изменяется. В предложениях же, выражающих эмоциональную реакцию говорящего, идентификация «настоящего», буквального намерения говорящего становится возможной лишь в определенном контексте, который является важным фактором, раскрывающим природу языкового явления в плане содержания. И если даже содержательно самодостаточные благодаря процессу семантической транспозиции риторические вопросы, по мнению И.Б. Шатуновского, имеют «дискурсивный характер и … немыслимы вне дискурса» [Шатуновский 2004: 21], то вряд ли можно говорить о вопросах эмоциональной реакции, которые только с помощью контекста позволяют адресату «сориентироваться» в речевой ситуации и произнести с нужной интонацией предложение типа «Да ты что?», эмоциональная гамма которого включает в себя эмоции начиная от радости и экстаза и заканчивая презрением и ужасом. Так, например, только благодаря контексту «[- У моей мамы рак] – Да ты что? [Катя тихонько заплакала в трубку]» (Роб., с. 305) мы можем определить заключенное в предложении значение удивления, сострадания, сопереживания, выраженное такой обиходной, на первый взгляд, фразой. Таким образом, за контекстом преимущественно закрепляется функция определения оттенка эмоции.

Аналогичную функцию в ряде случаев может выполнять лексический состав синтаксической конструкции, а именно – эмотивная лексика (эмоционально-экспрессивная или эмоционально-оценочная лексика – в иной терминологии). Разделяя позицию тех исследователей, которые понимают эмотивность как «семантическое свойство языковых единиц, способных отображать эмоции и выражать оценку» [Трофимова 2004: 42; см. также: Бабенко 1989; Бабенко, Васильев, Казарин 2000], мы в своей работе также считаем нецелесообразным разграничение оценочности и эмоциональности, поскольку использование как оценочной, так и эмоциональной лексики вносит в семантическое содержание вопросительных предложений вторичных функций оттенок субъективности и в плане содержания функционально-семантической категории модальности свидетельствует о наличии значения субъективной модальности в качестве одного из основных ее компонентов.

Таким образом, в содержательный объем эмотивной лексики мы включаем лексику всего спектра эмоционально-оценочных оттенков. Так, на наш взгляд, именно благодаря включению в структуру вопроса эмоционально-экспрессивной лексики вопросительные предложения первичной функции обретают «второе дыхание» и наполняются совершенно иной, субъективно насыщенной семантикой. Например, замена эмоционально нейтрального вопросительного компонента что на фразеологический оборот какого черта, выражающий экспрессивное негодование в конструкции « – Какого черта ты там делаешь? [– закричал он на меня, пожалуй, первый раз в жизни]» (Роб., с. 309), с одной стороны, позволяет определить ее эмоциональный оттенок, с другой же, – констатировать факт наличия значения субъективной модальности, эксплицитно выраженного эмоционально-оценочным фразеологическим оборотом. Аналогичный вывод следует и из анализа конструкции «[Угрожал?... – Ну что вы, – в знак полной несостоятельности моего предположения он поиграл мускулами своих широких плеч,] этот слизняк?» (Роб., с. 201). Имеющее ярко выраженную эмоционально-оценочную коннотацию слово слизняк, по данным толковых словарей, содержит целую гамму различного рода оттенков субъективного значения: «(перен. О безвольном, ничтожном человеке, разг., пренебр.» (Сл. Ожегова). С помощью этого слова предложение получает значение презрения, а с помощью интонации повествовательная фраза трансформируется в вопросительную конструкцию вторичной функции.

Аналогичную функцию интонации в качестве одного из формальных признаков выражения эмоциональной реакции, которая или самостоятельно, или в совокупности с другими формальными компонентами выражения эмоциональной реакции формирует содержание субъективного значения, можно отметить и в следующих примерах: «Почему молчат психологи, знающие о причинах и последствиях этого?» (ВП, 2005 г., № 2); «А теперь? [А теперь многим из них придется убедиться, что их никто уже не ждет]» (ВП, 2005 г., № 3). Однако в ряде случаев даже совмещение ряда компонентов выражения эмоций не позволяет с достаточной точностью определить эмоциональное значение той или иной вопросительной конструкции. Так, в частности, в составе вопросительного предложения «Начитавшийся немцев и французов — первый славянофил?» (ВЛ, 2006 г., № 6) содержится экспрессивная лексика. Наиболее яркое и носящее эмоционально-оценочный характер слово начитавшийся скорее всего придает семантике предложения оттенок презрительного удивления, но однозначную ясность в определении субъективного значения конструкции может внести только интонация, с помощью которой адресант избирает эмоцию презрения, удивления или негодования, или создает экспрессивный синтез всех оттенков.

В силу вышесказанного следует отметить комбинаторный характер компонентов (контекста, эмотивной лексики, интонации), составляющих круг формальных признаков выражения эмоциональной реакции в исследуемых вопросительных предложениях вторичной функции, и указать на индивидуальный характер их взаимодействия применительно к каждой конкретной репрезентации, благодаря чему субъективное значение модальности всякий раз получает строго индивидуальное, неподражаемое звучание.

Неразрывное взаимодействие названных компонентов, а также отмечаемый ранее факт соответствия содержания форме представляется весьма значимым и для определения остальных модальных значений. Так, в частности, исследование значения объективной модальности в плане ее реализации с точки зрения реальности/ирреальности отношения высказывания к действительности не представляется, на наш взгляд, возможным без анализа семантики как вопросительных конструкций рассматриваемой группы, так и их «перевода» с позиции, если так можно выразиться, возможных ответов на вопросы, не требующие ответов, поскольку определение значения реальности/ирреальности по форме наклонения, предлагаемое как классический способ решения проблемы, для вопросительных конструкций в ряде случаев не всегда оказывается единственным и исчерпывающим. Поэтому для большей объективности нашего анализа мы считаем целесообразным в процессе исследования рассматривать вышеозначенные конструкции как с позиции наклонения, так и с позиции семантики всей дискурсивной цепочки. Например, вопросительное предложение «[Но если он приходил домой и говорил: «Я устал», моя мама спрашивала:] «Не дрова же небось таскал?»» (Роб., с. 242) содержит сказуемое – глагол в прошедшем времени изъявительного наклонения – таскал, что свидетельствует об определении основного модального значения конструкции как реального. Возможный ответ в случае употребления вопроса в первичной функции звучал бы следующим образом: нет, не дрова таскал. Констатация факта, как того, что «возникло во времени и существует» [ФЭС 2002: 388] указывает на соотнесенность семантики конструкции с философским пониманием реальности, поскольку адресант осознает и факт проделанной адресатом работы, и факт несложности этой работы, однако дает понять адресату свое презрение в отношении уровня сложности выполненного труда. Следовательно, на реализацию модального значения реальности указывают два наиболее существенных факта: форма наклонения и семантика дискурсивной цепочки. В предложении «[Собственно, это собрание и должно было решить вопрос о ликвидации акционерн. общества] Выходит, поторопились с ликвидацией, если и решения на то нет?» (КДП, 22 января 2008 г.) сказуемые выражены глаголами настоящего и прошедшего времени изъявительного наклонения: выходит и поторопились, что свидетельствует об определении основного модального значения конструкции как реального. «Перевести» смысл предложения можно следующей фразой: выходит, действительно поторопились. Адресант констатирует факт совершенного действия: ликвидации акционерного общества, намеренно подчеркивая его преждевременность и выражая, очевидно, негодование по поводу такой преждевременности. Поэтому и в этом случае на реализацию модального значения реальности указывают два факта: форма наклонения и семантика дискурсивной цепочки. В свете вышесказанного можно сделать вывод о том, что основу модальной семантики вопросительных предложений, выражающих эмоциональные реакции говорящего, составляет объективная модальность, реализующаяся в значении реальности соотнесенности высказывания с действительностью.

Наблюдение над функционированием вопросительных предложений, выражающих эмоциональные реакции говорящего, в текстах различной жанровой принадлежности дает нам возможность выделить незначительную по числу репрезентаций группу синтаксических конструкций со значением ситуативной модальности. Среди ее основных значений наиболее частотно реализуется значение возможности, которое выражается преимущественно с помощью лексических экспликаторов – модальных глаголов. Доминирующее положение среди последних занимает глагол может. Например: «[…а Вадим Степанович этот список читал до самого конца] Вы можете себе представить? [Особенно сильно эти слова поразили одного готового на все филолога]» (Пелев., с. 249); « «Интересно, - думал он, - как может этот человек столько рассуждать о чувствах и совершенно не задумываться о людях?» (Пелев., с. 125); «[В 1817 году Александр I посетил Москву и на большом балу пригласил на танец графиню Орлову. В обществе недоумевали:] неужели император во всей Москве не смог сыскать кого-нибудь пристойнее?» (ВЛ, 2006 г., № 5). Малочисленность примеров с эксплицитно выраженными значениями ситуативной модальности объясняется, на наш взгляд, спецификой эмоциональных вопросов в целом и вопросов, выражающих эмоциональные реакции – в частности.

Еще более специфической реализацией вопросительной модальности, когда вопросительные конструкции представлены одним-двумя словами и в содержательном объеме модальных значений фактически безраздельно господствует субъективная модальная семантика, характеризуются вопросы-уяснения (вопросы-переспросы, в иной терминологии). Структурно-семантической особенностью таких вопросительных конструкций является повтор «словесного состава предшествующей реплики», который «обычно осложняется эмоциональной окраской удивления, недоумения, беспокойства, неодобрения» [Русская грамматика 1980: 395]. Например:

«- Мам, купишь мне принтер на Новый год?

- Принтер? Зачем тебе?» (Роб., с. 117);

«- Это брат Светланы, - сообщила я ему.

- Брат? – переспросил он ошарашено» (Роб., с. 302).

Семантика, интонация, грамматическая структура этих конструкций были предметом исследования многих ученых, в частности Н.Ю. Шведовой [Шведова 1956], П. Рестана [Рестан 1966; 1969], Л.В. Чайки [Чайка 1997]. Однако особенности функционирования вопросов-уяснений могут быть, на наш взгляд, раскрыты только с учетом языковой специфики диалога – априорности имплицитного ответа на вопросы даже вторичной функции. Фактором, который предопределяет использование вопроса-уяснения, нередко «служит определенный эмоциональный залог одного из участников разговора, его притворное или непринужденное удивление или увлечение сообщаемым или, наоборот, его отрицательное отношение к нему, неудовольствие им; иногда собеседник даже нарочно повторяет часть предыдущего предложения» [Дудик 1973: 147]. Указанная функционально-семантическая специфика рассматриваемых конструкций обусловливает вполне понятную жанрово-стилистическую ограниченность их употребления, связанную с преимущественным употреблением в текстах художественного стиля, когда между участниками диалога не существует ни реального, ни виртуального барьера. Непосредственный контакт адресата и адресанта позволяет в полной мере реализоваться всем субъективным эмоциональным реакциям адресанта, несущим «информацию о явлениях собственной эмоциональной сферы психики…, обращенной к эмоциональной сфере психики адресата» [Киселева 1978: 20]. Как справедливо отмечает Л.В. Чайка, «переспрашивающий диалог» отображает большей частью субъективные оттенки отношения субъекта языка к репликам своего партнера по коммуникации [Чайка 1997: 348]. Следует подчеркнуть неслучайную оговорку в приведенной цитате: «большей частью субъективные оттенки». Дело в том, что переспросы как вопросительные конструкции, повторяющие слова предыдущей реплики, могут выступать и в своей первичной функции. Например:

«- А он – пьяный! Мы с ним, значит, в кровать, и он знаете что? – она трагически замолчала.

- Что? – спросили мы хором» (Роб., с. 240);

«- Знаешь, что она сказала? За неделю до того, как узнала…что у нее рак?

- Что?» (Роб., с. 306). Однако такие вопросы направлены непосредственно на поиск информации (= «что именно произошло», = «что именно она сказала»), а не на передачу эмоций, собственно и формирующих сферу субъективной модальности. Эмотивная гамма оттенков в вопросах-уяснениях чрезвычайно разнообразна: это и восхищение, и удивление, и усмешка, и презрение. Например:

«- Да. И тренер международного класса….

- Неужели международного? – восхищалась Лена» (Роб., с. 95);

«- А что ты знаешь о музыке? – спросил он.

- О музыке? Все знаю» (Пелев., с. 204);

«- Вообще-то у меня уже есть. Девушка. Только без пистолета.

- Девушка? – Вадим хмыкнул» (Роб., с. 238);

«- Шо, деловой, шо ли?

…Он смерил молодого человека взглядом, улыбнулся и вздохнул.

- Деловой? – переспросил он. – Типа того» (Пелев., с. 183).

Тем не менее наблюдение над функционированием этих предложений в текстах строго определенной жанровой принадлежности – художественного стиля – дает нам возможность выделить группу конструкций с оттенками отрицательных эмоций как наиболее продуктивную группу вопросов-уяснений. Интерес по этому поводу представляет мнение О.А. Казанли, отмечающего, что «положительные эмоции занимают в вопросительных конструкциях скромное место, более разнообразной гаммой представлены отрицательные эмоции» [Казанли 1989: 18]. Например:

«- Сначала родила, а потом подумала. Но, в сущности, ее жалко.

- Жалко? – передразнила Катя» (Роб., с. 286);

«- Да она вроде нормальная. К родителям Сержа сейчас переезжает.

- Нормальная? – возмутилась Лена» (Роб., с. 286);

«- Ладно тебе, сказала бы, что его нет, - заступилась я, - она же ребенок.

- Ребенок? – возмутилась Лена. – Да я слышала в трубке дыхание ее мамы!» (Роб., с. 258). Особый слой в группе конструкций с оттенками отрицательных эмоций представляют вопросы-уяснения, содержащие повышенный уровень негодования, который создается путем подчеркнутого цитирования предыдущей реплики адресата. Например:

«Особенно Кобзаря возмутил следующий оборот: «а если этот мудила обидится на мою ворчливую статью…»

- Кто мудила? – вскипел Кобзарь, схватил телефон и назначил стрелку…» (Пелев., с. 178);

«- При-е-ха-ли, - сказал Валера….

- Чего приехали-то? Шутишь? – резким голосом спросила Нелли» (Пелев., с. 77). Н.Д. Арутюнова называет подобные конструкции «цитатными вопросами», которые представляют реакцию на предыдущее высказывание, из которого и происходит заимствование «чужих слов» [Арутюнова 1999: 674]. Среди экспрессивных и насыщенных в плане эмоционального накала вопросов-уяснений незначительное место занимают более «спокойные» конструкции, использующиеся говорящим с целью восстановления чего-то недослышанного или непонятого. Например:

«- А сейчас какие планы?

- Сейчас? – Борис Марленович помотал головой, чтобы окончательно прийти в себя. – Чего сейчас…» (Пелев., с. 281);

«- Я не знаю, что такое фольклорный ансамбль, - сказал наконец Юань Мэн, - но ты, я полагаю, должен знать что-то про музыку.

- Про музыку? Я ничего не знаю про музыку» (Пелев., с. 206).

Особое место занимают вопросы-уяснения, в которых повторяются личные местоимения. Например:

«- Объявись, братуха, - неуверенно сказал кто-то из женихов. – Ты кто?

- Я? – переспросил незнакомец глухим голосом. – Как кто? Одиссей» (Пелев., с. 262). По мнению Н.Ю. Шведовой, такие конструкции являются синтаксическими скрепами между вопросом и ответом [Шведова 1956: 72]. Однако, на наш взгляд, такое выражение эмоции удивления и подчеркивания собственного «я» в любом случае можно охарактеризовать как субъективный оттенок эмотивности.

Таким образом, вышесказанное характеризует специфическое своеобразие значения субъективной модальности в эмоциональных вопросах в целом и в вопросах-уяснениях, модальная семантика которых в буквальном смысле состоит из значения субъективности,– в частности.