Глава I теоретические предпосылки исследования

Вопрос – это мост понимания,

перекинутый от человека к человеку.

В. Пелевин

§ 1. Вопрос о структурно-семантическом статусе вопросительного предложения

К числу понятий, имеющих общенаучное и общекультурное значение, относится понятие вопроса и вопросительного предложения. Интерес к вопросам зародился уже в античные времена. Древнегреческий мыслитель Протагор, считающийся одним из основоположников науки о языке, первым разделил речь на четыре типа: просьбу, вопрос, ответ и приказ – и назвал их речевыми разветвлениями. Знаменитый Сократ, в совершенстве постигший стратегию использования вопросов в дискуссиях, из которых всегда выходил победителем, также придавал вопросам немаловажное значение. Исходным тезисом своего учения, ставшим впоследствии крылатым выражением, – «познай самого себя», философ со всей полнотой отражает глубинный смысл и потенциал вопроса, подчеркивая, что «ценность познания состоит в познавательных усилиях, в способности задавать все новые и новые вопросы» [Философия 1991: 60]. Аристотель, исследовавший логическую природу вопроса, рассматривал его в двух направлениях: во-первых, в диалектическом плане, выясняя умение пользоваться вопросами в спорах для того, чтобы победить оппонента; во-вторых, в познавательном плане, анализируя способы формулирования вопросов при исследовании окружающего мира [см. подробнее: Берков 1972: 9]. Отмечая тщательное изучение философом всех аспектов диалога, как-то: «постановку вопроса, стратегию задавания вопросов и получения ответов на них» [Канке 2000: 42], – считаем целесообразным указать на представляющий несомненный интерес для нашего исследования тот факт, что именно Аристотель впервые интуитивно обозначил вопрос рамками диалога, подчеркивая гносеологическую связь вопроса и ответа. Изучение логических качеств и свойств вопросов получает свое дальнейшее развитие благодаря сформулированному Аристотелем определению суждения, раскрывающему семантическое значение вопроса как такового. Соотнося типы речи с понятием суждения, философ отмечал, что всякая речь что-то обозначает, но не всякая утверждает. Вопрос или просьба – это речь, но в них «ничего не утверждается и не отрицается» [Зуев 1961: 100], поэтому эти категории «не выражают ни истины, ни недостатка» [Жинкин 1955: 25]. Таким образом, логиками было установлено, что в повествовательном типе речи содержится суждение, а в других, в частности, в вопросе о суждениях как таковых не может быть и речи. Это мнение и на сегодняшний день разделяется сторонниками традиционной формальной логики, отмечающими, что «формой выражения суждения является только повествование. Что касается других видов предложений, то они в той или иной форме предполагают суждение, хотя и непосредственно его не выражают» [Хидешели 2005: 112].

Для исследования структурно-семантического статуса вопросительного предложения принципиальность и важность логического соотнесения типа предложения с понятием суждения может, на первый взгляд, показаться излишней. Однако именно на логической концепции основывается осмысление сущности семантики вопросительного предложения во всех его аспектах. На основании этой же концепции представители логического синтаксиса, в частности Ф. Беккер, Ф.И. Буслаев, рассматривают предложение как речевое суждение и помещают коммуникативные типы высказываний в одну схему предложения. В частности, этими исследователями анализируются только те предложения, которые передают суждение, то есть повествовательные, все остальные (побудительные, вопросительные) остаются без внимания [см, например: Буслаев 1959]. И действительно, ни у кого не возникает сомнения, что повествовательное предложение содержит суждение. Сложности возникают, когда под этим углом зрения рассматривается вопрос. Наличие вопросительных и побудительных предложений всегда используется как готовое возражение против любого сближения суждения и предложения, так как эти типы предложений по своему характеру никак не могут быть подведены под форму суждения. Так, П.С. Попов отмечает, что «вопросительное значение, так же, как и суждение, выражается в предложении и так же соотносится с действительностью. Но в то время как суждение непосредственно отражает кусочек действительности, вопросительное предложение запрашивает о том, каков этот кусочек действительности, нами еще не раскрытый» [Попов 1950: 21].

Тем не менее, как отмечают исследователи, мышление осуществляется не только в форме суждения. Логические категории вопроса и побуждения в своих главных структурных чертах также базируются на модели суждения. Таким образом, суждение, вопрос и побуждение составляют логическую базу предложения [см., например: Ванников 1960: 8 – 10].

Против логистического толкования синтаксиса в свое время выступил В.А. Богородицкий. Указав, что предложение – это факт языка, а не мысли, он выделил повествовательные, восклицательные, желательные и побудительные предложения. Вопросительная форма, по мнению ученого, обусловлена тем обстоятельством, что тот или другой аспект мысли-предложения может быть неизвестен; чтобы спросить о нем, и используется вопросительная форма [Богородицкий 1911: 138]. Однако лингвистическая традиция не восприняла этих положений, поскольку принцип деления предложений основывался на разных признаках.

Разделяя мнение о том, что «всякое суждение непременно выражается в предложении и всякое предложение передает суждение» [Колшанский 1975: 101], и не считая целесообразным в нашей работе более подробное рассмотрение сходства и различия между суждением и вопросительным предложением, весьма четко сформулированным в работах Г.В. Колшанского и других исследователей [см., например: Шевякова 1954], мы исходим из широкого логического понимания проблемы, нашедшего отражение в ряде исследований. Так, в частности, Г.В. Беркаш называет вопросительное предложение суждением-вопросом и дает следующее его определение: «Суждение-вопрос – это форма мысли, которая обеспечивает познание предмета или явления путем стимулирования перехода от одного суждения-констатации о нем ко второму, более конкретному и вместительному. Логическое содержание суждения-вопроса состоит из имплицитно выраженного исходного суждения-констатации и вопроса» [Беркаш 1969: 6]. Подобное широкое толкование логической формы суждения позволило его сторонникам: логикам и лингвистам – признать мысль-вопрос одним из видов логической формы суждения.

На данном этапе исследования структурно-семантического статуса вопросительного предложения немаловажной, на наш взгляд, представляется проблема соотношения понятий «вопрос» и «вопросительное предложение». Поскольку при первоначальном рассмотрении проблемы вопросительности мы сочли целесообразным акцентировать внимание на раскрытии логической семантики вопросительных конструкций, разграничение вопроса и вопросительного предложения не представлялось существенным. Однако при более детальном лингвистическом анализе вопросительности следует признать неоспоримым факт различия вышеназванных категорий. Дело в том, что теоретические исследования логиков не учитывались на начальной стадии изучения вопросительного предложения, поскольку «на первом этапе ученые последовательно исходили из конкретных языковых фактов, и анализ в этом случае распространялся преимущественно на сферу грамматических средств выражения вопросительности: наличие/отсутствие вопросительных слов и интонацию. Выходы в область содержания были недостаточно глубокими и последовательными» [Вахтель 2004: 100]. И только исследование вопросительного предложения с точки зрения его структурно-семантических особенностей дало возможность акцентировать внимание на логико-семантической сущности вопроса, обладающего не только специфической формой, но и специфическими содержанием и целью. Поскольку любой вопрос, как справедливо отмечает Д.М. Ахундов, «содержит задачу, он выражает целенаправленный поиск для его решения» [Ахундов 1990: 50]. Понимание семантики и целеполагания вопроса как «формально выраженного запроса информации, при осуществлении которого говорящий преследует две цели: исходную (заполнение информационной лакуны) и конечную (осуществление того или другого акта)» [Почепцов 1979: 18-19] – позволило исследователям, впервые разграничившим вопрос и вопросительное предложение, определить сущность вопроса как разновидность речевого действия, разновидность общения, а вопросительное предложение – как форму фиксации мысли [Жинкин 1955: 23]. В плане сказанного не подлежит сомнению, что вопрос и вопросительное предложение – это соотносительные синтаксические категории. Вопрос – это апелляция к кому-нибудь с целью выяснения чего-нибудь, это запрос информации, выраженный вопросительным предложением. Такое утверждение свидетельствует о том, что вопросительное предложение содержит вопрос, на который непременно должен быть ответ. И хотя несобственно-вопросительные предложения (риторический вопрос, вопрос-уяснение и др.) традиционно рассматривают как транспозицию вопросительных построений, не предполагающих ответа, поскольку сема вопроса в них нейтрализуется за счет активизации сем сообщения, оценки или побуждения, ответ, на наш взгляд, является специфическим результатом гносеологической потребности говорящего в расширении недостаточной исходной информации.

Интерес с этой точки зрения представляет работа Ф.С. Лимантова, сфокусировавшего сущность вопросительного предложения на факте наличия или отсутствия ответа. На данном основании исследователь определяет традиционные вопросы как недостоверные, требующие разрешения проблемы, а достоверными и, следовательно, бессмысленными называет вопросы, на которые ответ или уже существует, или содержится в самом вопросе [Лимантов 1971: 29]. Как отмечают Н. Белнап и Т. Стил, «под значением вопроса надо понимать совокупность ответов, которые допускаются этим вопросом» [Белнап, Стил 1981: 113]. Однако расчет на реакцию со стороны собеседника, предполагающийся в процессе задавания вопросов, становится основанием для сближения вопросительных предложений с побудительными.

Актуальность данной проблемы не позволяет нам обойти ее стороной, тем более что самоценность структурно-семантического статуса вопросительного предложения никоим образом, по нашему мнению, не должна быть ущемлена в пользу каких бы то ни было синтаксических конструкций. В связи с этим целесообразным представляется рассмотрение основных положений, согласно которым ряд исследователей (Ф.Ф. Фортунатов, А.М. Пешковский, О. Есперсен и др.) включают вопросительное предложение в состав широко понимаемой побудительности [Фортунатов 1956: 128-129; Пешковский 1956: 392]. На том основании, что вопрос, как и побуждение к какому-либо действию, всегда «предполагает точный адрес и рассчитан на определенную реакцию со стороны собеседника» [Распопов 1984: 326], а также «является своего рода просьбой, а именно – просьбой сообщить что-то/ дать необходимые сведения» [Есперсен 1958: 351], представители теории речевых актов Д. Гордон и Дж. Лакофф, принимающие во внимание логическую форму вопроса – просить сообщить что-то, – также относят вопросительные предложения-высказывания к побудительным (директивным) речевым актам, сходным с просьбами [Гордон, Лакофф 1985: 279]. По мнению У.Л.Чейфа, «различные типы вопросов объединяет тот факт, что говорящий ставит их с расчетом на языковую реакцию слушающего, и он делает это, не прибегая к императивной форме глаголов типа «скажи(те)» [Чейф 1975: 354]. Из числа современных исследователей, считающих вопрос разновидностью побуждения, следует назвать, в частности, А.Е. Супруна, в работах которого присутствует, однако, оговорка, что вопрос является «побуждением к речевой деятельности, к передаче сообщения, содержание которого определяется в известной мере вопросом: оно должно разъяснить ту неопределенность, которая указана в вопросе» [Супрун 1996: 31]. И действительно, в зависимости от того, что может требовать говорящий от слушателя — внимания, ответа или конкретного действия, еще античная логика разграничивала предложения вокативные, вопросительные и императивные, противопоставляя их предложению как средству выражения суждения [Онипенко 1988: 81]. Для обозначения всеобщности синтаксических конструкций, которые являются средством влияния на слушателя, Х. Брессер пользуется термином «ординативное предложение», определяя его первичные и вторичные значения. В частности, первичным для вопросительного предложения является требование речевой реакции [Онипенко 1988: 83]. Ряд исследователей полагает, что коммуникативный тип вопроса определяется как «запрос информации, которая осуществляется указанием на отсутствие или недостаточную информацию у говорящего и побуждением собеседника к заполнению информационных пробелов» [Галочкина 1982: 102]. Этой же позиции придерживается Р.А. Мачкова, указывающая, что в плане содержания вопросительных предложений есть, «во-первых, желание говорящего что-то узнать от собеседника и, во-вторых, побудить его ответить на обращенный к нему вопрос» [Мачкова 1971: 6].Таким образом, наряду с неопределенностью вопрос содержит и сему побуждения, что дает основание В.А. Портянникову определить значение вопросительного предложения как единство нескольких значений: вопросительного, повествовательного и побудительного. Исходя из этого, исследователь в структуре вопросительного предложения выделяет три семы: сему вопроса, которая считается основной и оказывается в большинстве компонентов; семы сообщения и побуждения, которые являются сопроводительными [Портянников 1967: 5-6].

На наш взгляд, отличие вопросительных высказываний от побудительных убедительно показано А. Вежбицкой, которая выделяет главный компонент вопроса – желание знать нечто, а в побуждении – желание повлиять на кого-либо [Вежбицка 1985: 261]. Кроме того, важное место среди проблем коммуникативной лингвистики занимает проблема интенциональности, поскольку от интенции, от коммуникативного намерения говорящего зависит отображение высказывания (речевого акта) в той или другой речевой форме. И поскольку коммуникативное намерение адресанта, задающего вопрос, заключается в намерении получить ответ, мы со всей определенностью можем присоединиться к мнению тех исследователей, которые считают, что «классические вопросительные предложения в первичной своей функции представляют собой отдельный тип речевого акта. Вопрос – это первичная коммуникативная цель, интенция говорящего – узнать о чем-либо» [Вахтель 2004: 99].

Интерес в плане уточнения структурно-семантических особенностей вопросительного предложения представляет также исследование А.В. Бельского, по мнению которого вопросительное предложение – это не особый тип предложения, а особая форма структуры предложения. Специфичность этой структуры заключается в том, что в вопросе содержится только половина грамматической структуры, а вторая – содержится в ответе. Семантическая природа вопросительного предложения вне корреляции с ответом не может быть выяснена [Бельский 1940: 226]. Отмечая несомненную прозорливость исследователя по поводу заострения внимания на бесспорной связи вопросительной и ответной конструкций, мы, тем не менее, присоединяемся к мнению С.Т. Шабат, не соглашающейся с таким утверждением на том основании, что «на языковом уровне упомянутые категории (вопрос и ответ) анализируются как отдельные функциональные типы: вопросительное предложение выражает вопрос, ответ реализуется конструкциями повествовательного типа. Именно поэтому их семантическую природу следует рассматривать отдельно» [Шабат 2000: 23].

И действительно, вопросительное предложение – это своеобразная по форме, семантике, интонации и коммуникативной функции синтаксическая единица. Неоднократно предпринимались попытки сформулировать понятие вопросительного предложения, хотя, учитывая разнообразие функций вопросительного предложения, некоторые ученые обходят стороной определение этого типа предложений. Такую позицию занимают, в частности, П. Рестан и некоторые другие. Критически расценивая ориентацию академических грамматик на функциональность вопросительного предложения, П. Рестан, например, приходит к выводу, что «функции вопросительных предложений настолько разнообразны, что любые попытки свести их в одно обобщенное определение обречены на неудачу» [Рестан 1969: 497]. Тем не менее всесторонний учет существенных аспектов структуры и семантики данной конструкции позволил исследователям акцентировать внимание на участии собеседника в речевом акте: «Вопросительные предложения служат для того, чтобы выяснить с помощью собеседника что-то неизвестное говорящему» [Орлова 1971: 44]. Одним же из наиболее адекватных определений вопросительного предложения, учитывающего фактор ответа, следует, безусловно, признать определение, представленное в «Русской грамматике – 1980»: «Вопросительными называются предложения, в которых специальными языковыми средствами выражается стремление говорящего что-либо узнать или удостовериться в чем-либо. Вопросительные предложения, таким образом, информируют о том, что хочет узнать говорящий» [Русская грамматика 1980: 386]. Такое понимание особенностей вопросительной конструкции разделяется большинством исследователей.

В связи с вышесказанным мы полагаем целесообразным заметить, что, помимо сближения вопросительных предложений с побудительными, в литературе нередко говорится о вопросительных предложениях как о трансформах повествовательных предложений, с чем, вслед за Т.Н. Сычевой, мы никак не можем согласиться [Сычева 2005: 75]. Разделяя позицию исследователя, мы также полагаем, что «отношения синтаксической производности между разными типами предложений, представляемые в виде трансформационных преобразований, не следует понимать таким образом, что повествовательное предложение первично, а вопросительное вторично. Формальные и семантические различия разных структурных типов предложений – повествовательного, вопросительного, оптативного и побудительного – столь существенны, что изменить одно в другое никак нельзя» [там же].

Кроме того, более глубокое изучение речевых актов, предпринятое в русле новых направлений лингвистики – прагматики и когнитивной лингвистики – позволяет дополнить привычные представления о вопросительном предложении. Так, в частности, одной из задач сегодняшнего дня, которую лингвисты связывают с теорией речевых актов, является «исследование прагматических последствий актов коммуникации» [там же]. Контекст с вопросительной конструкцией, таким образом, представляет из себя фрагмент общения. Причем, как отмечают исследователи межсубъектных отношений, в частности, М.С. Каган – именно общения, а не сообщения. Эта оговорка представляется немаловажной для анализа различий контекстов с тремя видами предложений по цели высказывания. Ведь сообщение – структура по сути своей монологичная. А в монологе преобладающими синтаксическими конструкциями являются повествовательные и отчасти побудительные предложения, цель которых – либо сообщать определенную информацию, либо выражать предостережение, протест, угрозу, призыв, приглашение к совместному действию. Но в любом случае преломление фактов внеязыковой действительности в сознании говорящего на этапе произнесения не будет столь нуждаться в обратной реакции получателя данной информации, как в случае использования вопросительных конструкций. Общение же (непосредственное и опосредованное – через одностороннее получение информации извне – Е. Р.) М.С. Каган определяет как диалог: во время общения происходит «получение и переработка получаемой информации…и…совместная выработка результатирующей информации. Подобный совместный поиск некой общей позиции становится диалогом» [Каган 1988: 146 – 147]. Классическое определение диалога с его установкой на взаимный обмен синтаксическими конструкциями между двумя и более участниками, сформулированное еще Аристотелем, как нельзя логичнее подводит к мысли об обязательном наличии при общении именно вопросительных конструкций с ответами. При этом следует отметить, что данное положение варьируется многими исследователями. Так, например, Н.Г. Гольцова, говоря «об особенностях вопросительного предложения (вопроса) с грамматической и функциональной точек зрения, отмечает следующее: «Нетрудно заметить, что вопросительные предложения чаще всего встречаются в разговоре: реплика-вопрос – реплика-ответ. Поэтому считается, что вопрос диалогичен. Реплики в диалоге представляют собой единое целое и с точки зрения структуры, и с точки зрения значения» [Гольцова, Шамшин 2003]. Данная ответная реакция является, по мнению многих исследователей, логическим следствием не только реплик диалога, а и вообще – слова. Так, в частности М.М. Бахтин еще полвека тому назад говорил о «диалогической ориентации слова», об «исконной диалогичности слова», поскольку «…живое разговорное слово непосредственно и грубо установлено на будущее слово – ответ: оно провоцирует ответ, предвосхищает его и строится в направлении к нему. Слагаясь в атмосфере уже сказанного, слово в то же время определяется еще не сказанным, но вынужденным и уже предвосхищаемым ответным словом.… В действительной речевой жизни всякое конкретное понимание активно: оно приобщает понимаемое к своему предметно – экспрессивному кругозору и неразрывно слито с ответом, с мотивированным возражением – согласием. В известном смысле примат принадлежит именно ответу как началу активному: он создает почву для понимания, активную и заинтересованную изготовку для него. Понимание созревает лишь в ответе. Понимание и ответ диалектически слиты и взаимообусловливают друг друга, одно без другого невозможно» [Бахтин 1979: 88-95]. Желание разгадать истинный смысл не только речи собеседника во время диалога, но и вообще при получении информации любым способом – с одной стороны, и желание «пробиться «за пределы непосредственно данной информации» (выражение Дж. Брунера – Е. Р.), отбросить все не существенное для нас и оставить только ту часть информации, которая нам нужна…» [Фрумкина 2001: 88] – с другой, объясняют априорную зависимость вопроса и ответа.

Однако наличие ответа в рамках вопросительного предложения – не бесспорный факт, поскольку вопросительные предложения вторичной функции исключают ответ: «в своих вторичных функциях вопросительные предложения ориентированы не на получение ответа, а на передачу позитивной информации» [Русская грамматика 1980: 394]. Тем не менее тезис об априорности ответа в любой вопросительной конструкции можно рассматривать как логичный и объективный благодаря наметившейся в современной лингвистике тенденции изучать «прагматические последствия актов коммуникации» и исследовать «коммуникативные намерения, психологические и поведенческие реакции, обычно присущие получателю информации» [Сычева 2005: 74].

Весьма важным с точки зрения этой тенденции представляются исследования психолингвистов, которые, изучая язык детей, обратили «внимание на то, что так называемая «эгоцентрическая речь» отнюдь не обращена «в никуда». Напротив, ее адресат очевиден – это сам ребенок, который спрашивает и сам же себе отвечает. Тем самым эгоцентрическая речь не является по сути своей монологом – это диалог, но диалог с самим собой. Этой речью в отсутствие собеседника ребенок 3-5 лет сам создает себе социальный резонанс. «Изреченная» мысль по необходимости приобретает форму, уточняется… и обусловливается конкретными коммуникативными и социальными потребностями ребенка» [Фрумкина 2004: 18]. В отношении указанного вида речи психолингвистами было сделано еще одно важное в русле рассматриваемого нами вопроса наблюдение. «…лингвисты, –замечает Р.М. Фрумкина, – почему-то не фиксировали свое внимание на «эгоцентрической» или квазицентрической речи взрослых – а ведь здоровые взрослые люди часто разговаривают со своими собаками, кошками и другими домашними животными, а также с самими собой» [там же]. Следовательно, потребность и ожидание ответа присутствуют даже в вопросительных конструкциях вторичной функции: задаваясь вопросом, автор (говорящий/пишущий) как бы «отвечает» сам себе, уточняет, корректирует собственную мысль даже при отсутствии собеседника.

Наличие подсознательного, часто невербального ответа со стороны адресата в неоднозначно расцениваемых (с точки зрения возможности этот ответ иметь) вопросительных предложениях вторичной функции отмечается и в многочисленных работах по психологии, в частности, по психологическому искусству общения, анализирующих различные приемы активизации внимания собеседника и воздействия на него. Вопросительное предложение вторичной функции рассматривается как «эффективная риторическая фигура», когда «непосредственный ответ не требуется, но слушатели, как правило, отвечают на него [например] одобрением и согласием» [Тимченко 1992: 61]. Следует в связи с этим отметить, что момент молчаливого согласия как реакция на риторические вопросы отмечается практически всеми психологами, что свидетельствует, очевидно, о традиционном, психологически обоснованном восприятии такого рода вопросов как синтаксических конструкций с именно такой обратной реакцией: «цель [риторических вопросов] – … обеспечить поддержку нашей позиции со стороны участников беседы путем молчаливого одобрения» [Кузнецов 1999: 66].

По поводу глубинных связей лингвистики и психологии, все чаще отмечаемых и принимаемых во внимание специалистами в процессе научных исследований, следует сказать отдельно. Соглашаясь с мнением Л.А. Пиотровской о том, что «междисциплинарный подход позволяет осмыслить основные достижения лингвистики и психологии» [Пиотровская 2004: 45], мы считаем целесообразным акцентировать внимание не только на традиционных направлениях взаимосвязи двух наук, дающих вполне понятные и представленные выше позитивные результаты. Речь идет о взаимопроникновении лингвистики и практической психологии, ставящей целью соединить и пересечь уровни человеческого сознания и подсознания и их языкового отображения. Так, в частности, при исследовании интуиции, одного из ноу-хау нашего времени, психологи активно используют путь вопроса – ответа как путь улавливания и расшифровки собственных сознательных и подсознательных процессов. Этот путь может, на первый взгляд, показаться слишком субъективным, но выводы в отношении зависимости вопросов и ответов, являющихся ничем иным, как «эгоцентрической» или квазицентрической речью взрослых, о которой шла речь выше, можно расценить как реальное доказательство их взаимообусловленности. Так, в частности, заслуживают внимания в плане сказанного следующие мысли: «Жизнь – это непрерывный поиск ответов. Когда вы обращаете на что-то внимание, используя свой интеллект или память, а также интуицию, – вы отвечаете на вопросы. Все, что вы делаете, состоит из ответов на вопросы» [Дэй 2001: 112]. Глубинный уровень понимания как мышления, так и его отражения в процессе речевой практики при создании конструкции «вопрос – ответ» можно отметить и в следующем размышлении: «Говорят, жизнь каждого человека сводится к одному-единственному вопросу. Жизнь есть «проживание» этого вопроса, поиск ответа на него и осознание собственной значимости. Для определения этого основного вопроса предстоит предварительно поставить множество вспомогательных вопросов и получить ответы на них… Ответ на вопрос вопросом, подводящим к еще большей истине, – фундаментальное положение многих религиозных традиций. Именно в построении глубинных, плодотворных вопросов открывается смысл, и вопрошающий переходит на следующий уровень понимания» [там же: 26]. Ярко выраженную и подчеркиваемую психологами связь вопроса самому себе и ответа себе же как двух звеньев одной цепи следует, на наш взгляд, признать еще одним свидетельством априорности ответа в любой вопросительной конструкции.

Кроме того, мы считаем целесообразным привлечение к изучению специфики вопросительного предложения фактов современных логических исследований. Так, в частности, включение логиками ответа в структуру анализируемой семантики вопроса, причем – давнее включение («логики довольно давно анализируют вопрос через ответ…» [Хидешели 2005: 115]) и рассмотрение ими единства вопрос – ответ как неделимого целого с точки зрения смысла представляется настолько логичным и верным, что позволяет выводить это положение на уровень лингвистического рассмотрения проблемы: «Ряд лингвистов, работающих в русле логического исследования языка, полагают, что сейчас роль ответов при исследовании вопросов возросла» [там же].

И действительно, некоторые лингвисты признают, хотя и весьма осторожно, за вопросительными предложениями вторичной функции возможность иметь не выраженные фактически, но подразумеваемые ответы. Так, А.Н. Гвоздев отмечает, что при использовании риторических конструкций «сохраняется вопрос, побуждающий и заставляющий слушателя активно мыслить и отвечать» [Гвоздев 1965: 245]. Аналогичной точки зрения придерживается и В.А. Телкова. «Широко используя этот испытанный публицистический прием [риторические вопросы], – отмечает исследователь, – авторы как бы заставляют читателя еще сильнее задуматься над поставленными в статье вопросами и дать ответы на них» [Телкова 2003:154].

Кроме того, проведенный И.Б. Шатуновским многоаспектный анализ вопросительной конструкции позволяет, на наш взгляд, расставить все точки над i в определении структурно-семантического статуса вопросительного предложения. В частности, исследователь рассматривает процесс запуска вопросительного предложения, называя его «имплицитной дискурсивной цепочкой» [Шатуновский 2004: 21]. По его мнению, «весь процесс запуска вопросительного предложения» состоит из трех фаз: «возбуждение» – «рождение и существование» – «ответ» [там же].

На основании вышеизложенных фактов мы считаем правомерным признание за всеми вопросительными предложениями наличия как эксплицитно выраженного, так и имплицитно заложенного ответа. Спрашиваем ли мы собеседника, задаемся ли вопросом, адресованным самому себе – наше желание получить ответ априорно.

Таким образом, ответ (явный или неявный) является неотъемлемым и, на наш взгляд, ключевым компонентом структурно-семантического статуса вопросительного предложения, поскольку именно ответ может служить прагматической установкой, целью и гносеологической сущностью вопросительного предложения.