Психоаналитическое лечение по методу ранка

Ранк предусматривает лечение, которое отличается от ле­чения, применявшегося Фрейдом, и называет его «терапией воли». В центре его психоанализа находится родовой травматизм, от которого следует освободиться. Действительно, болезни психики, будь то неврозы или психозы, характеризуются симптомами, признаками, выражающими тенденцию к регрессии сексуальной фазы, относящейся к

«первичному и предродовому периоду, следовательно, к родовому травматизму, воспоминание о котором в этом случае должно быть преодолено».

Так как родовой травматизм фигурирует в качестве первичного травматизма, пациент должен во время лечения осознать что спровоцировало нарушения его психики или его неспособность адаптации к жизни, добиться повторения инфантильного шока и нередко даже фиксации этого инфантильно­го шока. Пациент обязан, фактически, овладеть этим состоя­нием. Следовательно, лечение начинается с

«объяснения природы первичного травматизма, а заканчива­ется тем, что пациент сам автоматически воспроизводит его в конце анализа».

В этом виде лечение сильно сокращается:

«Таким образом создается ситуация резкого разрыва гордие­ва узла первичного подавления в противоположность медлен­ному и страшному его развязыванию...»

РАЗМЫШЛЕНИЯ

О РОДОВОМ ТРАВМАТИЗМЕ

В Когда Ранк опубликовал свою книгу, он заявил о намере­нии связать биологическое и психологическое, по методу Шандора Ференци в его работе Таласса. Такой поворот плохо согласовывался с теорией Фрейда.

РАЗНОГЛАСИЯ МЕЖДУ ФРЕЙДОМ И РАНКОМ

В то время, когда Ранк пишет работу Родовой травматизм, «копается ров» в самом лоне психоаналитического движения. В самом деле, некоторые психоаналитики отходят от Фрейда, и Ранк их объединяет.

Родовой травматизм противостоит идеям Фрейда по раз­личным пунктам. Конечно, мэтру психоанализа принадлежит понятие первичного травматизма. Но он видит его не как пси­хологический шок, источник страдания, а напротив, придает больше значимости физическому процессу рождения, который оставляет след в нашей глубинной памяти. Такой процесс вос­производится в ситуациях опасности и функционирует как сигнал тревоги, способный привести в действие защитные механизмы.

Надо отметить, что Фрейд проявил интерес к книге Ранка. Его, однако, не устроило то, что Эдипову комплексу Ранк от­вел второстепенную роль. Фрейд отказывается признать, что родовой травматизм является источником неврозов. Он не желает видеть в рождении предвестника комплекса кастрации, который преобразуется позже в чувство опасности, разлуки, смерти.

Ранк еще больше дистанцируется от Фрейда в своем отно­шении к инцесту. По Ранку, идея инцеста вызывает страх, ко­торый в какой-то степени повторяет страх родового травма­тизма и не позволяет человеку конкретизировать свое жела­ние в отношении матери. По Фрейду, барьер на пути к инцесту был воздвигнут отцом первобытной семьи, эту концепцию он развивает в работе Тотем и табу.

Наконец, Фрейд описывает индивида, зажатого в тисках между инстинктивной жизнью, «Оно» и частью «сверх-Я», жандармом, который стоит на страже, обеспечивая процесс подавления. С работой Ранка связано возвращение к жизни понятия «воля». Она является главной при интеграции «Я», откуда следует и «волевая терапия», которая, в противовес кон­цепции Фрейда, должна быть терапией краткосрочной.

СДЕРЖАННЫЙ ПРИЕМ РАБОТЫ

РОДОВОЙ ТРАВМАТИЗМ

При появлении книги Родовой травматизм сработал эффект моды. А психоанализ, кажется, удаляется понемногу от такого видения вещей, что в результате и приводит к за­малчиванию всех трудов автора.

Тем не менее нужно признать за Ранком заслугу в раскры­тии значения роли рождения как первого опыта, и особенно роли страха. Он защищает свою идею, опираясь на целый ряд примеров из области искусства, религии, философии и даже этнографии, напоминая то прямо, то косвенно, конкретно и символически, об отделении от матери. Разве не упо­требляют в разговорном языке словечко «разродиться», когда речь идет о появлении книги или произведения? Слово «ребе­нок» становится метафорой, часто употребляемой относитель­но художественного творения. Не дает ли Ранку определенный повод даже разговорный язык?

Родовой травматизм становится своего рода первопроход­цем, потому что это одна из первых работ, посвященных отно­шениям мать — ребенок. В развитие этой идеи будет создана школа, где станут рассматриваться понятия «хорошей» и «пло­хой» матери, будут вестись исследования внутриутробных фантазмов и самого раннего возраста, которые более подробно рас­смотрены в работе Мелани Клейн (1882—1960).

Наконец, не являемся ли мы, некоторым образом, участ­никами развития теории Ранка, применяя набор методов родо­вспоможения в водной среде (следует осознать различие меж­ду внутриутробной средой и внешним миром) или, увеличи­вая число детей-пловцов, а также участвуя в согласованном движении общества к терапии «первого крика», которая была разработана Яновым? Этот крик, в какой-то степени, есть эхо интенсивности родовой боли, хотя она и является бессозна­тельной.

ЗАВИСТЬ И БЛАГОДАРНОСТЬ

Мелани Клейн,

1957

В книге Зависть и благодарность Мелани Клейн настаивает на важности связи младенца с материнской грудью. Дитя, в зависимо­сти от того, может грудь удовлетворить его потребности или, на­оборот, разочаровывает его, начинает различать объекты плохие и хорошие.

Гармония его развития связана с интроекцией (интроекция — включение индивидом в свой внутренний мир воспринимаемых им взглядов, мотивов и установок других людей.— Прим, пер.) хороше­го объекта. Если ее не происходит, то «Я», находящееся в процессе становления, которое уже очень рано начинают одолевать много­численные тревоги, чувствует себя расколотым, разорванным на части.

Психоанализ должен в этом случае быть направлен на то, чтобы пациент воспринимал себя «целостной личностью». Для этого необ­ходимо восстановить психическую жизнь пациента в то время, когда он был новорожденным, и в первую очередь заставить его вновь ощу­тить первичную зависть.

При этом условии может состояться интеграция личности. Тог­да пациент начнет рассматривать свои отношения с миром в свете вновь обретенного чувства безопасности, которое он испытывал in utero (в утробе матери.— Прим. пер.)