Источник: Фромм, э. Бегство от свободы / э. Фромм. - м., 2006. - с 17, 22 - 23.

Текст № 14. Лист и воробей: притча от С. Шепеля

Жил-был один листик. Однажды сильный ветер сорвал его с дерева, и он полетел то вверх, то вниз. Маленький воробышек, который в этом году только вылупился, спросил его: «Почему ты упал с дерева?»

- Я не упал, мне просто надоело висеть на нем, - ответил листок.

- А куда ты летишь? - опять спросил любопытный воробей.

- Куда хочу, туда и лечу. Захочу - полечу вверх, захочу - вниз. Я свободный лист, - сказал листик.

Надо сказать, что он был слишком гордый и высокомерный, чтобы признать, что не умеет летать, и что он полностью подчинен внешним влияниям, например ветру, а может, он и в действительности так думал.

Когда ветер немного стих и листик упал в ручеек, воробышек спросил его: «А почему ты перестал летать и упал в воду и куда теперь направляешься?»

- Я не упал, - обиженно ответил листик, - мне просто надоело летать и захотелось поплавать, а плыву я, куда захочу, ведь я свободный лист и сам решаю, что мне делать.

- А почему ты не поплывешь в другую сторону? - поинтересовался воробышек.

- Сколько раз тебе можно объяснять, раз я не плыву туда, значит, не хочу, ведь я делаю лишь то, что хочу сам, - раздраженно ответил листик и поплыл дальше по течению.

Через несколько дней воробышек уже научился летать и, совершая свой третий полет, увидел своего старого знакомого листика, нo тот так изменился, что птенец не сразу и узнал его.

- Привет, листик, - пропищал он, - как дела? Почему ты пожелтел, кто с тобой это сделал?

- Никто ничего со мной не делал, мне просто захотелось сменить свой цвет, вот я и стал желтым, - ответил листик.

Воробышек поверил листику и после этого случая стал считать листья высшими существами, ибо не мог понять, как можно летать без крыльев и плавать без рук и ног, а уж тем более по своему желанию менять цвет.

Но вот наступила осень, и все чаще и чаще стали слетать с деревьев листья, но воробышек никогда не видел, чтобы они летели против ветра, а кода они попадали в ручей, никто из них не плыл против течения, разве что очень сильный ветер толкал их. И никогда он не видел, чтобы какой-нибудь лист остался зеленым и «захотел» не менять свой цвет. Он повзрослел, приобрел жизненный опыт и вместе с этим изменил свое отношение к листьям, живущим в иллюзии самоуспокоения, что они управляют своей жизнью.

А еще он узнал, что есть другие существа, которые считают себя ни от чего не зависящими - это люди. Их поведение и жизнь в целом зависит от внезапных порывов эмоций, чувств и желаний, которые исходят неизвестно откуда и несут неизвестно куда, и никто, за исключением немногих, не пытаются бороться с ними, и есть только единицы, покорившие их. А еще они считают людей, чей ветер желаний и чувств и дует в другом направлении, странными лишь потому, что их несет не в том направлении, что и их.

Он так и не смог понять, почему они так себя ведут. Почему им таким слабым, но потенциально таким сильным, так нравится утешать себя сказкой о своем всемогуществе вместо того, чтобы пытаться противостоять порывам «ветров» или даже научиться управлять ими. Ведь люди - существа, которым это подвластно, которые сами могут решать, в каком направлении им странствовать по безбрежным водам жизни.

И он решил, что лучше признать, что ветер может снести его и изменить намеченный путь, но иметь возможность противостоять ему, чем говорить, что ветер не властен над тобой и ты летишь именно туда, куда хочешь, когда в действительности он несет тебя.

Источник: Психология в притчах с комментариями. - Мозырь, 2007. - С. 14 - 16.

Текст № 15. Все в твоих руках: восточная притча

Давным-давно в старинном городе Жил Мастер, окруженный учениками. Самый способный из них однажды задумался: «А есть вопрос, на который бы наш Мастер не смог дать ответа?»

Он пошел на цветущий луг, поймал самую красивую бабочку, спрятал ее между ладонями. Бабочка цеплялась лапками за его руки, и ученику было щекотно. Улыбаясь, он подошел к Мастеру и спросил:

‑ Скажите, какая бабочка у меня в руках: живая или мертвая? - Он крепко держал бабочку в сомкнутых ладонях и был готов в любое мгновение сжать их ради своей истины.

Не глядя на руки ученика, Мастер ответил:

‑ Все в твоих руках.

Источник: Психология в притчах с комментариями. ‑ Мозырь, 2007. ‑ С.26.

Текст № 16. Чтобы поверить в судьбу: притча

Великий японский воин по имени Нобунага решил атаковать противника, хотя врагов было в десять раз больше. Он знал, что победит, но его солдаты сомневались.

По дороге он остановился у синтоистской святыни и сказал своим людям:

- После того, как я навещу святыню, я брошу монетку. Если выпадет орел – мы победим, если решка – проиграем. Судьба держит нас в руках.

Нобунага подошел к святыне и молча помолился. Потом он бросил монетку. Выпал орел. Его солдаты так рвались в бой, что легко выиграли битву.

- Никто не может изменить судьбу, - сказал ему слуга после битвы.

- Конечно, нет, - ответил Нобунага, показывая ему монетку, у которой с обеих сторон был орел.

Источник: Психология в юморе с комментариями. – Мозырь: Содействие, 2007. – С. 12.

Текст № 17. Почему важно уметь правильно истолковать один и тот же сон: притча

Один восточный властелин увидел страшный сон, будто у него выпали один за другим все зубы. В сильном волнении он призвал к себе толкователя снов. Тот выслушал его озабоченно и сказал: «Повелитель, я должен сообщить тебе печальную весть. Ты потеряешь одного за другим всех своих близких». Эти слова вызвали гнев властелина. Он велел бросить в тюрьму несчастного и призвать другого толкователя.

Второй толкователь выслушал сон и сказал: «__________________».

Властелин был обрадован и щедро наградил его за это предсказание.

Придворные очень удивились. «Ведь ты сказал ему то же самое, что и твой бедный предшественник, так почему же он был наказан, а ты вознагражден?» – спрашивали они. Второй толкователь ответил: «Мы оба одинаково истолковали сон. Но все зависит не от того, ЧТО сказать, а от того, ____________».

Источник: Психология в юморе с комментариями. – Мозырь: Содействие, 2007. – С. 12.

Текст № 18. И. Кант. О бедности и проистекающих из этого благих действиях

Благим называется такое действие, которое соответствует потребностям другого человека и направлено на его благополучие. Благие действия могут быть также и великодушными, если приносится в жертву собственная выгода. Если они удовлетворяют необходимые потребности других, то это ‑ благотворительные действия, если же они направлены на удовлетворение крайней жизненной нужды, то это ‑ подаяние. Люди же соглашаются или думают, что соглашаются, относительно рассмотрения их долга любви к человеку, когда поначалу пытаются приобрести все блага, а потом думают, что, поскольку дают подаяние бедным, они тем самым оплачивают долг своему благодетелю. Если бы люди были во всем справедливы, то тогда не было бы и бедных, которым мы подаем милостыню, считая, что тем самым доказываем свою благотворительность. Лучше быть совестливым во всех действиях, но еще лучше помогать нуждающимся своими поступками, а не тем, чтобы отдавать лишнее. Милостыня свидетельствует о доброте, связанной с гордостью и осуществляемой без усилий, а также с такой добротой, которая не предполагает размышления о том, достоин ли тот или иной пожертвования или нет. Подаяние унижает людей. Было бы лучше придумать другой способ помощи бедным, который не унижал бы людей, принимающих ее. Многие моралисты пытаются смягчить наше сердце и из мягкосердечности выдавливать добрые действия. Лишь от сильной души происходят истинно благие действия; чтобы быть добродетельным, человек должен быть сильным. Оказываемая другим добродетель должна преподноситься, скорее, как долг, а не как великодушие и доброта; и это действительно так, потому что все благотворительные действия представляют собой лишь небольшое возмещение нашего долга.

Источник: Кант, И. Из «Лекций по этике» (1780 ‑ 1782) / И. Кант // Этическая мысль: научно-публицистические чтения. ‑ М., 1990. ‑ С. 301 ‑ 302

Текст № 19. А.А. Милтс. Совесть

Данте в своей «Божественной комедии» вместе с Вергилием прошел все круги ада и побывал в раю. Нечто подобное происходит и с человеком, пытающимся осознать самое сокровенное явление морали ‑ совесть. Там, в душевной преисподней, находится наше серое равнодушие, наш компромисс между добром и злом.

…Там наши привычки, которые мы проклинаем, запутавшись в них, как в паучьей сети. Там наше легковерие и поверхностность, грехи, совершенные в гневе и ненависти. Там... бесконечные, часто хаотичные записи в подсознании. Чем сложнее внутренний мир личности, чем многообразнее отношения человека с окружающим миром, тем сильнее потребность уравновесить свой духовный мир и быть автономной личностью. И человек начинает сам творить над собой суд, воздавать себе хвалу, оценивать поступки, давать советы, наводить порядок во внутреннем «хозяйстве», воспитывать себя. И он убеждается, что там, внутри, есть какая-то могучая и таинственная сила, которая является сама себе законом. Есть совесть.

Совесть ‑ это внутренний монолог, хотя чаще происходит диалог, даже многоголосая дискуссия. Латинская поговорка звучит так: «Совесть ‑ тысяча свидетелей». Не позволяя уснуть духу, в человеке спорят вечный оппонент с вечным защитником. Вечный судья в человеке видит, слышит и чувствует то, что скрывается от общественного мнения: противоречия между убеждениями, помыслами, мотивами и непосредственной деятельностью. И поступок может быть тайным и явным.

Совесть ‑ зеркало, отражающее, в какой мере в человеческом сознании утвердились доброта, честность, ответственность, в какой мере они затронули чувства, убеждения, мотивы поступков, волю, характер, даже подсознание. Но требование морального долженствования не имеет пределов. Сложность ситуаций и развитие самой личности не позволяют вчерашним требованиям к себе и другим в полной мере соответствовать сегодняшним. Это непрерывный процесс объективации совести как наиболее субъективного явления. Именно совесть показывает, что достигнут качественный скачок в нравственном развитии личности ‑ моральная автономия, моральное право ориентироваться, оценивать, судить себя, достигнута глубокая моральная рефлексия. Поступать против совести означает обратиться против себя, войти в конфликт с самым дорогим, изменить себе.

Широта сердца зависит от круга наших забот, мук, состраданий, от способности согласовать интересы своей семьи, коллектива, класса, народа, человечества. Если человек, подобно Нарциссу, любуется только собой, совесть в нем не сможет проснуться. Если видение, чувствование человека распространяется только до пограничных столбов своей группы, сословия, класса, народа, то его совесть не обладает общечеловеческим критерием.

…Притупившаяся совесть ‑ это моральное бесплодие человека, народа, века, это власть зла на земле, это деградация, унижение личности. Приглушенная совесть ‑ признак моральной неустойчивости личности и общества.

…Совесть является морально-психологическим защитным «механизмом», который одновременно помогает личности преодолеть отчуждение от окружающей среды… Сохранение духовного здоровья и целостности личности во многом зависит от характера межличностных отношений, в которые она вступает. Чем интимнее и утонченнее внутренний мир человека, тем опаснее бестактное вторжение в него, тем больше он нуждается не только в морально-психологической, но и экономической, политической, правовой защите, в свободе проявлений совести.

…Для развития совести личности недостаточно богатства ее внутреннего мира и способности подняться до осознания общечеловеческих ценностей и интересов, недостаточно гарантий свободы ее волеизъявления в обществе (хотя без этого никак нельзя обойтись). Необходима также актуализация высших моральных потребностей и ценностей, возможность противопоставить их более низким, выдвижение высоких требований к себе, развитие способности к самосознанию. Если совесть является внутренним судьей человека, важно, чтобы этот судья был справедлив, сдержан, способствовал сохранению внутреннего покоя в критических ситуациях. Познавать, оценивать, казнить себя не легче, а труднее, чем других.

Совесть ‑ это моральный катарсис человека, очиститель души, своеобразный моральный стресс, создаваемый конфликтом между сознанием и подсознанием, высокими и низкими стремлениями, намерением и результатами деятельности. Совесть ‑ наиболее утонченное и богатое нюансами творение человеческого духа, способное реагировать на самое ничтожное происшествие, устоять перед искушением. Это способность к раскаянию. Согласно 3. Фрейду, совесть воплощается в понятии «Супер-Эго», «идеальное Я». Это «идеальное Я» создает в человеке духовное напряжение, потому что ему трудно согласовываться с «реальным Я» и подсознательными стремлениями, которые совесть призвана контролировать и умерять. Но подавленные инстинкты так или иначе проявляются в поведении. Совесть потому-то и возникает, что для человека характерна амбивалентность чувств ‑ несогласованность, противоречивость нескольких одновременно испытываемых эмоций, например любовь и ненависть, жалость и агрессия.

…Русский философ, поэт и публицист В.С. Соловьев первичной основой нравственности считал три человеческих чувства: стыд, жалость и доброжелательность. Истинно нравственным человек может стать тогда, когда эти и другие чувства (например, чувства ответственности, вины, достоинства и т. п.) становятся живой тканью его совести.

Человеческая совесть существует не только на уровне сознания. Именно подсознание и есть тот чудесный феномен совести (так же как и любви), который делает ее таинственной и не позволяет освободиться от нее даже усилием воли и разума.

…Если ребенок все делает только из чувства страха перед наказанием или в ожидании награды, а не от сердца, не из истинного человеколюбия, желания помочь, это гибельно для совести так же, как заморозки для цветов. У одного совесть просыпается в шесть-семь лет, другой может прожить без нее всю жизнь (как и без любви). Но в культурном обществе жизнь без совести ‑ моральная аномалия.

…На низшем уровне морали, для которого характерна преимущественная ориентация на заданные извне нормы и требования, фактически следует говорить о стыде, а не совести. Писатель С. Соловейчик размышляет: «...Ребенок сначала воспринимает не общечеловеческую высшую мораль, а групповую мораль близких и уважаемых им людей, мораль «эталонной группы»... С точки зрения высокой морали, стыдно воровать, а с точки зрения сельских ребятишек, бывает стыдно не залезть в чужой сад ‑ это признак трусости. С человеческой точки зрения, стыдно быть карьеристом, а с точки зрения определенной группы людей ‑ стыдно не делать карьеры... Для того чтобы человек поступал по совести, он должен быть уверен, что им движет именно совесть, а не страх. Что он не ворует не потому, что боится воровать (не боится, воровал!), а потому не ворует, что совестно».

...Больная совесть ужаснее любого наказания. Есть многообразные приемы освобождения от мук совести и самой совести. Одни ее топят в вине, наркотиках, другие ищут забвения в увеселениях, третьи становятся равнодушными к событиям окружающего мира. Что не заботит, о том и сердце не болит. Помогают освободиться от совести и поделки так называемой «массовой культуры», позволяющие бездушно скользить по жизни, не задумываясь, куда и зачем. Голос совести глушат и шум, суета, формализм.

Разные делаются попытки оправдать недостойные действия. С. Соловейчик говорит о целой системе компромиссов с совестью. Если ребенок испытывает угрызения совести потому, что плохо относится к родителям, он может вообразить, что родители не любят его. Если совесть мучает за плохие знания по математике, можно утверждать, что математиком становиться не собираюсь... Или он переносит свои дурные качества на весь мир: все плохие, все дураки, все воруют! Или стремится уйти от мира: меня не поняли, я не такой, как все, я лучше понимаю людей и жизнь. Или он всех держит в виноватых! «Не то страшно, ‑ замечает писатель, что ребенок плохо учится, а то страшно, что у него еще и совесть не болит. В сделке с совестью опасно то, что она кажется честной сделкой, но честной сделка с совестью не бывает. Она всегда проявление нашей слабости, и именно так следует ее и оценивать».

…Особенно резко критикует чистую совесть Ф. Ницше: «Человек... измыслил чистую совесть, чтобы ощущать удовлетворение своей душой как чем-то простым: и вся мораль является смелой продолжительной фальсификацией, с помощью которой только и возможно чувство удовлетворения при созерцании своей души».

…Нет, спокойной, безмятежной совести на свете не бывает. Настоящую совесть можно характеризовать как добрую совесть. Она и в добрых делах, мыслях, словах, чувствах, отношениях.

…Добрая совесть «экономна». Она выполняет большую внутреннюю работу, освобождая общество от многих усилий, человека сам вершит над собой суд, сам себя контролирует, воспитывает, оценивает, наказывает.

…Но если существует добрая совесть, может ли быть противоположная ‑ злая совесть?.. В реальной жизни можно встретиться с проявлениями нечистой, лживой, злой совести, с черствым, ледяным, холодным сердцем, с бессердечием, наконец. Бесчеловечность, садизм, демагогия иным могут доставлять радость, если с их помощью достигаются корыстные цели. В то же время хорошо выполненная другими работа может вызвать злобу, зависть. Недобрая совесть часто жаждет мести и совсем не ради торжества справедливости и правды. Она готова на предательство и радуется, если разрушила чью-то жизнь. Она может изыскивать способы свалить свою вину на другого, возвысить себя на обманчивом фоне других, хитростью достичь благополучия. Кажется, что это не совесть. А может ли человек чувствовать угрызение совести, если не удалось злодеяние? …Возможно, именно совесть пытается остановить злодея, а без нее его злодеяния были бы еще более разрушительными. ...Совесть находится в тесной связи с тем, как человек оценивает, переживает свои поступки. Думается, злая совесть, как таковая, немыслима. Тогда бы зло не имело сдерживающей силы.

Источник: Милтс, А.А. Совесть / А.А. Милтс // Этическая мысль: научно-публицистические чтения. ‑ М., 1990. ‑ С. 272 ‑ 281.

Текст № 20. Х.Л. Борхес. Легенда

Встретились Авель и Каин после смерти Авеля. Брели они по пустыне и узнали друг друга издалека, потому что оба были очень высокого роста. Расположились братья на привал, разожгли костер, поели. Оба молчали, как молчат на закате люди, очень за день уставшие. На небе поблескивала какая-то пока безымянная звезда. Костер пылал, и Каин вдруг заметил на лбу Авеля след от удара камнем, уронил поднесенный ко рту хлеб и попросил простить содеянное зло.

Авель сказал:

‑ А кто кого убил ‑ ты меня или я тебя? Я не помню, сейчас мы, как прежде, вместе.

‑ Вот теперь я верю, что ты меня на самом деле простил, ‑ сказал Каин, ‑ потому что забыть ‑ значит простить. Я тоже постараюсь забыть.

На это сказал Авель, растягивая слова:

‑ Да, это так. Пока жива совесть, живы и грехи.

Источник: Борхес, Х.Л. Коллекция: рассказы; эссе; стихотворения / Х.Л. Борхес. ‑ СПб., 1992.

Текст № 21. Акутагава Рюноскэ. Паутинка

1

Однажды Будда бродил в одиночестве по берегу райского пруда.

Весь пруд устилали лотосы жемчужной белизны, золотые сердцевины их разливали вокруг неизъяснимо-сладкое благоухание.

В раю тогда было утро.

Будда остановился в раздумье и вдруг увидел в окне воды, мерцавшей среди широких листьев лотоса, все, что творилось глубоко внизу, на дне Лотосового пруда.

Райский пруд доходил до самых недр преисподней.

Сквозь его кристальные воды Игольная гора и река Сандзу были видны так отчетливо ясно, словно в глазок биоскопа.

Там, в бездне преисподней, кишело великое множество грешников. И случилось так, что взор Будды упал на одного грешника по имени Кандата.

Этот Кандата был страшным разбойником, совершил много злодеяний: убивал, грабил, поджигал, но все же и у него на счету нашлось одно доброе дело.

Как-то раз шел он сквозь чащу леса и вдруг увидел: бежит возле самой тропинки крохотный паучок. Кандата занес было ногу, чтобы раздавить его, но тут сказал себе: «Нет, он хоть и маленький, а, что ни говори живая тварь. Жалко понапрасну убивать его».

И пощадил паучка.

Созерцая картину преисподней, Будда вспомнил, что разбойник Кандата подарил однажды жизнь паучку, и захотел он, если возможно, спасти грешника из бездны ада в воздаяние за одно лишь это доброе дело. Тут, по счастью, на глаза Будде попался райский паучок. Он подвесил прекрасную серебряную нить к зеленому, как нефрит, листу лотоса.

Будда осторожно взял в руку тончайшую паутинку и опустил ее конец в воду между жемчужно-белыми лотосами. Паутинка стала спускаться и достигла отдаленнейших глубин преисподней.

2

Там, на дне ада, Кандата вместе с другими грешниками терпел лютые мучения в Озере крови, то всплывая наверх, то погружаясь в пучину.

Повсюду, куда ни взгляни, царила кромешная тьма. Лишь изредка что-то смутно светилось во Мраке. Это тускло поблескивали иглы на страшной Игольной горе. Нет слов, чтобы описать весь безотрадный ужас этого зрелища. Кругом было тихо, как и могиле. Лишь иногда слышались глухие вздохи Грешников,

Преступные души, изверженные после многих мук в самые глубины преисподней, не находили сил стонать и плакать.

Вот почему даже великий разбойник Кандата, захлебываясь кровью в Озере крови, лишь беззвучно корчился, как издыхающая лягушка.

Но вдруг Кандата поднял голову и начал вглядываться в темноту, нависшую над Озером крови. Из этой пустынной мглы, с далекого-далекого неба, прямо к нему, поблескивая тонким лучиком, плавно спускалась серебряная паутинка, словно опасаясь, как бы ее не приметили другие грешники.

Кандата от радости забил в ладоши. Надо только уцепиться за эту паутинку и полезть по ней, взбираясь все выше и выше. Тогда уж, верное дело, ускользнешь из преисподней.

А если повезет, то, чего доброго, и в рай попадешь. И не погонят тебя больше на вершину Игольной горы, не бросят снова в Озеро крови.

Подбодренный этой надеждой, Кандата крепко ухватился за паутинку обеими руками и начал изо всех сил карабкаться вверх.

Само собой, для опытного вора это было делом привычным.

Но от пpeисподней до райской обители много десятков тысяч ри. Как он ни старался, нелегко ему было добраться до горних высот. Лез, лез Кандата вверх и наконец даже его, такого силача, одолела усталость. Нe смог он без единой передышки добраться до самого неба.

Делать нечего, пришлось дать себе роздых. Вот остановился он на полдороге, висит на паутинке, отдыхает, и вдруг поглядел вниз, в глубокую пропасть.

Недаром так упорно взбирался Кандата вверх по этой тонкой паутинке. Озеро крови, где он только что терпел лютые муки, скрылось в непроглядной тьме. А вершина страшной Игольной горы, смутно сверкавшая во мраке адской бездны, уже у него под ногами. Если он и дальше будет так проворно карабкаться, что ж, пожалуй, ему и в самом деле удастся дать тягу из преисподней.

Крепко цепляясь за паутинку, Кандата впервые за много лет вновь обрел человеческий голос и с хохотом крикнул:

‑ Спасен! Спасен!

Но тут же внезапно заметил, что и другие грешники без числа и счета облепили паутинку и, как шеренга муравьев, ползут вслед за ним все выше

При этом зрелище Кандата от испуга и удивления некоторое время только и мог вращать глазам, по-дурацки широко разинув рот.

Эта тоненькая паутинка и его-то одного с трудом выдерживала, где же ей выдержать такое множество людей!

Если паутинка лопнет, тогда и он сам, ‑ подумать горько, он сам! ‑ уже забравшийся так высоко, полетит вверх тормашками в ад. Прощай надежда на спасение!

А пока он говорил это себе, грешники целыми роями выползали из темных глубин Озера крови. Сотни, тысячи грешников, растянувшись длинной цепочкой, торопливо лезли вверх по сверкающей как тонкий луч, паутинке. Надо что-то скорей предпринять, или паутинка непременно порвется и он полетит в бездну.

И Кандата завопил во весь голос:

‑ Эй вы, грешники! Это моя паутинка! Кто вам позволил взбираться по ней? А ну, живо слезайте. Слезайте вниз!

Но что случилось в тот же миг!

Паутинка, до той поры целая и невредимая, с треском лопнула как раз там, где за нее цеплялся Кандата.

Не успел он и ахнуть, как, вертясь волчком, со свистом разрезая ветер, полетел вверх тормашками вce ниже и ниже, в самую глубь непроглядной тьмы.

И только короткий обрывок паутинки продолжал висеть, поблескивая, как узкий луч, в беззвездном, безлунном небе преисподней.

3

Стоя на берегу Лотосового пруда, Будда видел все, что случилось, с начала и до конца. И когда Кандата, подобно брошенному камню, погрузился на самое дно Озера крови, Будда с опечаленным лицом опять возобновил свою прогулку.

Сердце Кандаты не знало сострадания, он думал лишь о том, как бы самому спастись из преисподней, и за это был наказан по заслугам: снова ввергнут в пучину ада. Каким постыдным и жалким выглядело это зрелище в глазах Будды!

Но лотосы в райском Лотосовом пруду оставались безучастны.

Чашечки их жемчужно-белых цветов тихо покачивались у самых ног Будды.

И при каждом его шаге золотые сердцевины лотосов разливали вокруг неизъяснимо сладкое благоухание.

В раю время близилось к полудню.

_{16 апреля 1918 г.}

Текст № 22. И. Кант. Лекции по этике

…Ко всеобщему человеческому долгу относится обходительность, humanitas. Что значит быть обходительным? Обходительность ‑ это привычная гармония с окружающими. Действенная обходительность ‑ это любезность. Последняя может быть или негативной, и тогда она превращается лишь в уступку, или позитивной, и тогда она становится услужливостью. От услужливости необходимо отличать учтивость, при которой один по отношению к другому делает то, что делать не обязан, она распространяется лишь на предметы удобства. Например, если кто-либо посылает со мной своего слугу, то это будет учтивость, если меня угостят обедом, то это будет называться услужливостью, так как для другого является определенной жертвой. Отрицательная обходительность не столь ценна, так как состоит лишь из уступок. Так, существуют люди способные напиться лишь из учтивости, потому что другие их к этому принуждают, а у них не хватает сил отказаться. Такой человек предпочел бы находиться вне общества, но если уж он там оказался, то ‑ учтив. Недостаток силы и мужественности проявляется тогда, когда у человека не хватает силы и воли действовать по собственным принципам. У таких людей ни характер, ни действия не вытекают из принципов. Противоположностью обходительности является упрямство. Упрямый человек руководствуется принципом ‑ никогда не считаться с мнением других. Первый никогда не противопоставляет себя мнению других и выглядит поэтому несколько ниже упрямца, так как последний все-таки имеет принципы. Поэтому человек должен пытаться скорее быть упрямее, чем полностью подчинять себя желаниям других. Решимость действовать в соответствии с принципами упрямством более не является. Если же решимость основывается не на общем, а на личном стремлении, то это ‑ упрямство. Упрямство ‑ это свойство глупцов. Уживчивость ‑ это неприятие ссор и противоборства с мнением других. Тот, кто склонен быть морально индифферентным к умонастроению другого, тот уживчив, с тем можно не беспокоиться о возникновении ссоры. Терпеливым считается тот, кто переносит даже то, что ему противно, только потому, чтобы избежать ссоры. Терпеливый толерантен. Не толерантен тот, кто без ненависти не может перенести несовершенства других. Часто в обществе есть люди нетолерантные потому, что не терпят других и поэтому становятся непереносимы сами и нетерпимы другими. Отсюда следует, что терпимость является всеобщим человеческим долгом. Всем людям свойственны действительные и мнимые недостатки, и поэтому один должен с терпением относиться к недостаткам другого. Терпимость, с религиозной точки зрения, состоит в том, что один может без ненависти переносить несовершенства и заблуждения религии другого, хотя и испытывает при этом неудовольствие. Кто истинной религией считает то, что является в моей религии заблуждением, ни в коем случае не должен быть предметом ненависти. Я не должен ненавидеть человека, кроме того, кто преднамеренно творит зло, но если другой делает зло по заблуждению, преследуя при этом добрые цели, то такой человек не должен стать предметом зла.

Источник: Кант, И. «Лекции по этике» (1780 ‑ 1782)  / И. Кант // Этическая мысль: научно-публицистические чтения. ‑ М., 1990. ‑ С. 299 ‑ 300.

Текст № 23. Э. Фромм. Здоровое общество

Этика, по крайней мере, в понимании греко-иудейско-христианской традиции, неотделима от разума. Нравственное поведение базируется на способности выносить оценочные суждения, основанные на разуме; оно подразумевает выбор между добром и злом, а также действие на основе принятого решения. Использование разума, так же как нравственное суждение и действие, предполагает наличие самости. Более того, этика (безразлично какая: монотеистической религии или светского гуманизма) основана на принципе, согласно которому нет такого института или такой вещи, которые были бы выше любой человеческой личности. Согласно этому принципу цель жизни заключается в развитии человеческой способности любви и разума, всякая другая деятельность человека должна быть подчинена этой цели. Но в таком случае, как может этичной быть жизнь, в которой индивид становится автоматом и служит большому безликому Нечто? К тому же, как может развиваться совесть, если жизненным принципом является конформизм? Совесть по самой своей природе имеет нонконформистский характер; она должна быть в состоянии сказать «нет», когда все остальные говорят «да», а для того чтобы сказать это «нет», она должна быть уверена в правоте суждения, на котором она основана. В той мере, в какой человек приспосабливается, он не в состоянии слышать голос своей совести и еще меньше может следовать ему. Совесть существует лишь тогда, когда человек ощущает себя человеком, а не вещью, не товаром. Для вещей, обмениваемых на рынке, есть другой квазиморальный кодекс ‑ кодекс честности. Вопрос заключается в том, происходит ли обмен по справедливым ценам, без махинаций и давления, нарушающих честность сделки. Эта честность ‑ не добрая и не злая ‑ является нравственным принципом рынка, а также нравственным принципом, управляющим жизнью личности с рыночной ориентацией.

Этот принцип честности, несомненно, ведет к определенному типу нравственного поведения. Поступая согласно кодексу честности, вы не лжете, не мошенничаете, не прибегаете к насилию, ‑ вы даже предоставляете другим благоприятные возможности. Но любить своего ближнего, чувствовать свое единство с ним, посвятить жизнь развитию его духовных сил ‑ все это не входит в моральный кодекс честности. Мы живем в парадоксальной ситуации: на практике мы следуем морали честности, а на словах исповедуем христианскую мораль. Не должно ли нас смутить такое явное противоречие? По всей видимости, этого не происходит. В чем же дело? Отчасти причина состоит в том, что наследие четырехтысячелетнего развития нравственного сознания вовсе не утеряно полностью. Напротив, освобождение человека от власти феодального государства и церкви позволило во многом реализовать это наследие, и в период от XVIII в. до наших дней оно все еще переживает, возможно, небывалый расцвет. Мы все еще являемся частью этого процесса, но при данных условиях нашей собственной жизни в XX столетии, похоже, что больше нет бутона, который мог бы расцвести, когда увянет этот цветок.

Другой причиной, по которой нас не смущает противоречие между гуманистической нравственностью и моральным кодексом честности, служит то, что в свете морали честности мы даем новое толкование религиозной и гуманистической этике. Наглядный пример такой интерпретации ‑ Золотое правило. В изначальном иудейском и христианском понимании таким правилом было известное выражение библейской заповеди: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». В системе морали честности оно просто означает: «Совершая обмен, будь честен. Давай столько, сколько рассчитываешь получить сам. Не жульничай!» Неудивительно, что это Золотое правило ‑ наиболее распространенное религиозное изречение наших дней: в нем сочетаются две противоположные системы нравственности, и оно помогает нам забыть о противоречии между ними.

Притом что мы все еще живем за счет христианско-гуманистического наследия, не приходится удивляться, что молодое поколение все меньше обнаруживает традиционную нравственность и что среди наших молодых людей можно встретить нравственное невежество, составляющее разительный контраст достигнутому обществом уровню экономического и образовательного развития.

Источник: Фромм, Э. Здоровое общество / Э. Фромм. ‑ М., 2006. ‑ С. 235 ‑ 238.

Текст № 24. О.П. Зубец «Одной любви музыка уступает...»

Совершенное признание конкретного человека

Что же это за сила, способная перевернуть и сознание, и саму жизнь человеческую? В основе отношения любви лежит признание максимальной ценности конкретного человека или, говоря словами Платона, «любовь ‑ совершенное признание». Обратимся к анализу этого отношения.

В философских трактатах, как, впрочем, и в нетеоретическом религиозном, обыденном и так далее сознании, любовь считается вершиной нравственного отношения к человеку. Существование морального отношения невозможно без свободы выбора и воли. Но вот опять парадокс: наивысшее проявление морали, а следовательно, и свободы связано с величайшей несвободой ‑ с невозможностью выбрать объект любви и саму любовь. На основе свободного выбора формируется дружба: другом становится тот, кто положительно оценивается, чей образ, душевные качества и поведение соответствуют тем или иным нашим ценностным ориентациям и представлениям. Друг обязательно должен быть хорошим, соответствующим мне. Именно поэтому ‑ «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Но иное ‑ в отношении «злой» любви: человек не может выбирать, кого любить, любить или не любить. Любимый дается человеку как данное, как факт жизни, как сам мир. И именно в этом максимально несвободном отношении он максимально проявляет свою человеческую сущность! В таком, казалось бы, частном отношении, как любовь, воспроизводится самое общее отношение человека и мира, ведь и мир не выбирается человеком и все же именно в нем, а не вне его осуществляется свобода как преобразовывающая мир практика, как революционизирующая практика, в которой творится и отношение и его субъекты. Любовь ‑ эмоционально преобразовательное отношение, в котором другой принимается полностью, независимо от его качеств и их оценки, принимается как данность, во всем богатстве и несводимости к собственным представлениям и идеалам любящего. «...Любовь оставляет позади себя все те свойства любимого, которые послужили ее возникновению» (Зиммель).

Ценность любимого выше всех наиболее значимых, самых высоких ценностей, в том числе и моральных. Отношение любви выступает как первичное («необоснованная и первичная» у Г. Зиммеля) по отношению к ценностному сознанию человека не только потому, что не определяется им, подобно дружбе, но и потому, что лишает ценностные ‑ моральные и эстетические ‑ ориентиры статуса абсолютности, делает их относительными, подчиняет конкретной человеческой связи. В этом смысле вершина морального оказывается преодолением морали, восхождением на новую, более высокую ступень над нравственным, эстетическим и тому подобным отношением. Граница морали, так же как и других форм ценностного сознания, очерчивается конкретным, жизненным, реальным, эмоционально-практическим отношением человека к человеку, наиболее ярким проявлением которого выступает любовь.

Любовь не определяется ценностными ориентациями личности именно в силу того, что ее исток и источник ‑ прорыв человека непосредственно к другому человеку в его действительности и конкретности, преодоление отчуждения человека от социальных связей, то есть от общества ‑ от своей человеческой сущности, воплощенной в другом. Это обессмысливает, лишает онтологической основы опосредование человеческого общения ценностными абстракциями, которые, выполняя эту функцию, обесценивают, лишают подлинности и глубины реалии действительной жизни, теряющиеся перед величием ценностных абсолютов.

Любовь, для которой единственно подлинно значимой и определяющей всякий выбор является ценность конкретного, определенного человека, вырывает индивида из системы общепринятых целей и оценок: они становятся относительными, то есть соотнесенными с этим отдельным конкретным человеком и развитием самой любви. Они перестают быть абсолютными, а так как отношение любви не порождает новых абсолютов и не нуждается в них, то человек оказывается в сложной духовной ситуации. С одной стороны, свергнув ценностные абсолюты, он воскресает для ценностного творчества, обогащенного тонкостью и разнообразием эмоционального восприятия мира; он становится самозаконодателем, становится свободным, ибо «сердцу девы ‑ нет закона» (А.С. Пушкин). Но, не будучи отторженным от культуры, он все же оказывается вне закона ‑ блуждающим в одиночку отверженным. В этом проявляется ограниченность любви, связанной с узким, частичным преодолением социального отчуждения ‑ преодолением в рамках единичного отношения. А потому отношения любящего с миром по-прежнему опосредуются абстрактными и отчужденными ценностными ориентирами, лишь лишенными статуса абсолютности. Но это «лишение» весьма существенно.

С точки зрения морального сознания, любовь вполне может быть причислена либо к внеморальным, либо к аморальным явлениям, выходящим за рамки нормативной регуляции и уже в силу этого преступающим и ее содержательные установки. И в самом деле, может ли быть моральной жизненная ориентация, для которой «нет закона»?! В результате признаваемое в высшей степени нравственным отношение к человеку одновременно выступает в качестве внеморального, существующего вне антитезы должного и сущего, вне борьбы долга и склонности. Что же ‑ движение истории нередко радует каверзными двойственностями. По-видимому, противоречивость бытия любви в мире культуры связана в данном случае с тем, что, с одной стороны, с ней связываются и в ней воплощаются сущностные, фундаментальные для человека ценности, но с другой ‑ любовь связана с ними только по содержанию. Изменения, порождаемые любовью в ценностном сознании по способу его существования, выводят ее за рамки господствующей морали. Например, в современном моральном сознании безусловно высокое место занимают такие ценности, как «другой человек» и «моральное творчество», «свободное ценностное самоопределение» и «человек как цель, а не средство», и все они воспроизводятся в любви, что и делает ее высоконравственным явлением. Но та же любовь лишает их статуса абсолютности, отказывает им в нормативности и, таким образом, вступает в конфликт с господствующей формой морального сознания. Реализация ценностей в данном случае приводит к выходу за пределы морали в ее современной форме и демонстрирует ее историческую ограниченность. Но подобно тому как вынесенная в название очерка пушкинская строка имеет продолжение: «Одной любви музыка уступает; но и любовь ‑ мелодия...», ‑так и любовное преодоление нормативной морали оборачивается иной перспективой человеческой духовности и человеческих отношений.

«Открываемый» любовью способ существования ценностного сознания заслуживает внимания. Одна из его неповторимых особенностей ‑ внеоценочность. Народная мудрость с каким-то горьким восторгом утверждает: «Любовь зла!» Действительно, любовь заставляет в качестве высшей ценности, в качестве центра всего значимого мира признать человека далеко не идеального и, скорее всего, не идеального, а вполне порочного во множестве отношений, в том числе в нравственном и эстетическом (как порочен всякий конкретный и исторически ограниченный, условный человек в отличие от абстрактного и безусловного идеала). И потому она зла. Но не слепа. Любящий способен на достаточно адекватные оценки любимого, в том числе и негативные, основанные на знании и принятии существующей в данной культуре системы ценностей. Но эти оценки не имеют нормативного смысла, не порождают никаких долженствовательных выводов: в этом смысле оценка обесценивается. Она не только не определяет серьезных поведенческих решений, но и не выполняет роль пресловутого прокрустова ложа ‑ не сужает возможности восприятия и понимания другого человека, не принуждает его подстраиваться, соответствовать себе. Умный в отношении любви волен быть глупым, красивый ‑ некрасивым, злой ‑ добрым и наоборот. И хотя оценка существует ‑ ее основания, ее критерии относительны и, в сущности, неприменимы к столь высокой ценности, какой является конкретный человек. Он конкретен, но любовь не позволяет сводить его к некоей единичности. В этом еще одна таинственная сила любви ‑ ее познавательная способность.

Источник: Зубец, О.П. «Одной любви музыка уступает...» / О.П. Зубец // Этическая мысль: научно-публицистические чтения. ‑ М., 1990. ‑ С. 97 ‑ 100.

Текст № 25. А.И. Герцен. Капризы и раздумье

Любовь ‑ один момент, а не вся жизнь человека; любовь венчает личную жизнь в ее индивидуальном значении; но за исключительною личностью есть великие области, также принадлежащие человеку или, лучше, которым принадлежит человек и в которых его личность, не переставая быть личностью, теряет свою исключительность. Монополию любви надобно подорвать вместе с прочими монополиями. Мы отдали ей принадлежащее, теперь скажем прямо: человек не для того только существует, чтоб любиться; неужели вся цель мужчины ‑ обладание такою-то женщиной, вся цель женщины ‑ обладание таким-то мужчиною? ‑ Никогда! Как неестественна такая жизнь, всего лучше доказывают герои почти всех романов... Любовь вошла великим элементом в их жизнь, но не поглотила, не всосала в себя других элемен­тов. Они любовью не отрезались от всеобщих интересов гражданственности, искусства, науки, напротив, они внесли все одушевление ее, весь пламень ее в эти области и, наоборот, ширину и грандиозность этих миров внесли в любовь. Оттого любовь их, счастлива или нет, но не вырождается в помешательство. Помнится, Тиссо в извест­ной книге своей о некоторого рода самоудовлетворении сказал: «Природа жестоко мстит оскорбляющим ее законы; эта месть лежит в самом отступлении от бытия, в которое должен развиться организм, и есть физическое последствие его». Великая истина! Человек должен развиться в мир всеобщего; оставаясь в маленьком, частном мире он надевает китайские башмаки ‑ чему дивиться, что ступать больно, что трудно держаться на ногах, что органы уродуются? Чему дивиться, что жизнь, не сообразная цели, ведет к страданиям? Самые эти страдания ‑ громкий голос, напоминающий, что человек сбился с дороги.

Источник: Герцен, А.И. Капризы и раздумье / А.И. Герцен // Сочинения. ‑ М., 1985. ‑ Т.1. ‑ С. 169 ‑ 170.

Текст № 26. Кавабата Ясунари. Зонтик

Весенний дождичек, больше похожий на туман... Он не промочит тебя насквозь, но кожа от него все равно становится влажной.

Увидев юношу, девушка выбежала из лавки на улицу. В руках он держал зонтик. «Что, дождик идет?»

Юноша открыл зонтик не потому, что боялся промокнуть. Просто он стеснялся той минуты, когда их увидят из окна лавки, где работала девушка.

Юноша молча держал зонтик над девушкой. Но все равно одним плечом она шла под дождем. Юноша тоже начинал промокать, но никак не мог отважиться сказать ей. «Прижмись ко мне». Ей же хотелось взяться за ручку зонта вместе с ним, но она отодвигалась от нее все дальше.

Они зашли в фотостудию. Отца юноши перевели на работу в другой город. Так что юноша с девушкой решили на прощанье сфотографироваться.

«Садитесь сюда», ‑ сказал фотограф, указывая на диван. Но юноша робел. Поэтому он встал позади девушки, но, чтобы их тела стали хоть чуть ближе, слегка оттопыренным пальцем той руки, которой он держался за спинку дивана, он коснулся ее платья. Теперь впервые он дотронулся до нее. Слабое тепло, которое передалось его пальцам, заставило его подумать о жаре ее нагого тела. Глядя на фотографию, он до самой смерти будет вспоминать это тепло.

‑ Хотите, еще один кадр сделаю? Крупным планом? Только тогда вам следует стать поближе.

Юноша кивнул.

«Что с твоей прической?» ‑ шепнул он девушке. Она посмотрела на него и покраснела. Глаза ее засветились радостью. По-детски послушно она побежала к зеркалу. Дело в том, что когда она увидела юношу из окна лавки, она тут же выскочила к нему, не успев причесаться. Всю дорогу она корила себя, поскольку выглядела оно так, как будто только что сняла купальную шапочку. Но девушка была столь застенчивой, что никогда не позволила бы себе в присутствии мужчины даже подправить упавшую прядку. Юноша же не чувствовал себя в праве сказать ей привести себя в порядок.

Когда девушка бросилась к зеркалу, у нее был такой радостный вид, что юноша тоже просветлел. После того, как она привела себя в порядок, они спокойно уселись на диван, как если бы это для них делом привычным.

Покидая студию, юноша стал искать глазами свой зонт. И тут уви­дел, что девушка уже вышла с ним на улицу. Она поймала его взгляд и поняла, что вышла на улицу с его зонтом. Она удивилась тому, что, сама того не зная, повела себя так, как если бы уже принадлежала ему.

Юноша не просил отдать ему зонт. Она же не решалась вернуть его. Что-то случилось с тех пор, как они отправились к фотографу. Они уже стали взрослыми, и обратный путь был дорогой супругов.

А вы говорите ‑ зонтик, зонтик...

Текст № 27. Любовь трубадура: притча

Юноша стоял ночами под окнами прекрасной девушки и пел серенады под гитару.

‑ Почему ты не попросишь ее стать твоей Женой? ‑ спросил юношу его друг.

‑ Я уже думал об этом, но если она согласится, что я буду делать по ночам?! ‑ ответил юноша.

Источник: Психология в притчах с комментариями. ‑ Мозырь, 2007. ‑С. 24.

Текст № 28. А. Швейцер. Этика благоговения перед жизнью

Сложны и трудны пути, на которые должно вновь встать заблудшее этическое мышление. Но его дорога будет легка и проста, если оно не повернёт на кажущиеся удобными и короткими пути, а сразу возьмет верное направление. Для этого надо соблюсти три условия: первое ‑ никоим образом не сворачивать на дорогу этической интерпретации мира; второе ‑ не становиться космическим и мистическим, то есть всегда понимать этическое самоотречение как проявление внутренней, духовной связи с миром; третье ‑ не предаваться абстрактному мышлению, а оставаться элементарным, понимающим самоотречение ради мира как самоотречение человеческой жизни ради всего живого бытия, к которому оно стоит в определенном отношении.

Этика возникает благодаря тому, что я глубоко осознаю мироутверждение, которое наряду с моим жизнеутверждением естественно заложено в моей воле к жизни, и пытаюсь реализовать его в жизни.

<...>

Как в моей воле к жизни заключено страстное стремление к продолжению жизни и к таинственному возвышению воли к жизни, стремление, которое обычно называют желанием, и страх перед уничтожением и таинственным принижением воли к жизни, который обычно называют болью, так эти моменты присущи и воле к жизни, окружающей меня, независимо от того, высказывается ли она или остается немой.

Этика заключается, следовательно, в том, что я испытываю побуждение выказывать равное благоговение перед жизнью как по отношению к моей воле к жизни, так и по отношению к любой другой. В этом и состоит основной принцип нравственного. Добро ‑ то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что уничтожает жизнь или препятствует ей...

Но единственно возможный основной принцип нравственного означает не только упорядочение и углубление существующих взглядов на добро и зло, но и их расширение. Поистине нравствен человек только тогда, когда он повинуется внутреннему побуждению помогать любой жизни, которой он может помочь, и удерживается от того, чтобы причинить живому какой-либо вред. Он не спрашивает, насколько та или иная жизнь заслуживает его усилий, он не спрашивает также, может ли она и в какой степени ощутить его доброту. Для него священна жизнь как таковая. Он не сорвет листочка с дерева, не сломает ни одного цветка и не раздавит ни одно насекомое. Когда летом он работает ночью при лампе, то предпочитает закрыть окно и сидеть в духоте, чтобы не увидеть ни одной бабочки, упавшей с обожженными крыльями на его стол.

Если, идя после дождя по улице, он увидит червяка, ползущего по мостовой, то подумает, что червяк погибнет на солнце, если вовремя не доползет до земли, где может спрятаться в щель, и перенесет его в траву. Если он проходит мимо насекомого, упавшего в лужу, то найдет время бросить ему для спасения листок или соломинку...

Этика есть безграничная ответственность за все, что живет.

<...>

Этика благоговения перед жизнью, возникшая из внутреннего побуждения, не зависит от того, в какой степени она оформляется в удовлетворительное этическое мировоззрение. Она не обязана давать ответ на вопрос, что означает воздействие нравственных людей на сохранение, развитие и возвышение жизни в общем процессе мировых событий. Ее нельзя сбить с толку тем аргументом, что поддерживаемое ею сохранение и совершенствование жизни ничтожно по своей эффективности по сравнению с колоссальной и постоянной работой сил природы, направленных на уничтожение жизни. Но важно, что этика стремится к такому воздействию, и потому можно оставить в стороне все проблемы эффективности ее действий. Для мира имеет значение тот факт, что в мире в образе ставшего нравственным человека проявляется воля к жизни, преисполненная чувством благоговения перед жизнью и готовностью самоотречения ради жизни.

<...>

Что говорит этика благоговения перед жизнью об отношениях между человеком и творением природы?

Там, где я наношу вред какой-либо жизни, я должен ясно сознавать, насколько это необходимо. Я не должен делать ничего, кроме неизбежного, ‑ даже самого незначительного. Крестьянин, скосивший на лугу тысячу цветков для корма своей корове, не должен ради забавы сминать цветок, растущий на обочине дороги, так как в этом случае он совершит преступление против жизни, не оправданное никакой необходимостью.

Те люди, которые проводят эксперименты над животными, связанные с разработкой новых операций или с применением новых медикаментов, те, которые прививают животным болезни, чтобы использовать затем полученные результаты для лечения людей, никогда не должны вообще успокаивать себя тем, что их жестокие действия преследуют благородные цели. В каждом отдельном случае они должны взвесить, существует ли в действительности необходимость приносить это животное в жертву человечеству. Они должны быть постоянно обеспокоены тем, чтобы ослабить боль, насколько это возможно.

<...>

Этика благоговения перед жизнью заставляет нас почувствовать безгранично великую ответственность и в наших взаимоотношениях с людьми.

Она не дает нам готового рецепта дозволенного самосохранения; она приказывает нам в каждом отдельном случае полемизировать с абсолютной этикой самоотречения. В согласии с ответственностью, которую я чувствую, я должен решить, что я должен пожертвовать от моей жизни, моей собственности, моего права, моего счастья, моего времени, моего покоя и что я должен оставить себе.

В вопросе о собственности этика благоговения перед жизнью высказывается резко индивидуалистически в том смысле, что все приобретенное или унаследованное может быть отдано на службу обществу не в силу какого-либо закона общества, а в силу абсолютно свободного решения индивида. Этика благоговения перед жизнью делает большую ставку на повышение чувства ответственности человека. Собственность она расценивает как имущество общества, находящееся в суверенном управлении индивида. Один человек служит обществу тем, что ведет какое-нибудь дело, которое дает определенному числу служащих средства для жизни. Другой служит обществу тем, что использует свое состояние для помощи людям. В промежутке между этими крайними случаями каждый принимает решение в меру чувства ответственности, определенного ему обстоятельствами его жизни. Никто не должен судить другого. Дело сводится к тому, что каждый сам оценивает все, чем он владеет, с точки зрения того, как он намерен распоряжаться этим состоянием. В данном случае ничего не значит, будет ли он сохранять и увеличивать свое состояние или откажется от него. Его состоянием общество может пользоваться различными способами, но надо стремиться к тому, чтобы это давало наилучший результат.

<...>

Но этика благоговения перед жизнью не считает, что людей надо осуждать или хвалить за то, что они чувствуют себя свободными от долга самоотречения ради других людей. Она требует, чтобы мы в какой угодно форме и в любых обстоятельствах были людьми по отношению к другим людям. Тех, кто на работе не может применить свои добрые человеческие качества на пользу другим людям и не имеет никакой другой возможности сделать это, она просит пожертвовать частью своего времени и досуга, как бы мало его ни было.

<...>

Этические конфликты между обществом и индивидом возникают потому, что человек возлагает на себя не только личную, но и «надличную» ответственность...

Чем шире сфера деятельности человека, тем чаще ему приходится приносить свои чувства в жертву общественному долгу...

Этична только абсолютная и всеобщая целесообразность сохранения и развития жизни, на что и направлена этика благоговения перед жизнью. Любая другая необходимость или целесообразность не этична, а есть более или менее необходимая необходимость. В конфликте между сохранением моей жизни и уничтожением других жизней или нанесением им вреда я никогда не могу соединить этическое и необходимое в относительно этическом, а должен выбирать между этическим и необходимым, и в случае, если я намерен выбрать последнее, я должен отдавать себе отчет в том, что беру на себя вину в нанесении вреда другой жизни. Равным образом я не должен полагать, что в конфликте между личной и надличной ответственностью я могу компенсировать в относительно этическом этическое и целесообразное или вообще подавить этическое целесообразным, ‑ я могу лишь сделать выбор между членами этой альтернативы. Если я под давлением надличной ответственности отдам предпочтение целесообразному, то окажусь виновным в нарушении морали благоговения перед жизнью.

<...>

Сфера действия этики простирается так же далеко, как и сфера действия гуманности, а это означает, что этика учитывает интересы жизни и счастья отдельного человека. Там, где кончается гуманность, начинается псевдоэтика. Тот день, когда эта граница будет всеми признана и для всех станет очевидной, явится самым значительным днем в истории человечества. С этого времени станет невозможным признавать действительной этикой ту этику, которая перестала уже быть этикой, станет невозможным одурачивать и обрекать на гибель людей.

<...>

Мы, прежде всего, обязаны свято защищать интересы жизни и счастья человека. Мы должны вновь поднять на щит священные права человека. Не те права, о которых разглагольствуют на банкетах политические деятели, на деле попирая их ногами, ‑ речь идет об истинных правах. Мы требуем вновь восстановить справедливость. Не ту, о которой твердят в юридической схоластике сумасбродные авторитеты, и не ту, о которой до хрипоты кричат демагоги всех мастей, но ту, которая преисполнена идеей ценности каждого человеческого бытия. Фундаментом права является гуманность.

Таким образом, мы заставляем полемизировать принципы, убеждения и идеалы коллективности с гуманностью. Тем самым мы придаем им разумность, ибо только истинно этическое есть истинно разумное. Лишь в той мере, в какой этические принципы и идеалы входят в действующий моральный кодекс общества, он может быть истинно и целесообразно использован обществом.

Этика благоговения перед жизнью дает нам в руки оружие против иллюзорной этики и иллюзорных идеалов. Но силу для осуществления этой этики мы получаем только тогда, когда мы ‑ каждый в своей жизни ‑ соблюдаем принципы гуманности. Только тогда, когда большинство людей в своих мыслях и поступках будут постоянно побуждать гуманность полемизировать с действительностью, гуманность перестанут считать сентиментальной идеей, и она станет тем, чем она должна быть, ‑ основой убеждений человека и общества.

Источник: Щвейцер, А. Благоговение перед жизнью / А. Швейцер. ‑ М., 1992. ‑ С. 216 ‑ 229.

Текст № 29. Мишель Уэльбек. Возможность острова (отрывки)

Отрывок № 1

Как раз в те годы во Флориде появились первые «childfree zones» ‑ шикарные особняки для раскомплексованных тридцатилетних, которые ничтоже сумняшеся признавались, что не в силах больше выносить рев, слюни, экскременты ‑ в общем, все те житейские неудобства, какими обычно сопровождается присутствие карапузов. Для детей меньше тринадцати лет доступ в особняки был попросту закрыт; для контактов с семьей были предусмотрены переходные отсеки-фильтры в виде ресторанчиков фаст-фуда.

Таким образом, был перейден важный рубеж. На протяжении нескольких десятилетий снижение темпов роста населения на Западе (впрочем, в этом процессе не было ничего специфически западного: то же явление происходит в любой стране, с любой культурой, как только она достигает определенного уровня экономического развития) постоянно сопровождалось лицемерными и подозрительно единодушными стенаниями. Теперь же молодые, образованные, достигшие высокого социально-экономического статуса люди впервые публично заявляли, что не хотят иметь детей, не желают выполнять хлопотные обязанности, связанные с воспитанием потомства.

Отрывок № 2

Я сказал, что все фильмы этого режиссера преследуют одну-единственную цель: побудить детей относиться к родителям совершенно бесчеловечно и безжалостно, и тут нет ничего оригинального, ничего нового, последние полвека то же самое происходит во всех областях культуры, и, на самом деле, эта, якобы, культурная тенденция таит в себе всего лишь желание вернуться назад, в первобытное состояние, когда молодые без всяких церемоний, безо всяких там душевных переживаний избавлялись от стариков, просто потому, что те были слишком слабы, чтобы защищаться, а следовательно, это лишь типичный для нашего времени откат к стадии, предшествующей всякой цивилизации, ибо судить об уровне цивилизации можно по тому, как в ней обходятся со слабейшими, с теми, кто перестал был продуктивным и желанным… <…>

…У стариков не просто отняли право любить, продолжал я свирепо, у них отняли право восстать против этого мира, мира, который откровенно уничтожает их, делает беззащитной жертвой малолетних преступников, а потом сваливает в гнусные богадельни, где над ними глумятся и издеваются безмозглые санитары, но старикам нельзя бунтовать, бунт ‑ как и сексуальность, наслаждение, любовь, ‑ видимо, тоже привилегия молодых, только для них он и оправдан, любое дело, не удостоенное внимания молодежи, заранее проиграно, со стариками вообще обращаются просто как с мусором, им оставляют лишь право влачить жалкое, условное, все более ограниченное существование. <…> Я призывал стариков восстать против молодых, использовать их и прижать. Почему бы, например, не вменить в обязанность подросткам обоего пола ‑ стаду прожорливых потребителей, весьма падких на карманные деньги, ‑ проституцию, единственно возможный для них способ хоть в малой степени отблагодарить родителей за огромные усилия и лишения, на которые те шли ради их благополучия?

Источник: Уэльбек, М. Возможность острова: роман / М. Уэльбек; перевод с франц. И. Стаф. ‑ М., 2006. ‑ С. 82 ‑ 83, 272 ‑ 275.

Текст № 30. В.Г. Иванов. О судьбах человечества (в сокращении)

Рассматривая человечество как высший уровень развития жизни в земных условиях, можно заключить, что рано или поздно человечество исчезнет. Впрочем, оптимисты полагают, что срок жизни человечества ‑ 6 миллиардов лет, стало быть, мы, человечество, находимся в раннем детстве, и только от самих людей зависит их выживание и взросление либо преждевременное самоуничтожение.

Таким образом, вполне очевидный и реальный смысл жизни для самого человечества ‑ выживание. К ХХІ веку эта несложная мысль стала понятна любому мало-мальски образованному человеку. Однако от понимания к тому, чтобы стать действительным руководством к действию для всего человеческого общества, путь далекий и сложный. Более того, жизнь человечества весьма далека от объединения усилий по выживанию; поскольку в современной действительности на первый план выдвигаются не общечеловеческие, а национальные интересы.

<…>

«Люди повсюду ищут наслаждений, каждый порок бьет через край. Жажда роскоши скатывается до алчности; честность в забвении; что сулит приятную награду, того не стыдятся; человека ‑ предмет для другого человека священный ‑ убивают ради потехи и забавы… Мы безумствуем не только поодиночке, но и целыми народами… войны ‑ это прославляемое злодейство. За одно и то же преступление [убийство] платят головою, если оно совершено тайно, а если в солдатских плащах ‑ получают хвалы… Людям не стыдно радоваться крови друг друга, вести войны и поручать детям продолжать их. [Таково] могучее и повсеместное безумие».

Сказанное Сенекой в середине I века н.э. характеризует и сегодняшнюю ситуацию ‑ ибо речь идет о групповом моральном сознании. Не правда ли, печальный повод… задуматься о тщетности улучшения нравов и совершенствовании человеческого общества как революционным, так и эволюционным путем?

Однако вспомним историю. За последний век начало возникновения человека «отодвинулось» с 500 тыс. до 5-10 миллионов лет назад, тогда как время появления неоантропа (кроманьонского человека) ‑ не более 150-200 тыс. лет назад. Начало цивилизации, имея в виду древнейшие государства Двуречья, Египта и Древней Индии, отстоит от нашего времени менее чем на 35-40 тыс. лет. Не очевидно ли, что человеческий генотип, сложившийся за миллионы лет существования предков человека и сотни лет первобытности, не поспевал за непрерывно ускорявшимся процессом развития общества? Поэтому все воспринятое от культуры, духовной культуры, все «очеловеченное» в человеке оказывается тонкой пленкой над сохраняющимся «ядром» первобытной особи. В начале ХХI века с разных сторон к этой проблеме подошли этнологи, генетики, антропологи, социальные психологи, философы.

Сознание первобытной группы, возникшее как осознание противостояния «мы ‑ они», обусловило суть группового морального сознания: «Мы ‑ хорошие, они ‑ плохие». И еще более жестко: «мы ‑ люди, они ‑ не люди». И по сей день остается господствующим именно групповое моральное сознание: косное, авторитарное, усредняющее, с «двойным стандартом», разделяющее и противопоставляющее «своих» и «чужих», но именно благодаря этим особенностям обеспечивающее непосредственную взаимосвязь, «чувство локтя» (но и «чувство стаи») внутри группы ‑ от группы подростков-«скинхедов» до нации. За ним опыт сотен тысяч лет, и оно возобновляется в каждом последующем поколении.

Преодолеть эту «глыбу», эту «власть предыстории» способно лишь индивидуальное моральное сознание. Только оно опережает групповое. И дорого платит за это, ибо инакомыслие и необычное поведение являются формами его существования: от Эзопа и Эпиктета до Христа и Павла, Гуса и Бруно, а также Сахарова и Меня.

Иначе говоря, если сравнить развитие человечества с развитием личности, возраст человечества где-то между ребенком и подростком, со всеми их особенностями: обидчивостью, склонностью к конфликтам, драчливостью, сменой настроений, неустойчивостью поведения, колебаниями между добром и злом при неотчетливой их дифференциации, доверчивостью, претензиями на самостоятельность при подверженности различным влияниям. Но главное ‑ с возможностью духовного развития и первыми попытками самовоспитания. <…>

Источник: Иванов, В.Г. Этика / В.Г. Иванов. ‑ СПб., 2006. ‑ С. 161 ‑ 163.