«Благовоспитанность»

При помощи уже описанных приемов ученик (или актер) очень скоро освобождается от тормозов и от ненужного старанья, которое вызывается в нем, лишь только он выходит на сцену.

Вот актриса, еще недавно робкая, неуверенная в себе, как легко и свободно чувствует она себя! Этюд кончился, и… нечего ей сказать — все хорошо, все верно.

Она идет удовлетворенная на место и начинает следить за следующей парой, вызванной на работу.

Но что это, однако, с ней делается? Она краснеет, волнуется, мнет судорожно свой платок, чуть не плачет… В чем дело?

Очень просто: она себя в этюде не пустила. У нее внутри, очевидно, было еще много-много всего! Но она не дала свободного выхода — все и осталось внутри, а теперь оно рвется из нее.

Значит, ее свобода была очень и очень обманчивой. Она себя пускала, но далеко не на все, что просилось из нее.

Попробуйте поговорить с ней, подойдите в перерыв и расспросите — вы узнаете много интересного.

— Сначала, как только кончился этюд, мне показалось, что все было хорошо, но скоро стало как-то беспокойно… все беспокойнее и беспокойнее… и вижу, что делала совсем не то, что нужно.

— А что же?

— Когда он спросил: «Значит, вы та самая Леля?.. значит, мы с вами дружили, когда нам было 6 – 7 лет?» — Он так хорошо, так открыто посмотрел на меня… мне стало тепло от его взгляда… Вспомнилась покойная мама… наш домик на берегу Волги… детство… Сразу он стал близкий… у меня вообще-то нет друзей, только знакомые… а тут вдруг… И я почувствовала где-то там, внутри себя, такое успокоение, такую радость!..

Но вместо того чтобы подойти к нему и в порыве этой радости, симпатии что-то сделать, может быть, взять за {337} руку или другое что… — вместо всего, что хотелось, — я отвернулась, отошла к окну…

Словом, из ее рассказа вы поймете, что в ней все время было два человека: один сердечный, простой, открытый, уставший от одиночества, жаждущий сочувствия, другой — сдержанный, «благовоспитанный», недоверчивый. Своему подлинному, задушевному она не дала ходу, а дала ход второму — сдержанному и мило корректному. Получилось очень хорошо, придраться ни к чему нельзя. Но самое кровное, самое интимное было задержано и подавлено.

Она почувствовала беспокойство, неудовлетворенность… Это хорошо, что почувствовала… Но не пугайте ее, не говорите, что она сделала ошибку. Она ведь и на самом деле ошибки не сделала — она пустила себя, только мало… пустила себя так, как она пускает себя в жизни: в границах скромности, сдержанно… как полагается благовоспитанной, скромной девушке. Скажите, что этюд был сделан верно (так это и на самом деле), но, раз уж просится из глубин что-то более сильное, смелое, значит, пора давать ход и новому, непривычному — самому важному и самому интересному. В следующий раз будьте смелее, рискуйте и проложите новый путь…

Со своей стороны, вы теперь за ней должны следить особенно зорко, и, чуть она в этюде (или в сцене) заколеблется, — не зевайте, помогите ей: «так, так… верно! Не торопиться!» И она осмелится бросить себя в эту новую свободу до конца. Если же вы ее не научите этому, она настоящей актрисой никогда не будет.

Ведь истинное искусство — где все до конца, где все уже за порогом. Что за дело, что искусством называется все, имеющее отношение к сцене или музыке, или живописи, или литературе… Мы-то должны твердо знать, что искусство и что не искусство, что подлинное и что подделка.