{438} Конкретность — путь к личному

Парк действует, конечно, очень сильно — здесь атакованы сразу все чувства: и зрение, и слух, и обоняние, и осязание… Такого рода сильного воздействия мы не сможем получить на наших школьных уроках или на репетициях в театре, хотя они и были бы самыми вразумительными.

Тем более надо подбирать и пускать в ход предметы, которые действуют не только зрительно, но и на другие чувства. Одно впечатление будет от простого носового платка, найденного в кармане или в письменном столе, другое — от обнаруженного там кружевного надушенного дамского платка… Вообще предмет конкретизирует настроения и чувства — любимая игрушка погибшего ребенка скажет больше, чем лишь одно воспоминание о нем.

Но особенно сильное и решительное действие происходит тогда, когда прямо или косвенно задевается самая личность актера.

Для иллюстрации приведу такой случай. Одно время, в поисках нового материала, на котором можно было бы проверить все эти методы, я наткнулся на группу, в состав которой входили, кроме актеров, также певцы, музыканты, танцоры и один жонглер.

Руководитель этой группы (человек, верно чувствующий сцену) высказал мысль, что всем — не только актерам — было бы полезно познакомиться хоть бы с первоосновами верного сценического самочувствия.

Не все из участников одобрили этот проект… А так как я не собирался в упражнениях обходиться без слов, то некоторые и запротестовали: зачем им говорить, если они на сцене никогда рта не открывают?

Однако, скрепя сердце, они пришли на этот урок, но сели несколько поодаль, показывая этим свою незаинтересованность и нежелание активно участвовать в таком чужом и ненужном для них деле.

Особенно независимо вел себя жонглер.

Это был высоченного роста, тонкий, как палка, угловатый парень. Находясь в том возрасте, когда руки, ноги и шея слишком поспешили с ростом — обогнали все остальное и казались приставленными от кого-то другого, — он {439} производил впечатление ужасно нескладного субъекта — такой размашистой веселой ветряной мельницы, ввалившейся в комнату: к людям в гости.

По-видимому, он был до самозабвения увлечен своим делом: еще до начала наших занятий я видел, как он ни на минуту не переставал бросать, ловить, балансировать и, вообще, «работать» всякими вещами, какие попадались ему под руку: папиросы, спички, чья-то шляпа, туфель с ноги, часы, книга, горшок с цветком, стул, трость, графин, дамская пудреница, связка ключей — все это так и мелькало в воздухе, вызывая беспокойство за свою целость…

И зачем ему, на самом деле, было еще какое-то там «актерское самочувствие»?! Надо хорошо, без аварий «работать», а остальное — пустяки.

Заинтересовав актеров теми, явно соблазнительными для них результатами, какие получались при этих новых методах, я стал понемногу включать в работу и неактеров. Наконец, добрался и до циркиста. Сначала дал ему легкий нейтральный текст. — Ничего — более или менее справился… видно, что человек не лишен актерского чутья и, кроме того, очень самолюбивый и по-юношески очень высокого о себе мнения. Дал еще упражнение — посложнее. Вообразив после первого упражнения, что он уже все понял и все усвоил, — он снебрежничал и, конечно, прошло хуже… Он этого не мог не почувствовать, уязвился этим же, чтобы замять дело — едва дотянув до конца этюда и не дожидаясь вопросов преподавателя, его замечаний и разъяснений — встал и пошел на свое место.

— Что же вы?

— А что? Я все сказал, все сделал… чего же еще! (Очень-то, мол, мне все это нужно!)

— Ах, ты так! — думаю себе, — хочешь таким примитивным и бесцеремонным образом показать полную свою незаинтересованность и даже пренебрежение… а на самом деле прикрываешь только свою ограниченность и беспомощность! — Ну, подожди! Сейчас ты кое-что поймешь!

— Нет, мало. Давайте что-нибудь еще, поинтереснее… Дадим вам какую-нибудь другую партнершу… кого бы вам?.. Ну хоть вот — вы… Пожалуйте!

{440} Новая партнерша выбрана не без умысла. Еще до начала занятий заметно было, что она ему нравится. Больше всего именно перед нею проделывал он все свои ловкие штуки и то и дело заигрывал с нею: то сумочку у нее отнимет и пустит в оборот вместе со своей фуражкой и графином, то испугает, делая вид, что роняет на нее какую-нибудь из вещей… Вообще, оказывал ей явное предпочтение и своеобразно прельщал ее…

Сначала это ей будто и нравилось: она улыбалась, посмеивалась… от неожиданности, когда ей казалось, что какая-нибудь вещь падает на нее, — тихонько взвизгивала. Но потом, должно быть, такое ухаживание и поднадоело: она стала раздражаться, гримасничать… В упоении он, однако, ничуть не смущался и продолжал свое.

Увидя сейчас перед собой эту привлекательную для него особу (ко всему прочему она еще и балерина), он чуть заметно сконфузился и… отказаться уже никак не мог.

— Представьте себе, что вы муж и жена. Женаты уже два года. (Он самодовольно улыбнулся — ему это обстоятельство понравилось, оно вполне устраивало его.) Допустим, что вас зовут Верочкой, а вас — Сережей. Живете вы вот в этой комнате. Живете, к сожалению, почему-то не очень ладно… Должно быть, поторопились вы жениться… не очень подходите друг к другу, слишком разные: вы только и думаете о своем деле, а ей оно — это ваше дело — надоело. Сначала было занятно, а потом просто надоело. У нее свое дело, свои интересы, свои занятия, свои друзья… Может быть, потом когда-нибудь и наладится ваша жизнь, а пока… только огорченье, разочарование да раздражение… В злые минутки она не стесняется назвать вас и скучным и грубым. В раздражении с языка срываются у нее всякие обидные для вас слова… сначала это редко, потом все чаще и чаще… наконец, вы видите — она вообще чуждается вас, то и дело уходит куда-то к подругам, к друзьям, которые ближе ей — они и умнее ей кажутся и интереснее… Вы терпите, смотрите, сдерживаетесь (ведь, может быть, потом и наладится ваша жизнь). Но вот сегодня, после бурной сцены и размолвки, принесли ей какую-то записку… Прочитала она, сверкнула на вас своими {441} насмешливыми, издевательскими глазками, быстро оделась и вышла, хлопнув дверью.

Вот какую интересную записочку получили вы (передаю ей написанную мной здесь сейчас записку). Прочитайте и отдайте мне обратно.

Она читает, прыскает от неожиданности, взглядывает на своего обожателя с детским шаловливым ехидством, возвращает записку…

— А теперь, получив это приятное вам письмо, вы не стали, конечно, терять золотое время и пошли.

Все там сошло у вас очень хорошо. Только разве одна маленькая неприятность: записочку вашу вы, по-видимому, где-то обронили. Может быть, на улице, может быть, где в другом месте… Впрочем, это пустяки…

Дальше пойдет так: она ушла. Вы находитесь один в комнате. Потом входит она.

Не спешите, дайте ей побыть в комнате, последите за ней, понаблюдайте, а потом, когда захочется — спросите: хорошая погода? Она ответит: Да.

Вы опять спросите ее: «Ты гуляла?» Она скажет: «Нет, я была на репетиции». Вот и все. А если после всего этого разговора кому-нибудь из вас захочется еще что сказать, спросить или сделать, — не стесняйтесь — позволяйте себе.

Давайте повторим текст. Что вы спросите? А что вы ответите?.. Так. Теперь вы выйдете за дверь — пусть он останется один. И не очень спешите сюда приходить.

Лишь только она закрыла за собой дверь, я говорю ему: «А когда она, эта ваша Верочка, ушла, то вы заметили, что второпях она обронила бумажку — вон лежит она, эта бумажка, познакомьтесь. Бумажка секретная, а вы сейчас прочтете, и все вам будет ясно».

Обескураженный моими намеками, задетый ее торжествующим уходом и насмешливым взглядом, подстегнутый общей заинтересованностью, — он поднимает с пола брошенную мною записку (как бы потерянную его легкомысленной подругой) — развертывает, читает.

В записке вот что: «Верочка! У меня сейчас нужные нам с тобой люди. Брось свою каланчу, своего жирафа, на {442} произвол его собственной судьбы и скорей приходи. Может быть, у нас и выйдет что хорошее. Твоя Дуся. Не задерживайся!»

Он бледнеет, быстро перечитывает издевательские — «каланча», «жирафа»… со злобой взглядывает на меня — ведь записку-то составлял я. — Промедли я секунду — будет скандал — как смел я так оскорблять его! Смешными прозвищами обзывать… копаться в его чувствах!!.

Так, так! Хорошо! Молодец! — уверенно и твердо говорю я, смотря прямо ему в глаза, — злитесь, возмущайтесь, не сдерживайте себя! — Но я не покоен — я живу вместе с ним, я возбужден не меньше его — я уже не преподаватель, а как двойник его! Он это чувствует — его злоба на меня остается «без объекта»… — Верно, верно! — горячу я его, — хорошо, что содержания записки никто не знает… только вы один… Но какой же подвох ведется под вас, под жизнь вашу!

В это время открывается дверь и входит «Верочка». Взглянув на него, она отвертывается, чтобы скрыть свою улыбку (все еще после записки).

Он побелел… он в растерянности… вот‑вот сорвется, вывихнется, убежит, наговорит резкостей по поводу всех этих оскорбительных и ненужных «упражнений»…

— Так, так… верно!.. не торопитесь… следите за ней… — перетягиваю я на нее все его внимание, — почему-то она очень весела… должно быть, приятная прогулка… погода хорошая…

Все это говорится тихо… с большими промежутками… во время огромной, мучительной неловкой паузы — когда ни тот, ни другой не знают, что делать… А чувство их треплет… а делать что-то надо… а со стороны говорят, что все это верно…

— Когда захочется что-нибудь сказать, спросить у нее — не стесняйтесь.

Отвернувшись от нее и пересиливая себя, он цедит сквозь зубы пришедшие ему на память: «Хорошая погода?»

Она почувствовала, что с ним что-то неладное: таким она его еще не видала, — и больше спрашивая, чем отвечая, говорит: — Да… (и этим спрашивает: а что?)

{443} — Так, так, — подбадриваю я его. А он, почувствовав, что она струсила — крепнет и уж без всякого с моей стороны толчка спрашивает дальше:

— Ты гуляла?

— Нет, — ответила она, а потом, заметив, что он что-то таит про себя, что-то высматривает в ней — чтобы не пускаться в разъяснения — отрезает ему: «Я была на репетиции» (и оставь, мол, меня в покое).

Он вскипел.

— Так, так! — я ему.

Он выхватил у себя из-за спины записку, где он прятал ее до этого, тряс ею, совал ее ей в руки и только спрашивал: «На этой?.. на этой… на этой репетиции?..»

Она опешила, узнала записку, испугалась… — Чего же ты смеешься?! — закричал он на нее (хотя она совсем и не думала смеяться).

— Я не смеюсь, — залепетала она и бросилась вон из комнаты. Он — за ней…

— Кончено! Довольно! Молодец! Да стойте же, стойте! Довольно! Стойте! Возвратитесь!

Он остановился, вернулся… и все еще в возбуждении, в раже!..

— Смотрите, какой вы! Да вы молодчина! А еще не хотел заниматься.

Он толком ничего не понимает — все смешалось: и собственная злоба, и оскорбление, и обман, и издевательство… и тут же его хвалят, смотрят на него восхищенными глазами… все товарищи шепчут: смотрите какой! Вот так Федя!

Так прорвалась плотина.

Потом этот молодой человек не отставал от меня: так по пятам и ходит. Жонглерство уже перестало интересовать его так, как интересовало раньше. Отошло на второй план…

К сожалению, я потерял его из виду — группа уехала в турне, потом началась война.

Этот Федя, очевидно, был не лишен актерских способностей — трудно, конечно, предсказать, что вышло бы из него. Но кое-какие признаки дарования, несомненно, были налицо. При наличии упорства и любви к делу можно было бы добиться хороших результатов — он упорством, по-видимому, обладал.

{444} И не один раз с подобного остро подстроенного этюда начиналось пробуждение актера.

Но не только способных — хорошая, меткая записка даже и полную бездарность способна выбить из ее безнадежного равновесия и воспламенить на секунду. Только не теряй — лови момент!

Что произошло в данном случае?

Актер приготовился играть. Но тут нанесен удар по его самолюбию — задета личность. В ответ возникла и захватила его эмоция — не выдуманная, а настоящая, он по-настоящему обижен, оскорблен… Он возмутился, он не простит этого, он покажет себя, он сам ответит сейчас!

Все он, он и он! Утвердившись в своем «я», он крепко стоит в нем. И кроме того, уже кипит живым чувством ненависти и живой потребностью: ответить обидчику, напасть на него! К черту всякое «игранье!» И тут слышит, что это-то и есть правда, и есть то, что нужно. Секунду назад он всем своим существом ощущал только обиду, только своего врага, и это не имело ничего общего с игрой (с искусством), а тут вдруг — это и есть искусство! Вот это его личное раздражение, эта его эмоция и есть творческая!.. «Только не меняйтесь, только не перестраивайтесь! Все верно!»

Такой оборот дела выбивает из обычного его самосознания — его личность, оказывается, признают за какую-то другую личность и тут же ему подсовывают подходящие к его настоящему настроению воображаемые факты и обстоятельства.

Он, сбитый с толку всей этой неожиданностью, сначала как-то нерешительно принимает их… его поощряют в этом, и вот незаметно происходит «сдвиг» — его перевоплощение.

Он только что утвердился, и утвердился полностью, сбросив всякую условность и фальшь игры, разозлившись по-настоящему, и тут обстоятельства, не нарушая его «я», превращают его в другого человека.

А теперь, будучи другим, он уже отдается тому, на что толкают его дальше обстоятельства.

Таким образом, чтобы получился феномен перевоплощения — прежде всего понадобилось, чтобы актер был сам собой.

{445} В данном случае для этого пришлось задеть его личность при помощи обиды. Но не обязательно действовать только при помощи возбуждения эмоции злобы, гнева или обиды. Важно вызвать сильную эмоцию, которая бы задела личность актера, только и всего. Такой эмоцией может быть и радость и удовольствие.

Существует мнение, что перевоплощение может быть достигнуто двумя путями: или можно идти от внутреннего или от внешнего.

Но, если всмотреться, и тот и другой способ в основе своей имеют то, что отмечено в этом этюде: актер с самого начала устанавливает свое «я», свою личность.

Когда актеру удается поймать образ, идя от внешнего — это делается так же. Только делается незаметно: момент установления своей личности пропускается.

Актер в поисках образа изменяет себя внешне. Допустим, например, он горбится, глядит исподлобья, полузакрыв один глаз, сморщив свое лицо… Он остается при этом сам собой. Но от изменений лица или фигуры, от нового характера и ритма движений — изменяется и его самоощущение: от всех этих чисто внешних изменений происходит мгновенно и рефлекторно изменение и внутреннего самочувствия. Оставаясь самим собой, он все же чувствует себя иначе, чувствует себя другим.

Но это ощущение своего нового бытия держится только несколько секунд. Это только мгновенная первая реакция. Теперь ей надо отдаться. Тот, кто это умеет делать — стоит на пути к овладению образом. Тот, кто не умеет — принужден ограничиться внешними приемами изображения образа.

Этот случай с жонглером описан здесь совсем не для того, чтобы соблазнить неопытного преподавателя попробовать свои силы на таком сильно действующем приеме. Не имея за своими плечами достаточного опыта, переоценив свою силу, преподаватель может сорваться и этим испортить отношение с учениками и потерять и их доверие, и любовь.

Пусть пишет он записки, но… осторожнее, не задевая пока личности актера.

Этот же случай пусть послужит только убедительной иллюстрацией силы конкретных вещей и фактов для актера.

{446} Силы — перед которой падают все преграды, силы, при помощи которой переступаются самые высокие «пороги».

Но, конечно, можно обставить себя самыми подлинными вещами, пить настоящий чай или шоколад или вино; нюхать настоящие розы и никакого толку от всего этого может и не быть.

Необходимо выработать в себе особую наклонность и способность хвататься за все подлинное и конкретное, хвататься и отдаваться ему. Ему и всем своим возникшим от него ощущениям и реакциям.

В театрах нередки подлинные вещи, подлинные костюмы, и все-таки, большею частью, никакого чудесного превращения с актером не происходит: его фальшь как была, так и осталась фальшью³⁸.