I индивидуально явных судеб и мыслей уходил все далее к общечелове- • ческим».

В. Астафьев переделывал повесть восемь раз, окончательный и последний вариант датируется 1989 г., он й включен в пятнадцатитом- нос собрание сочинений писателя, изданное в Красноярске в ¹ 1997—1998 гг. Повесть «Пастух и пастушка» — эксперименталь­

ная по своей сути, в которой автор искал н новое содержание, и новые формы. Она открывала перед писателем разные возможности. Одна из них — путь по которому шли Гоголь, Булгаков, используя услов­ные формы изображения, символику, фантастику* Но Астафьев, не­смотря на всю привлекательность таких художественных решений, избирает иной, который также обозначил себя в повести — натура­листический способ изображения жизни. Окончательный выбор пути состоялся не тогда, в 1971 г., когда повесть была опубликована, а спустя 15 лет, во второй половине 80-х годов, когда появился новый роман писателя «Печальный детектив».

В творчестве В. Астафьева отчетливо просматриваются два пе­риода: первый начинается с публикации в 1951 году рассказа «Граж­данский человек» до 1980-х годов, второй, условно назовем его Крас­ноярским — с середины 80-х до начала нового тысячелетия.

В 50—70-е годы В. Астафьев успешно работает в жанрах малой прозы. Правда, была неудачная попытка подступиться к жанру рома- I на. Начинающий писатель, выпустивший первый небольшой сборник I рассказов «До будущей весны» (1953), принимается за роман «Тают снега», изданный в 1958г.Пословампнсателя,толькодерзкаябезот- ветственность и желание с помощью актуально-злободневного рома­на выбраться из нужды заставили его работать иад крупным прозаике - ским полотном. После этой неудачи писатель почти 30 лет не прика­сался к роману.

Любимый жанр писателя — рассказ и жанровые формы, создан­ные на основе рассказа. По мнению писателя, рассказ ближе всего стоит к живописному народному слову и «склонность нашего народа к | устному повествованию оказала н оказывает на русскую новеллисти- ! ку наиглавнейшее влияние». Некоторые астафьевские произведения малойформы сталихрестоматийнымн, например, много раз переизда­вавшиеся рассказы для детей «Васюткино озеро» и «Стрижонок Скрип», которые рекомендуются для чтения младшим школьникам.

Малые прозаические формы В. Астафьева имеют тенденцию к циклизации, результатом которой являются сборник миниатюр «За ­теей» и повесть в рассказах «Последний поклон». Эти крупные циклы 14 ->-6 361

, уникальны уже потому, что писатель создавал их всю жизнь, у них есть. начало, но потенциально не было конца; автор, например, дважды, в разное время объявлял о завершении «Последнего поклона», но по­являлись новые главы. Они автобиографичны, их главная структур­ная основа — сам автор, его эволюция. В названных книгах, сопрово­ждающих писателя на его пути, — весь он, Астафьев, живой, меняю­щийся человек, пытающийся постичь истинные основы бытия.

Циклы миниатюр — распространенное явление современной ли­тературы («Крохотки» А. Солженицына, «Трава-мурава» Ф. Абрамо­ва, «Мгновения» Ю. Бондарева, «Камешки на ладони» В. Солоухина и др.). И каждый из них, как и «Затеей» Астафьева, интересен по-сво­ему. Отдельными книгами «Затеей» издавались дважды (М., 1972; Красноярск, 1982), в пятнадцатитомном собрании сочинений они объединены в отдельном томе (т.7. Красноярск, 1997) и представлены наиболее полно, здесь их более двухсот. Сам писатель так определяет смысл названия: «А затесь — сама по себе вещь древняя и всем ведо­мая — это стес, сделанный на дереве топором или другим каким ост­рым предметом. Делали его первопроходцы и таежники для того, что­бы белеющая на стволе мета была вцдна издалека...». Миниатю­ры — картинки жизни, наброски размышлений, наблюдений, они, по убеждению писателя, незаменимы для интимного общения с сего­дняшним, вечно бегущим куда-то, очень занятым современным чело­веком.

«Последний поклон» — жанровое образование, по своей струк­туре близкое к «Царь-рыбе». Интересно и то, что наиболее точное жанровое определение подобным произведениям — повествование в рассказах — писатель находит не сразу, а лишь во второй половине 70-х, работая над «Царь-рыбой». Повествование в рассказах для Ас­тафьева — особая разновидность повести, «Последний поклон» сам писатель именует по-старому — повесть.

«Последний поклон» — своеобразная летопись жизни сибир­ской деревни с 20-х годов; это рассказ писателя о себе самом, о детст­ве, об отце, матери, бабушке, дедушке, родной деревушке Овсянке, о земляках, о том главном, что стоит в центре художественного мнра пи­сателя — о крестьянской вселенной. Появившиеся в разные годы на страницах газет и журналов рассказы «Конь с розовой гривой»

(1963), «Дядя Филипп — судовой механик» (1965), «Осенние грусти и радости» (1966) и др. вдруг стали восприниматься читателем как , цикл рассказов «Страницы из детства». Позднее, дополненный други- ^;_{ ми произведениями, цикл превратился в целостное лиро-эпическое | повествование о жизни народа. В центре внимания автора становле- } 362

ние характера Вити Потылицына(фамилия бабушки и матери писате­ля) — героя автобиографического.

Характер маленького героя формируется внутри крестьянского мира — того уклада народной жизни, где труд на земле почитается первейшей необходимостью, а земля — кормилицей, природа — ма- герью, где берутся за трудное дело всем миром, вместе переживают беды н радости, где превыше всего ценится семейственность, а в жен- |цинс видят опору (бабушка Вити, например, убеждена, что дядя Мит- рин помер «от недогляда бабьего»). Именно такая среда порождает людей сильных духом, верящих в человека. «Почитай людей-то, почи­тай. От них добро! — говорит бабушка Катерина Петровна внуку.— Злодеев на свете щепотка, да и злодеи невинными детишками роди­лись». Нравственные уроки бабушки помогают Вите сохранить душу, устоять в тяжких мытарствах по жизни, встречах с бездушными, не­справедливыми людьми.

Эпически масштабный образ Катерины Петровны, отличающийся колоритностью и неповторимостью, к концу повествования вырастает в образ-символ России, нации. А исповедь героя становится испове­дью поколения. Это определенным образом отражено в структуре книги: если в первых рассказах в центре повествования был автобио- [рафический герой, то в главах конца 60-х годов он чаще становится эпизодическим персонажем. Происходит сближение авторской речи с голосами действующих лиц, создается эффект своеобразного народ­ного хора. При всем автобиографизме «Последний поклон» воспри­нимается не как авторская проза, а как стихийное самовыражение на­родного сознания, обобщение жизни многих поколений сибирских крестьян.

В первом варианте книга «Последний поклон» вышла в Перми в 1968 г., а через десять лет появились ее заключительные главы (Наш современник. 1978. № 1), писателю показалось, что она близка к за­вершению. Но в 1980 г. В. Астафьев переехал из Вологды в Красно­ярски заветная книга вновь заговорила в нем. Но на каком-то этапе ему вдруг почудилось, что «перекосил» он книгу в сторону благоду­шия, что получилась она несколько умильной. «А ведь жизнь тридца­тых годов не из одних игрушек состояла, в том числе и жизнь близких мнелюдей», — считает В. Астафьев. Вряд ли можно согласиться с та­кой переоценкой, достаточно перечитать рассказы «Бурундук на кре­сте», «Ангел-хранитель», чтобы понять: сцены раскулачивания, го­лода в Овсянке, написанные в 60—70-е годы, вполне достоверны и для сегодняшнего дня. А трагические сцены скитания бездомного си­роты, мытарства семьи непутевого отца явно двлеки от благостности.

363

Тем не менее в новых главах «Последнего поклона» автор ужесточает! свои общие жизненные оценки. \

«Забубенная головушка» и «Вечерние раздумья» (Новый мир, с № 2,3 за 1992 г.) — заключительные главы 5<Последнего поклона»; работа над трехтомным романом о войне ускорила завершение этого многолетнего труда, который, как и «Затеей», является своеобраз­ным ключом к личности и творчеству писателя. При этом не следует • забывать, что у писателя есть интересные традиционные повести («Кража», «Стародуб», «Звездопад», «Такхочстсяжить»идругис).

Повествование в рассказах «Царь-рыба» (1976), как н «Послед­ний поклон», книга о Сибири и ее людях. Отдельные главы (рассказы) этой книги, так же как и в «Поклоне», связаны межпу собой местом действия, образом героя-повествователя. Образ автора — главный в «Царь-рыбе», а публицистическое страстное слово писателя несет в ней особую нагрузку. Важное место в структуре произведения зани­мает образ Акима, проходящий через многие главы повествования. Автор и Аким — носители основной идеи произведения, которую Ас­тафьев сформулировал так: здесь «исследуется художественными средствами вопрос, который я назвал бы «природа н человек»... Меня интересует нравственная сторона... неразумный человек, уродуя при­роду, и сам несет нравственный урон... Кроме того, мне, конечно, хо­телось поговорить и о Родине, о любви к ней, о родной природе».

Отношение к природе в творчестве пнеателя — важнейший кри­терий нравственной оценки человека, главная составляющая в фор­мировании его духовного мира.

В конце 1980-х годов в творчестве Астафьева происходит резкая смена принципов художественного обобщения: в его поле зрения ока­зывается не жизнь во всей полноте ее проявлений, как это было в «Последнем поклоне», а преимущественно теневая ее сторона, будь то материал сегодняшней жизни или прошедшей войны. Происходит своеобразное сгущение черных красок, например в рассказе «Людоч­ка» (1989), связанное, видимо, и с изменением мировоззрения писа­теля, и с социальными явлениями, происшедшими в нашем обществе иа стыке 1980-х — 1990-х годов, под воздействием творчества и лич­ности А. Солженицына, которого писатель высоко оценивает, и ко­нечно же в силу какнх-то внутренних, индивидуальных причин. Одно­временно с этим усиливается интерес писателя к христианским цен­ностям (эатесь «Божий промысел», 1991; образ старообрядца Коли Рывдина в романе «Прокляты и убиты»).

Второй период в творчестве В. Астафьева отмечен особым инте­ресом к романному жанру, а также попытками «подредактировать» себя прежнего в соответствии с обретенными «новыми», антисовет- 364

сними и антикоммунистическими убеждениями. Так в повести «Пас­тух и пастушка» появляется сдвоенный эпилог, то есть наряду со ста­рым романтическим возникает новый — обнаженно физиологиче­ский, снижающий общечеловеческий пафос произведения. Подлива­ет черных красок автор и в «Царь-рыбу», присоединив к ней в 1993 г. главу «Норильцы» — о зеках, строивших заполярный городи совер­шивших побег. Глава в свое время была изъята цензурой и вновь на­печатана в журнале «Наш современник» в 1990 г. Правда, автор по обыкновению «сел и выправил, где и дописал текст главы, назвав ее по-новому, более точно и современно — «Не хватает сердца».

В 1980-е — 1990-е годы Астафьев пытается создать свой роман, необычный по содержанию, форме и языку («Печальный детектив», 1986; «Прокляты и убиты» — ки.1, 1992; кн.2, 1994).

В романе «Печальный детектив» главным героем становится не привычный для писателя крестьянин, охотник или рыбак, а оперупол­номоченный — детектив, человек нелегкой судьбы (два тяжелых ра­нения при задержании преступника, инвалидность, трудный путь к пи­сательству, разлад в семье). Интересна и точна интерпретация героя самим писателем: «Меня интересовал герой, боже упаси назвать его идеальным,— просто человек совестливый, можно сказать цельный. И все низкое, что обрушивается иа него, цельного человека, дробит его жизнь, дробит его душу. Он начинает задумываться, почему такое происходит. Начинает с себя. Всегда надо начинать с себя, тогда дой­дешь до общегосударственных, общечеловеческих проблем... Сама фигура, выбранная мной, дала мне возможность поразмышлять о се­годняшнем дне, о нас, и о кривде, и о правде. Не делал я Сошнина ни выпивохой, ни бабником, но ие делал и конфетным. Есть и эгоизм, н чувство усталости, раздражения, даже некоторой жестокости — жес­токость иа жестокость. Но есть и умение сдерживать себя».

Роман «Печальный детектив», каки роман Ч. Айтматова «Плаха» и повесть В. Распутина «Пожар», появившиеся во второй половине 80-х годов, воспринимался в обществе как предвестник грядущих пе­ремен, но чрезмерное сгущение «кривды» все же и тогда отмечалось критиками. Ксожалснию, в новом романе писателя «Прокляты и уби­ты» этот принцип изображения еще более усиливается. По замыслу автора именно в этом романе должна быть представлена истинная правда о войне, которая иа практике оказалась односторонней. Мно­гое здесь спорно: н сгущенно негативные картины войны, и злой анти­советизм, и усиление физиологического изображения, и бранная лек­сика, хотя в целом изобразительная сила астафьевского слова не ис­сякла.

365

Роман «Прокляты и убиты» был задуман в трех книгах, в свое вре-1 мя опубликованы две, предполагалось, что в третьей будет рассказано' о сегодняшнем дие фронтовиков, но в последнее время писатель все * чаще говорил о том, что силы на исходе и третья книга так и не была написана.

Первая книга романа «Чертова яма» (1992) — это метафориче­ское обозначение казармы, а точнее, полутемных землянок, срублен­ных из неокоренных сосновых бревен, где в течение двух месяцев оби­тает карантин: «В карантинных землянках многолюдствие и теснота, драки, пьянки, воровство, карты, вонь, вши». Один из новобранцев, увидев все это, приходит к грустному выводу: «И здесь бардак!»

Время действия романа — поздняя осень 1942 г., место дейст­вия — казармы в военном городке под Бердском, в Сибири, где при­зывники двадцать четвертого года рождения (ровесники В.Астафьева) должны пройти боевую и политическую подготовку н отправиться на фронт. Но это намерения, а реальность совсем другая: «Не выдали служивым ни постелей, ни пожиток, ни наглядных пособий, нн ору­жия, ни патронов, зато нравоучений и матюков не жалели...» В двад­цать первом стрелковом полку много больных, драки, истязания и даже безнаказанное убийство красноармейца Попцова, совершенное ротным командиром Пшенным, и ответное нападение взбунтовавше­гося взвода, чуть было не поднявшего на штыки виновника-офицера. Вершина ужасов —• грозиый приказ № 227 и начавшиеся показа­тельные расстрелы солдат, невинных братьев Снегиревых.

В. Астафьев не ищет (во всяком случае в первой книге) истоков н мотивов будущей победы, а погружает своих героев в военный быт — писатель вправе выбрать свой, наиболее адекватный его за­мыслу, творческой индивидуальности ракурс изображения. Он стре­мится показать то, что еще не было объектом внимания «военной» прозы — страшную изианку армейской жизни, ее «тягучий, измор- ный ход», когда за неполных два месяца призывники превращались в доходяг, согбенных старичков с потухшими глазами, равнодушных ко всему, кроме спанья и еды.

Главный пафос первой книги — обличительный, здесь писатель выступает продолжателем традиций А.И. Солженицына («Архипелаг ГУЛАГ»). Астафьев не жалеет сатирических красок для изображения политработников армии, с сарказмом повествует об активистах 20—30-х годов. Автор высмеивает показательный суд над отпетым человеком, картежником, пронырой Зсленцовым, едва не убившим добрейшего капитана Дубельта. Но сатирическое острие направлено не на Зеленцова, а на судей, членов военного трибунала, в разоблаче­нии которых автор использует значащую деталь. На сцене зала, где 366

разыгрывается судебное действо и восседают двое солидных мужчин с малиновыми петлицами,— барельеф («упряжка с вождями мирового пролетариата»). Когда на суде разразился скандал (Зеленцов требо­вал отправить иа фронт этих жирных судей и его поддержали красно­армейцы, согнанные на показательный процесс), «полковник вместе с судебной обслугой поскорее ретировался за сцену, скрылся за уп­ряжку нз четырех вождей».

Во второй книге романа под названием «Плацдарм» (1994) обли­чительный тон так же силен. Здесь описывается сражение за один из двадцати семи плацдармов на правом берегу при форсировании Вели­кой реки (Днепра) осенью 1943 г. По убеждению писателя, это та же чертова яма, только вынесенная на линию фронта. Боеприпасов нет! Продуктов нет! То же равнодушное отношение к солдату, издеватель­ства отцов-командиров, предпочитающих «руководить» операцией с безопасного левого берега реки. Во второй книге достается не только политотдельцам, но и Александру Васильевичу Суворову, который «истаскал по Европе, извел тучи русских мужиков, в Альпах их моро­зил, в чужих реках топил — и герой на все времена».

Пафос авторской публицистики в романе порою трудно сочетаем, противоречив, когда отстраненно-ироничное описание советской ар­мии в целом («... начав ретиво наступать, еще ретивей драпали добле­стные войска») соседствует рядом с проникновенно написанным вы­разительным словом в защиту солдата: «...От самого Кремля, от гит­леровской военной конторы до грязного окопа, к самому малому чину, к исполнителю царской или маршальской воли тянется нить, по кото­рой следует приказ идти человеку на смерть. А солдатик, пусть ои и распоследняя тварь, тоже жить хочет, один он и на миру и на ветру, и почему именно он, горемыка, в глаза не видевший ни царя, ни вождя, ни маршала, должен лишаться единственной своей ценности — жиз­ни? И малая частица мира сего, зовущаяся солдатом, должна противо­стоять двум страшным силам, и тем, что впереди, и тем, что сзади, сол­датик устоять должен, исхитриться уцелеть в огне-полыме...»

Правда войны — проблема наиважнейшая для каждого писате- ля-фроитовика. В. Астафьев в разные годы по-разному оценивал то, что и как писалось о войне. В начале 70-х ему казалось, что слишком много создано хороших книг о войне, в 1988 г. он говорил обратное: к... о том, что было написано о войне, я как солдат могу сказать — к такой войне я никакого отношения на имел. Я был иадругой войне».

Автор поставил перед собой, можно сказать, амбициозную цель рассказать о своей войне, отталкиваясь от мысли, что «ничего гряз­ней, кровавей, жестче, натуралистичней прошедшей войны на свете не было». Действительно, до Астафьева никто не писал так обнажен­

367

но о войне с точки зрения солдата. Но солдат, как убедительно показа­но в «Пастухе и пастушке», многолик, и соответственно разной быва­ет солдатская правда, как и оценки романа в критике. Многие не при­емлют астафьевскую правду о войне. Таково, к примеру, одао из мне­ний:

«Астафьев, участник жесточайших боев за Днепр, умалчивал о своем фронтовом опыте без малого полвека (дело, очевцдио, в качест­ве этого опыта), чтобы на склоне лет задумать и осуществить нечто беспрецедентное: антисоветский военный роман»¹. А вот другое, го­раздо более резкое негативное суждение:

«Роман Виктора Астафьева «Прокляты н убиты» напнсан с точки зрения людей и о людях, еще детьми в каком-нибудь приюте отрицаю­щими всякую идеологию, кроме одной — идеологии выживания... Онн изначально не понимают, зачем они на войне, и кого они должны защищать... Они «отлынивают» от учений, от стрельбы, от боя... При этом всех других и всю страну они же смело обвиняют в разгильдяйст­ве, в отсутствии порядка, в плохом снабжении и так далее. Все герои его романа на войне — страдальцы, которые страдают от войны... Все-таки не страдание привело к Победе, а иные духовные ценности. Всо-таки не страдальцы наши фронтовики, а герои...»"¹

Вместе с тем дело не ограничивалось, подобными крайними выска­зываниями. Так, в частности, Л. Аннинский отмечал еще в начале 90-х годов: «Как вышел Астафьев из низовой окопной войны, так и остался на всю жизнь защитником прямой солдатской правды, с нею и в лите­ратуру вошел: ни генералов, ни маршалов не боялся»³.

Выслушав многочисленных оппонентов романа н взыскательных друзей, Астафьев более объективно стал оценивать свой роман: «А что касается правды о воине, то я не зря ведь везде говорил и говорю, писал и пишу — это «моя правда, моя и ничья больше». Она может не совпадать с иной правдой, в том числе и солдатской. Я воевал с вес­ны 1943 г. и на фронте был очень мало, больше валялся в госпиталях и не испытал того, что испытали солдаты войны, мыкавшиеся на фронте с 1941 года... Но и тут не может быть одной и той же правды, ибо па­мять и восприятие жизни, значит, и войны — у людей очень разные».

Вызывала много вопросов и жанровая форма романа «Прокляты и убиты». Это не роман в классическом его понимании, поскольку пи­

¹ Сердюченко В. Заметки провинциального читателя//Невз. 1997. № 1.

² Бондаренко В. Порча//Завтра. 1995. № 31

³Аннинский Л. За что прокляты? //Литературная газета. 3 марта 1993 г.

368

сательское внимание не сосредоточено иа «судьбе отдельной лично­сти в процессе ее становления и развития, развернутом в художест­венном пространстве и времени, достаточном для передачи «органи­зации личности». Правда, жанровое многообразие сегодняшнего ро­мана давно не укладывается в эту классическую формулу. И у самобытного писателя В. Астафьева было право на поиски своей, наиболее отвечающей его индивидуальности формы. В «Печальном детективе», в двух книгах романа «Прокляты и убиты» контуры ее обозначились: многогеройность, изображение человека в контексте натуралистически увиденного или криминального быта, в значитель­ной степени одностороннее, критическое воссоздание действительно­сти, сатирический элемент, повышенная публицистичность — осо­бый акцент на авторском слове, очерковость и т.д

Астафьевский роман находился в стадии становления и потому был• отмечен существенными недочетами. В частности, в романе :<Прокляты и убиты» не была найдена допустимая мера публицистич­ности. Поэтому в нем местами разрушается романная форма и повест­вование провисает между романом н очерком нравов. Становление астафьевского романа происходило в период резкого изменения не только политических, но и художественно-эстетических воззрений писателя, что привело к чрезмерной политизации романа, деформи­рующей его структуру. Не сложился полностью и новый астафьевский стиль, язык произведений, хотя писатель, как и ранее, был чуток к слову своих героев, диалоги его выразительны и жизненны. Однако вызывало сомнение использование писателем слоя табуированной лексики. Строки романа, написанные «крепким мужским языком», достаточно убедительны, в тексте слово употребляется к месту, толь­ко не был лиущемлен при этом читатель в смысле нравственном?

Виктор Астафьев и сам ощущал некоторую необычность и неза­вершенность своей романной формы: «Вот пишу я роман и вижу, что это вовсе и не роман, а рассказ агромадных размеров или все та же любимая мною повесть, состоящая из отдельных кусков и рассказов. Лоскутное одеяло — оно тоже одеяло, теплое и даже красивое, под ним можно спать. И все же шились лоскутные одеяла по нужде, из-за нехватки «сырья», но старанья, раденья, усилий, уменья, труда лос­кутное одеяло требовало от творца куда больше, чем одеяло из цель­ного лоскута иль куска мануфактуры, чаще всего сатина или ситца... Снова с нуля, снова преодоление себя, своей неполноценности, соз­нания, что не дошел и не дорос до построения такой сложнейшей, мно­гоэтажной конструкции, как роман».

Думается, итоговый разговор о жанровой форме астафьевского романа еще впереди. Как всякий крупный писатель, а имя Астафьева

по праву стоит в ряпу лучших писателей второй половины XX столе*! тня,— он сделал многое в деле художественного познания русского { крестьянина, русской природы, русского менталитета. И особенно ве- лнка его роль в обогащении литературного языка, не бранной лексцг кой, разумеется, а прежде всего за счет впитанных им с детства неис­черпаемых источников вечио обновляющейся стихии народной речи, живого и меткого разговорного слова.

Александр Исаевич Солженицын (род. в 1918 г.)

Александр Солженицын — ярчайшая фигура в истории русской литературы второй половины XX в. — личность энциклопедическая, вмещающая в себя дарования писателя, политика, историка, филосо­фа, профессионального математика. Он из тех редких людей, кото­рые, вступив в единоборство с властью, дожили до победы, не многим | в истории это удавалось. Но победа оказалась обманчивой, рухнуло , государство, и как справедливо напоминает В. Распутин в статье «Жить по правде», написанной по случаю 80-летия писателя, «боясь . именно такого исхода в будущем, Солженицын не однажды предупре­ждал: «... но вдруг отвались завтра партийная бюрократия... н разгро- хают наши остатки еще в одном Феврале, в еще одном развале» (Наши плюралисты, 1982)». «Все это было и предвидено Солжени­цыным, и сказано,— продолжает Распутин,— но буитарь, жаждав­ший окончательной победы над старым противником, говорил в нем сильнее и заглушил голос провидца.— «Красное колесо», прокатив- ^! шееся от начала идо конца века, лопнуло... но если бы красным был в ием только обод, который можно срочно и безболезненно заменить и двигаться дальше!.. Нет, обод Сросся и с осью, и со ступицей, т.е. со всем отечественным ходом, с национальным телом — и рвать-то с бе­шенством и яростью принялись его, тело... идо сих пор рвут, густо вы­мазанные кровью» (День литературы. 1988. № 12).

Возвратившийся в 1994 г. в Россию, Солженицын в это трудное время с Родиной и своим народом, и последние его книги говорят о том, что он несмотря на юбилейный возраст, находится в расцвете творческих енл, работает много и плодотворно: только за последние годы им написаны крохотки и двухчастные рассказы, публицистиче­ская книга «Россия в обвале», историческое исследование «Двести лет вместе»( 1795—1995), очерки изгнания «Угодило зернышко про­меж двух жерновов». Этому содержательному и жанровому многооб­разию может позавидовать любой молодой писатель.

370

А.Солженицын с интересом работает с жанром, он любит разно­образие художественных форм и сам дает им обозначения: двучастные рассказы, очерки изгнания, очерки литературной жизни, повествова­нье в отмеренных сроках, опыт художественного исследования... «В круге первом» — просто роман, но в художественном мире писателя единственный. Создавал он его 13 лет (1955—1968), подготовил семь редакций, приноравливаясь к требованиям журналов, чтобы опубли­ковать, но не получилось. Канонический вариант романа был восста­новлен в 1968 г., опубликован в России в 1990. В основе сюжета ле­жит реальное историческое событие, с него собственно и начинается роман: ответственный служащий министерства иностранных дел, под­полковник дипломатической службы Иннокентий Володин звонит в американское посольство и сообщает, что на днях в Нью-Йорке в ма­газине радиодеталей советский агент Коваль узнает важные техноло­гические детали производства атомной бомбы. Посольство не воспри­нимает всерьез Э7у информацию, и секрет атомной бомбы был пере­дан; а в шарашке, где отбывал срок Солженицын, расшифровыва­лась, идентифицировалась запись разговора Володина, выполненная спецслужбами.

В начале 90-х, в атмосфере гласности в средствах массовой ин­формации развернулась дискуссия о том, была ли первая советская атомная бомба, взорванная в 1949 г., копией американской, добытой разведкой, или результатом собственных технологических решений. Высказывались разные мнения, состоялссьдаже обсуждение на пре­зидиуме Российской академии наук. Ю. Смирнов, ведущий научный сотрудник РНЦ «Курчатовский институт», сообщил о том, что легецда о первой взорванной атомной бомбе в СССР, как результате деятель­ности разведки, насаждалась в Америке в 50-х годах, но когда появи­лись совместные публикации Ю. Смирнова и Ю.Б. Харитона в «Из­вестиях» и в журнале «Наука и жизнь», на Западе произошла полная переоценка их точки зрения: «Если там цивилизованно поняли, разо­брались, что к чему, то в нашей стране мы сейчас имеем проявление нецивилизованного подхода. Я, конечно, говорю о средствах массовой информации. Дело ие в том, что давала и что получила разведка. Я еще раз подчеркиваю, что это не должно быть темой просто заявлений, а это должно быть темой тщательного обсуждения со специалистами, потому что только специалисты, а не представители разведки могут подтвердить, какая информация действительно была важной, какая часть этой важной информации была действительно использована, потому, что не всякая важная информация нужна, некоторая инфор­мация вообще не имела никакого значения или была даже вредной...

371

Действительно, первая атомная бомба, первый взрыв в Совет­ском Союзе в 1949 г., как бы ни старались смягчить или не смяг­чить,— это была копия американской бомбы. Но к 1949 г. собствен­ная наработка и разработка была такова, что были вндиы совершенно ясно более конструктивные и далеко идущие- решения в создании атомной конструкции. Однако совершенно сознательно, чтобы не рисковать, чтобы продемонстрировать как можно быстрее, что ору­жие у нас появилось, было принято именно это решение, исходя из од­ного элементарного факта,— что американское изделие сработало и риск несрабатывания при первом взрыве становится минимальным.

Наша конструкция была позднее испытана успешно. Она была практически в 2 раза легче американской, в 2 раза мощнее американ­ской, по габаритам в полтора раза меньше американской.

Я с полной ответственностью могу сказать, что водородная бомба | была сделана впервые в Советском Союзе, и испытание 12 августа ( 1953 г. было беспрецедентным, хотя к этому моменту американцы произвели первый термоядерный эксперимент. Но, увы, они взорвали I не бомбу. Это было громоздкое наземное сооружение»¹.

Вопрос об атомной бомбе — непростой, но та сумма фактов, ко­торая приводится Солженицыным в романе «В круге первом», имела место в реальной жизни, и это весьма важно, так как дотошное следо­вание действительности — существенный принцип в художествен­ном мире Солженицына.

Как свидетельствует П. Паламарчук, автор первой в России книги о писателе «Александр Солженицын: путеводитель» (М., 1991), зда­ние, в котором происходит действие романа, сохранилось до наших дней — это дом бывшего Алексацдро-Мариинского приюта для бед­ных сирот-мальчиков духовного звания, находившийся в подмосков­ной деревеньке Марфино близ Останкинского дворца — «Музея творчества крепостных». Нынешний его адрес — ул. Комарова, 2.

Многозначный, символический смысл названия «В круге первом» дважды разъясняется в тексте романа. Дипломат Володин растолко­вывает Кларе: «Вот вцдишь — круг? Это — отечество. Это — пер­вый круг. А вот — вто’рой.— Он захватил шире. — Это — челове­чество. И кажется, что первый входит во второй? Ннч-чего подобного! Тут заборы предрассудков. Тут даже — колючая проволока с пулеме­тами. Тут ни телом, ни сердцем почти нельзя прорваться. И выходит, что никакого человечества нет. А только отечества, отечества, и раз-

¹ Смирнов Ю. Выступление. Фрагменты обсуждения на президиуме Российской академии наук. Литературная газета. 1994. 27 июля. С. 13.

372

нысу всех...» Лев Рубии говорит вновь прибывшему в шарашку зэку: «Нет, уважаемый, вы по-прежнему в аду, но поднялись в его лучший высший круг — в первый. Вы спрашиваете, что такое шарашка? Шарашку придумал, если хотите, Данте. Он разрывался — куда ему поместить античных мудрецов? Долг христианина повелевал ему ки­нуть этих язычников в ад. Но совесть возрожденца не могла прими­риться, чтобы светлоумнейших мужей смешать с прочими грешника­ми и обречь телесным пыткам. И Данте придумал для них в аду особое место».

Итак, действие происходит в лагере особого назначения, прозван­ном шарашкой, где собран интеллектуальный цвет страны — мате­матики, физики, химики, инженеры-радисты, инженеры по телефо­нии, конструкторы, художники, переводчики и даже филологи для ре­шения важных государственных задач.

Действие в «Круге первом» происходит в конце 1949 г. и длится в течение неполных трех суток, «от вечера субботы до дня вторника». Прием чрезвычайно плотного сжатия действия станет излюбленным в творчестве писателя. Но временное уплотнение не сказывается на объеме текста и системе персонажей, отличающейся широтой и все- охватностью. При этом многочисленные эпизодические образы зэков, надзирателей, государственных деятелей, чиновников разных рангов Государственного управления лагерей выписаны со всей тщательно­стью. Особенно писателю удаются образы заключенных с ярко выра­женными личными качествами (Александр Бобынин, Илья Хоробров, Валентин Прянчнков, крестьянин Спирцдон Егоров и др.). Сталин, хотя и эпизодический герой в романе, тем не менее основные его чер­ты реконструированы убедительно, например, его отношение к рели­гии: «На всякий случай Сталин против Бога никогда не высказывался, довольно было ораторов без него...

Того церковного инспектора, Абакадзе, который выгнал Джуга­швили из семинарии, Сталин трогать не велел. Пусть доживает.

И когда третьего июля пересохло горло, а на глаза вышли сле­зы — не страха, а жалости к себе — не случайно с его губ сорвалось «братья и сестры». Нн Ленин, ни кто другой и нарочно б такие приду­мали обмолвиться.

Его же губы сказали то, к чему привыкли в юности.

Никто не видел, не знает, никому не говорил: в те дни он в своей комнате запирался и молился, по-настоящему молился, только в пус­той угол, на коленях стоял, молился. Тяжелей тех месяцев во всей его жизни не было.

В те д ни он дал Богу обет: что если опасность пройдет и он сохра­нится на своем посту, он восстановит в России церковь, и служения,

373

и гнать не даст и сажать не даст. (Этого и раньше не следовало допус­кать, это при Ленине завели.) И когда точно опасность прошла, Ста­линград прошел — Сталин все сделал по обету.

Если Бог есть — он один знает.

Только вряд ли он все-таки есть. Потому что слишком уж тогда благодушный, ленивый какой-то. Такую власть иметь — и все тер­петь? И ни разу в земные дела не вмешиваться — ну как это возмож­но?»

Писатель предлагает свой взгляд на престарелого вождя и его ми­нистра Абакумова. Образ Сталина, впервые в русской литературе реалистически изображенный, воссоздается посредством авторского описания, которое незаметно перетекает во внутренний монолог прием, который берет на вооружение последующая литература, на­пример, А. Рыбаков в «Детях Арбата». Можно найти в литературе и другие переклички с романом Солженицына. Секретарь Сталина По­скребышев обращается к Вождю: «Ёсь Сарионович!» Что-то подоб­ное возникает у Г. Владимова: «Гер Константинович!» — называет Г. Жукова Хрущев в романе «Генерал и его армия», в котором также повторяется натуралистическая сцена осмотра заключенного, приве­зенного на Лубянку (Глава 92, «В круге первом»).

Автор описывает жизнь «привилегированного» лагеря, своеоб­разного подневольного форпоста научного и технического прогресса, где лучшие люди, как и на воле, отстаивая свои принципы, избегают участвовать в изобретениях, направленных против человека. Заклю­ченный Герасимович отказывается изобретать микрофотоаппарат для тайного фотографирования: «Я ' ~ не ловец человеков! Довольно, что нас посадили...» Глеб Нержин не соглашается участвовать в расшиф­ровке записи разговора дипломата Володина с американским посоль­ством, выполненной разведкой. Но лагерь оказывается и ценром сво­бодной, не угнетенной сверху философской мысли, носителями кото­рой являются главные герои романа: Глеб Нержин, Лев Рубин и Дмитрий Сологдин. При этом Рубин и Сологдин — люди сформиро­вавшихся убеждений, а Глеб Нержин находится в состоянии поиска истины. У героев есть реальные прототипы — друзья Солженицына, со-сидельники по Марфинской шарашке. Глеб Нержин — автобио­графический герой, в нем много от самого Солженицына. За Львом Рубиным стоит Л.З. Копелев (умер в июне 1997 г.), проживавший в эмиграции, во Франции, автор мемуаров «Утоли моя печали» (М., 1991), названных по имени домовой церкви Марфинского приюта, где находилась общая спальня друзей. В Сологдине угадывается инженер ДМ. Панин (умер во Франции в 1987 г.),также написавший свои ме- 374

муары под знаковым названием «Записки Сологодина» (русский вари­ант— «Лубянка — Экибастуз: лагерные записки». М., 1990).

Лев Рубин — филолог-гермаиист, влюбленный в европейскую культуру, прочитавший массу книг, но «жадность все их прочесть ни­когда не давала Рубину возможности написать ни одной своей». Ои человек живой и контактный, некоторые поэтому считали его стука­чом, однако все восторгались его затейством. Басней Крылова «Воро­на и лисица», которую Рубин уснастил блатным жаргоном, зачиты­вался весь лагерь. А сочиненное экспромтом и разыгранное перед массой зэков Заседание военного трибунала шарашки Марфнио по делу Ольговича Игоря Святославовича (глава 54) являлось злой сати­рой на неправедный советский суд, о чем стукачи тут же доложили на­чальству.

Бывший коммунист Лев Рубин коммунистом в душе н остался не­смотря на заключение. Когда его стали агитировать в осведомители, категорически отказался: «Так вот я свою преданность советской вла­сти уже кровью доказал, а чернилами доказывать не нуждаюсь!» Он осуждает поступок дипломата, звонившего в Американское посольст­во и хотевшего предупредить о передаче секрета атомной бомбы Со­ветскому Союзу, поэтому и соглашается расшифровать записанную разведкой магнитофонную ленту этого разговора, чтобы установить личность предателя. По его мнению, «этот подлый московский стиля­га, карьерист, стал на пути социализма». И в своем споре по поводу атомной бомбы у него более веские доказательства, нежели у Нержи- на, ведь американцы уже сбросили бомбу на Хиросиму:«— Ты согла­сен получить Хиросиму? На русской земле?» А Нержинуверен, «бом­бу надо морально изолировать, а не воровать», что Рубин справедливо считает идеализмом.

Дмитрий Сологднн сидит в лагере 12 лет из-за второго лагерного срока. Своего единственного сына он никогда не видел: ребенок ро­дился после его ареста. Талантливый инженер, знающий много наук, Сологдин имеет и «обширный взгляд на общественную жизнь». Он яростный противник революции. «Да разве у вас — революция? У вас — одао злодейство, кровь с топора! Кто бы взялся составить только список убитых и расстрелянных? Мир бы ужаснулся!» — го­ворит он Рубину. Столь же резко Сологднн оценивает «обезбожив- ший» народ.

Он ставит перед собой жесткую цель: «Или изобретение и досроч­на, или — не жить никогда». И похоже, что этой цели достигнет, так' как способен найти гениальное инженерное решение и этим подчи­нить администрацию лагеря своим интересам.

375

Глеб Нержин — математик, но у него есть тайная страсть — он пишет книгу о революции, новом смутном времени. Отсюда, видимо, его дружба с бывшим крестьянином, дворником лагеря Спиридоном Егоровым, человеком нелегкой судьбы: в год революции ему было 17, побывал у белых и красных, женился («Марфа Устиновна была глав­ное счастье и главный успех его жизни»), стал с помощью жены ин- тенсившиком, крепким хозяином, но неожиданный пожар унес нажи­тое, поэтому не попал под раскулачивание; в годы войны был партиза­ном, но этому не верили, пришлось отступать с семьей в Германию, потом лагерь на родине. Рубин и Сологдин дружбу Нержина со Спи­ридоном называют хождением в народ, поиском великой сермяжной правды, которой были заняты многие русские писатели. Рубин и Со­логдин в отличие от Нержина уверены, что сами обладают Абсолют­ной прозрачной истиной и в опыте русского мужика не нуждаются. А Нержнн учитывает трагический опыт крестьянства, более того, именно это, как явствует из итогового разговора Нержина со Спири­доном (глава 68), подталкивает Глеба к антисталинизму и антикомму­низму.

Три сознания, три представления о жизни — гуманный демокра­тический социализм Льва Рубина; взгляды рафинированной техно­элиты, подчеркивающей свою русскость и рассчитывающей только на себя, на свой ум (Сологдин); и постепенный переход от коммунизма к яростному антикоммунизму (Нержин) существуют в романе на рав­ных.

Первый роман писателя «В круге первом» занимает особое место в его художественном мире: в нем как в эмбрионе сосредоточены мно­гие ростки его творчества.

Перечитывая роман заново и натыкаясь на решительное утвер­ждение Нержина о том, что «для спасения России давно надо освобо­дить все колонии» и «усилие нашего народа направить только на внут­реннее развитие», можно вспомнить «посильные соображения» пи­сателя «Как нам обустроить Россию», опубликованные в 1990 г., в которых изложены взгляды писателя на пути политического и эконо­мического развития России. Далее в речи Сологднна, стремящегося говорить на «Языке Предельной Ясности», не употребляя птичьих, то есть иностранных слов (исчислитель — вместо математик, оша- рии — сферы и т.д.) ввдится будущий автор «Русского словаря язы­кового расширения».

Впрочем, и сам текст романа показывает, в каких направлениях работает писатель над словом: овершья лип, с легкодумной ленинской руки, невзмученная глубина глаз, сплотка, имениннище, они уже об- стывали. Писатель не стремится обогащать свой язык за счет диалек- 376

та, основной упор он делает на словотворчество по законам, одному ему ведомым, которое пока не вызывает единодушного одобрения.

Вторая половина 50-х — начало 60-х годов — активное творче­ское время в биографии Солженицына: почти одновременно задуманы и создаются роман «В круге первом», повесть «Раковый корпус», «Архипелаг ГУЛАГ», рассказы, «Красное колесо», то есть все основ­ные произведения.

По словам автора, повесть «Раковый корпус» задумана в 1955 г., в день выписки Солженицына из раковой клиники, но по объектив­ным причинам была завершена в 1966 г.

Тема повести заявлена в названии; действие происходит в больни­це, раковом корпусе под номером тринадцать; персонажей здесь мно­го, но в центре повествования герои-антипода: Олег Филимонович Костоглотов, биографически близкий автору, прошедший войну, ла­геря, сраженный смертельным недугом и чудом оставшийся в живых, и представитель административной номенклатуры Павел Николаевич Русанов, впервые оказавшийся в больнице на общих основаниях, где нет спсцпалат. Их споры и личные трагедии происходят в период отте­пели, которую Костоглотов воспринимает с надеждой, а Руса­нов — как крушение установившегося образа жизни. Политика и со­циальная жизнь героев в этом единственном солженицынском произ­ведении на втором плане, на первом — проблема общечеловече­ская — жизни и смерти. Солженицын всматривается в человека на этой грани, пытаясь понять его суть. Но эта психологическая задача оказалась неадекватной социальному дару писателя.

В каждом своем произведении писатель стремится художественно осмыслить какое-то крупное событие своей жизни, основным из них было личное обретение лагерного опыта, который удалось запечат­леть в прозе благодаря божественному предназначению, как считает сам автор, предопределенному ему свыше через спасение от неизле­чимой болезни: «однако я не умер, при моей безнадежно запущенной злокачественной опухоли это было божье чудо, я никак иначе не пони­мал. Вся возвращенная мне жизнь с тех пор — не моя в полном смыс­ле, она имеет вложенную цель», а именно: рассказать о трагедии ла­герников, не доживших до светлого дня освобождения, «погребенных в лагерных братских могилах». Эту задачу писатель выполнил в книге «Архипелаг ГУЛАГ», которой дал жанровое определение — «опыт художественного исследования», книга опубликована впервые за ру­бежом в 1973; в Россию она возвращалась по требованию писателя первой в журнальном варианте в 1989 г. (Новый мир. № 8— 11). «Ар­хипелаг ГУЛАГ» задумай весной в 1958 г. как обобщающее произве­дение о лагерной жизни, но форма его в сознании писателя оконча­

377

тельно сложилась, когда после напечатания «Одногодня ИванаДени- совича» к нему потекли письма лагерников, из них он отобрал 227 и со многими авторами встречался и беседовал, так что книга явилась обобщением опыта многих людей.

Иностранному читателю писатель так объяснял название своего исследования: «Лагеря рассыпаны по всему Советскому Союзу ма­ленькими островками и побольше. Все это вместе нельзя представить себе иначе, сравнить с чем-то другим, как с архипелагом. Они разо­рваны друг от друга как бы другой средой-волей, то есть не лагерным миром. И вместе с тем эти островки во множестве составляют как бы архипелаг»¹. Отсюда и двойное значение слова ГУЛАГ и двойное на­писание. ГУЛАГ — это обозначение лагерной страны, Архипелага; а ГУЛАГ — Главное управление лагерей МВД.

«Архипелаг ГУЛАГ» — самая откровенная книга писателя, рас­крывшая ранее не известные или мало известные трагические сторо­ны жизни советского общества. Её публикация за рубежом имела ог­ромный резонанс и послужила основанием для высылкн писателя за пределы страны.

Художественное исследование лагерей посвящено лагерникам; для них она своя, настольная книга, и многие из них называют её генн - альной, наряду с «Одним днем Ивана Денисовича». И «свой долг, за­вещанный от Бога...», писатель выполнил сполна.

Художественное исследование, естественно, не предполагает скрупулезной достоверности в деталях. В мемуарной книге очерков литературной жизни «Бодался теленок с дубом», которая является своеобразным ключом ко всему творчеству писателя, он сам призна­ется в этом: «... Аля (Так называет писатель свою вторую жену Ната­лью Дмитриевну — Ает.) настояла сделать и успела провести в уже оконченном «Архипелаге» большую работу по проверке и правке ци­тат, особенно ленинских, которые впопыхах работы брал из разных изданий, а верней — вторично перехватывал из коммунистических книг, сам не имея времени на библиотечную проверку, получался ера­лаш (Подпольный писатель, считал я себя несколько свободным от обычных библиотечных требований,— зря и ошибочно)»². Дело в том, что укоры в неточности у историков были и еще будут, так как многие детали, особенно цифровые данные, и сейчас еще проверить трудно. Но писатель совершил главное, он открыл ГУЛАГ, страну, о

¹ Цит. по кн: Паламарчук П. Александр Солженицын: путеводитель //Русский ру­беж. Специальный выпуск газеты «Литературная Россия». М., 1989. С. 7.

² Солженицын А. Бодался теленокс дубом. //Новый мир. 1991.№12. С. 4.

378

которой большинство советских людей не имело представления, он восстановил честное имя многих безвинно погибших людей, хотя в этой, дорогой для писателя книге, есть и его личное, субъективное, с чем не всякий может согласиться.

А. Солженицын опубликовал свое первое произведение, рассказ «Один день Ивана Денисовича» (1962), когда ему было 44 года, вот почему в романе «В круге первом» уже оказались сформулированны­ми или обозначенными основные направления его творческих иска­ний. Близкий автору Глеб Нержии, центральный герой, пишет книгу о революции, в будущем — главная книга писателя «Красное колесо». Более того, уже тогда была определена композиционная структура, наиболее близкая художественному сознанию писателя, в прошлом, как и Нержин, математика, успевшего закончить в 1941 г., в канун Великой Отечественной войны, физико-математический факультет Ростовского университета. В романе «В круге первом» Дмитрий Со- логдин, узнав, что Нержин ради своей книги о революции готов пере­читать тридцать красных ленинских томов, пытается доказать, что на это не следует тратить уйму времени:

— Будь же достоин своей... исчислительной науки. Прими способ узловых точек. Как исследуется всякое неведомое явление ? Как нащу­пывается всякая не начертанная кривая? Сплошь? Или по особым точкам?

— Уже ясно! — торопил Нержин, он не любил размазыва­ний. — Мы ищем точки разрыва, точки возврата, экстремальные н наконец нолевые. И кривая — вся в наших руках.

Так Солженицын в литературу, а точнее, в структуру «Красного колеса» привносит математический метод исследования. Это нова­торство, но насколько оно плодотворное, уточнит время. Сейчас «Красное колесо» в литературе и обществе получило разные оценки. Одни считают его поражением, другие — воплощением новой худо­жественности. Писатель В.Е. Максимов, основатель зарубежного журнала «Континент», считал «Красное колесо» А Солженицына неудачей сокрушительной, а Петр Паламарчук — гениальной книгой.

Итоговая книга Солженицына «Красное колесо» вынашивалась более половины столетия (1937— 1990). Несмотря на повествование не сплошное, а в отмеренных сроках, получилась огромная книга: в ней более 7000 страниц и около 200 героев. В книге о революции пи­сатель делает вывод: революция как явление привозное, чуждое мен­талитету России, породила еще более жестокое государственное уст­ройство, нежели царизм. Многотомный роман писателя заслуживает обстоятельного анализа литературоведов, имеющих серьезные исто­рические знания.

379

О Солженицыне в литературоведении сложилось представление как о мастере больших прозаических форм; но писатель занимает одно из первых'мест и в истории русской новеллистики второй половины XX в. Начавший сйой путь в литера+уре с публикации рассказов, писа­тель заявил о себе', как о мастере, открывшем новые принципы изо­бражения человека в малом жанре. Так, « Один день Ивана Денисови­ча» для автора — неповесть(впервоначальнойпубликации«Нового мира» стояла в подзаголовке «повесть»), а «рассказ, хотя и большой, нагруженный».

Уже в этом произведении писатель обозначил для себя высокую планку художественности. Как известно, в 1964 г. рассказ выдвигался на Ленинскую премию, которая не была присуждена, чтобы, по остро- умному заключению П. Паламарчу ка, несколько позднее писатель по­лучил другую премию, Нобелевскую. Солженицын поставил перед со­бой задачу «написать весьлагерныймнр одним днем» — таконспер- вых Шагов в литературе обозначил одну из основных особенностей своего творчества — принцип «сплошного густого изложения собы­тий в сжатые отрезки времени», в данном случае — событий быто­вых, каждодневных. Бытовая подробность становится главным сред­ством изображения человека.

Отбор изображаемого происходит на раннем этапе, когда автор опред еляет время действия — зиму 1951 г. и выбирает из многих один день, не летний, а зимний, почти тридцатиградусный, не самый худший и даже в чем-то счастливый для главного героя Ивана Денисовича Шухова, крестьянина, на второй день войны мобилизованного на фронт, но домой после войны не попавшего, так как после побега из плена и возвращения в воинскую часть, он был обвинен в шпионаже н осужден на 10 лет лагерей.

В рассказе отсутствует портрет главного героя. Лишь мельком го­ворится о «зубах, прореженных цингой» да об отросшей бороде и ко всему претерпевшемся лнце. Прием сгущения бытовых подробностей оказался достаточным для объемного изображения героя. Но вырази­тельный портрет играет важную роль в изображении героев второго ряда, таких, как бригадир Андрей Прокофьевич Тюрин или «Завсто- ловой — откормленный гад,голова как тыква,вплечахаршин...».

Известного русской литературе героя, трудолюбивого крестьяни­на, мастера на все руки Солженицын поместил в экстремальные усло­вия Особлагеря, где представлены все слон общества. И выяснилось, что крестьянские сыновья Иван Шухов и бригадир Тюрин оказывают­ся наиболее приспособленными, а бывший на воле начальником Фе- тюков деградировал.

380

Иван Денисович — человек обыкновенный, рядовой, не умею­щий мыслить глобально. Но он муар на уровне бытового сознания, он хорошо разбирается в людях и развивается интеллектуально. Ему ос- талосьв лагере быть два года, нондумаетотом, чем займется дома. Из писем жены и от немногих вольнонаемных, которые попадают в ла­герь, он узнает, что «прямуюдорогу людям загородили, но люди не те­ряются, в обход идут и тем живы». Но похоже, что этот путь не по душе солженицынскому герою, и он выбирает прямой путь: «Руки у Шухова еще добрые, смотают, неуж он себе на воле верной работы ие най­дет?»

Писатель не только открыл читателям неведомый им ранее архи­пелаг ГУЛАГ с его отработанной системой подавления человека, но показал и доказал, что в экстремальной ситуации Особлагеря человек способен выстоять н формироваться как личность. Личная биография Солженицына также подтверждает это.

Иван Денисович Шухов и шсстцдесятилетняя Матрена Васнльев- наГригорьеванзрассказа«Матрениндвор» — характеры народные.

В рассказе «Матренин двор» повествование ведется от лица учи­теля математики Игнатьича, биография которого почти совпадает с пнсательской. Матреиа и учитель — духовно близкие люди, они не требовательны в быту, их общее качество — самоограничение. Иг- натьич не ищет себе в деревне квартиру с богатыми хозяевами, а оста­ется у болеющей Матрены, живущей в запустении, убого, не имея за­работка, пенсии, существующей благодаря огороду. Хозяйка и квар­тирант едят два раза в суткн, как на фронте, «картовь облупленную» и «суп картонный» или кашу ячневую, так как дру1ую крупу в магазин не привозят. «Я мирился с этим, потому что жизнь научила меня не в еде находить смысл повседневного существования»,— говорил Иг- натьич.

Повествователь описывает каждодневные занятия Матрены — то, как она готовит еду, обихаживает огород, свою козу, ходит воро­вать торф иногда и несколько раз в день, так как топить зимой нечем. Читатель узнает об её жизни в молодости, о не сложившейся семей­ной жизни, смерти шестерых детей. Образ Матрены в рассказе проти­вопоставлен фигуре Фаддея, носителя потребительского начала.

Жизнь Матрены полна драматическими событиями, но она не оз­лобилась, не отвернулась от людей и готова прийти иа помощь каждо­му. Она не способна анализировать жизнь так, как это делает Иван Денисович, не может постоять за себя. Она человек, живущий в об­ществе и слитый с ним воедино, жизнь её обрывается трагически. В рассказе Игнатьич дает такую обобщенную характеристику Матрене:

381

«Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый правед­ник, без которого, по пословице, не стоит село.

Ни город.

Ни вся наша земля».

Этот рассказ о добре, которое всегда живет рядом со злом н кото­рое после смерти человека высвечивается еще ярче.

В начале 60-х Солженицын пишет и рассказы-миииатюры, в его терминологии — «крохотки». Кудивлению писателя, оии не вызвали интереса у Твардовского. «Крохотки» он признал «записями в общую тетрадь про запас», их жанр совсем ие почувствовал»,— записал Солженицын в очерках литературной жизни «Бодался теленок с ду­бом», опубликованных в России в 1991 г. Кстати, их естественным продолжением являются очерки изгнания «Угодило зернышко про­меж двух жерновов», рассказывающие о зарубежной жизни семьи Солженицыных. Главы этой мемуарной книги печатались в журнале «Новый мир» (№№9,11 — 1998;№2 — 1999; №>№ 9,12 — 2000; № 6 — 2001).

Тем не менее «Крохотки», которым писатель доверял самые со­кровенные мысли, по свидетельству писателя, распространившись в самиздате, имели большой успех, в том числе и в провинции. И это ес­тественно, так как в «Крохотках» проявился малоизвестный Солже­ницын, более эмоциональный, утонченный, психологически чуткий, увидевший в самом малом красоту мира или его новую чуждую челове­ку суть(«Утенок», «Способ двигаться», «Городиа Неве» идр.)

С 1966 г. А.И. Солженицын не писал рассказов, но, вернувшись на Родину в 1994 г., вновь обратился и к крохоткам, и к новой жанро­вой форме двухчастного рассказа.

Рассказы А. Солженицына второй половины 90-х годов — «Эго», «На краях». «Абрикосовое варенье» и др. Наиболее интересен с точ­ки зрения художественной рассказ «На изломах» (1996), классиче­ский образец нового жанра, найденный писателем и названный «двух­частным» рассказом, в котором предпринята попытка осмыслить со­временность, сопоставив судьбы двух героев своего времени.

Дмитрий Емцов, главный герой первой части,— красный дирек­тор успешного оборонного предприятия, уже четверть века просидев­ший в этом кресле. Работавший «на гребие великого сталинского Разгона», он вовремя внедрил в производство кибернетику и был уве­рен, что заданного разгона хватит еще иа полвека — век. Он «ощу­щал непреклонную свою победность».

Но когда кинулись в великую Реформу, как в прорубь «иабал- мошь» (словарь языкового расширения!), когда была опрокинута 382

партия («Наш Причал. Наша Опора!») и остановлена отгрузка про­дукции из-за недостатка финансов, Емцов поиял, что всему конец. Ои ие едет в Москву молить о госзаказе, решил обрезать сразу, не длить агонию. «Дмитрию Анисимовичу стало ясно как температура Абсо­лютного Ноля, минус 273: электроника наша кончилась. Высокие тех­нологии погибнут безвозвратно, ибо не смогут сохраниться отрасли или заводы по отдельности: всегда до нужного комплекта будет че­го-то не хватать. Система будет деградировать вся целиком, никак иначе. Наша высокая военная техника начнет рушиться — а потом никто ее ие восстановит за десятки лет».

Емцов пытается сохранить хотя бы частично завод, выпускать коммерческую продукцию, завел свой банк. Он «ие только все успел вовремя, ио даже нисколько ие расслабился от излома», говорил: «У меня такая идея, что делать деньги — оказалось интересное занятие. Никак не меньше, чем отбивать пульс ВПК или, скажем, соображать в кибернетике».

Емцов — совершенно новый и более того — чужеродный образ в системе солженицыиских характеров, он встраивается и как бы за­вершает давнюю линию познания творца Административной системы в советской литературе (вспомним Бахирева и Вальгаиа из «Битвы в пути» Г. Николаевой, Александра Оинсимова из «Нового назначе­ния» А. Бека). Опираясь на эту традицию средствами рассказа писа­тель создает выразительный образ красного директора, оказавшегося в новых исторических условиях. На этом фоне блекнет образ банкира Алексея Толковянова, героя второй части двухчастного рассказа, за которым еще нет литературной традиции.

«Ситуация излома эпохи, рассмотренная через призму двух кон­кретных человеческих судеб, предстает в прозе Солженицына гораздо более сложной, чем в его высказываниях»¹,— справедливо отмечает Алла Латынина. Пред нами действительно некий новый азгляд писа­теля на прошлое и настоящее, тем более, что в финале рассказа оба героя приходят на помощь друг другу.

В рассказе звучат оптимистические йоты: «Никакой тупиковости Дмитрий Анисимович не видел: приняли путь — и пойдем, не робей! В стену упремся? — еще иначе повернем».

Последние публикации А Солженицына преподносят читателю сюрприз за сюрпризом. В опубликованном в «Новом мире» (№ 6, 2000) фрагменте «Богатырь» (к 90-летию со дня рождения АТ. Твар­довского), являющегося отрывком из 2-й части очерков изгнания

¹ Латынина А. Красный директор и молодой банкир в условиях дикого рынка // Литературная газета. 1996. 17 июля. С. 4.

383

«Угодило зернышко промеж двух жерновов», относящегося к 1982 г. и публикуемого впервые, дается справедливая уничижительная ха­рактеристика литературной эмиграции, которая схлынув за рубеж и освободившись от ненавистной цензуры, ничего серьезного не созда­ла: ...«эти освобожденные литераторы — одни бросились в непри­стойности, и даже буквально в мат... Другие, еще обильнее,— в рас­пахнутый секс. Третьи — в самовыражение ... какой ничтожный принцип». «Самовыражение не предполагает никакого самоограни­чения, ни в обществе, ни перед Богом. И есть ли еще что «выражать»? Ачетвертым знаком ко всему тому — выкрутасный, взбалмошный да порожний авангардизм, интеллектуализм, модернизм, постмодернизм и как их там еще... А — язык? На котором все это написано языке?.. Языку-то русскому они прежде всего и изменили»... (Достойным особ­няком стоит в эмигрантской литературе конца 70-х Владимир Макси­мов)... Какая у них ответственность перед будущей Россией, перед юношеством! Стыдно за такую «свободную» литературу, невозможно её приставить к русской прежней. Не становая. А больная, мертворо­жденная, она лишена той естественной, как воздух, простоты, без ко­торой не бывает большой литературы... Но вот ужасная мысль: да не модель ли это и будущей «свободной литературы» в метрополии».

В этой эмигрантской атмосфере, вдалн от Родины Солженицын понял, как не хватает всем Твардовского, он различил в нем то, что не могувцдеть ранее: «Я так был распален борьбой с режимом, что терял национальный взгляд и не мог тогда понять, насколько и как далеко Твардовский — и русский, и крестьянский, и враг «модернистских фокусов», которые тогда еще и сами береглись так выскакивать... Он был — богатырь, из тех немногих, кто перенес русское национальное сознание через коммунистическую пустыню» .

Как ввдим, взгляды А.И. Солженицына на русскую литературу с годами углубляются, совершенствуются, при этом писатель не боится пересмотра старых оценок, что лишь подчеркивает силу и самостоя­тельность его личности.

Поэзия середины 1980-х — 1990-х годов

В середине и второй половине 1980-х году в поэзии наметились новые тенденции, связанные с преодолением ею кризисных явлений, состояния «заторможенности», выходом из стадии «затишья». В ней,

¹ Солженицын А. Богатырь. (К 90-летию со дня рождения А.Т. Твардовско- го)//Новый мир. 2000. № 6. С. 130.

384

как во всей литературе тех лет, стали проявляться стремление к худо­жественному освоению жизненной правды, желание активно участво­вать в социальном, духовном, нравственном обновлении общества и человека. Однако преодоление «инерции стиля и мышления» шло достаточно сложным путем.

В условиях новой общественной и литературно-поэтической си­туации, введения в культурный, обиход ранее замалчивавшихся фак­тов и явлении истории литературы особое значение приобретали худо­жественный опыт и традиции, определяющие дальнейшие пути разви­тия поэзии. Событием общественно-литературной жизни переходно­го времени стали публикации из литературного наследия Анны Ахматовой («Реквием»), Александра Твардовского («По праву памя­ти»), Николая Клюева (« По горе л ыцина »), Варлама Шаламова («Из колымских тетрадей»), стихов Ольги Берггольц, Бориса Слуцкого, Ярослава Смелякова, Бориса Чичибабина — людей трудной судьбы, на чью долю выпали жестокие испытания во времена сталинских ре­прессий. В их произведениях раскрылась новая глубина правды о тра­гических страницах в жизни народа, воссозданы сила и величие чело­веческого духа, драматизм переживаний.

Большой общественный интерес вызвали ранее не печатавшиеся у нас произведения поэтов, в разное время оказавшихся в эмиграции, чьи стихи теперь были возвращены в историю отечественной литера­туры (Георгий Иванов, Владислав Ходасевич, Владимир Набоков, НаумКоржавин, Иосиф Бродский и многие другие). Очевидно, все это надо рассматривать как преодоление трагической и неестественной ситуации, сложившейся в сталинско-брежневские времена, когда ре­прессии и гонения на писателей, запреты и умалчивания оборачива­лись сломанными судьбами, а для читателей — ложью о путях рус­ской поэзии XX в.

В середине 1980-х годов поэзия стремилась преодолеть сказав­шуюся на ее состоянии «психологию застоя», ощущение спада и за­торможенности. В ней обозначились новые тенденции и прежде все­го — усиление гражданско-публицистического начала в лирике. Сре­ди публикаций текущей периодики с весны 1985 г. выделялись наибо­лее оперативные жанры стихотворной публицистики — у Е. Евту­шенко, А. Вознесенского, Р. Рождественского, В. Корнилова и других.

Сами названия поэтических подборок в газетах н журналах неред­ко говорили за себя. Например, Андрей Вознесенский под заголовком «Об актуальном» напечатал три стихотворения: призывно-граждан­ственное «Активная совесть», ироническое «Сон» и сатирическое «Именинная анониму». Разоблачительный характер носила инвекти­ва Евгения Евтушенко «Законсервированная культура», стихотворе­

385

ние «Кабычевоневышлисты». Эти публикации, иаравие с многими другими, несли в себе идеи обновления, демократизации, гласности. Вместе с тем, опираясь иа собственный опыт в сфере стихотворной публицистики, известные поэты ие всегда поднимались до уровня сво­их лучших гражданственных произведений 1950-х —1960-хгодов.

Повышение общественной активности поэзии, ее гражданского тонуса отвечало запросам времени, вновь возникшим с началом «пе­рестройки» ожиданиям перемен. Характерны программные строки Владимира Николаевича Корнилова (1928—2002) из его книги, на­званной «оттепельиым» словом «Надежда» (1988): «Словно промы­ли / Время дожди: / Речи прямые / Нынче в чести» («Прямота», 1987). Одиако обращение к поэтической публицистике, киепосредст- вениой «злобе дня» нередко было в ущерб художественному качеству. И далеко не все подобные «отклики» иа происходящие события вызы­вали отзвук в душе читателя. Не случайно вскоре тот же В. Корнилов писал об истинных задачах поэзии в ее соотношении с публицистикой: Отчего отстает поэзия?

От чего отстает она?

Да и что ее бесполезнее В переломные времена?

Публицистика рушит надолбы.

Настилает по топям гать,

А поэзии думать надобно,

Как от вечности не отстать.

(«Два жанра», 1988)

Активная реакция на общественные события, острота постановки социальных и духовных проблем еще не гарантировали глубины их нравственно-гуманистического осмысления и художественно-эстети­ческого воплощения. От первых публицистических откликов — к большей широте и глубине отражения перемен в жизни, в духовном мире современника — таков был путь поэзии, в которой обновлялась и крепла связь времен, продолжались и развивались классический опыт и традиции. Попытки наиболее видных поэтов-«шестидесятни­ков» применить свой опыт стихотворной публицистики 1950-х — 1960-х годов к задачам «перестройки» очень скоро исчерпали себя. И не случайно Е. Евтушенко после ряда газетных публикаций в «Прав­де» и «Депутатских элегий» в «Литературной газете» ушел в интим­ную лирику (сборник «Нет лет: Любовная лирика», 1993), А. Возне­сенский — в опыты визуального искусства (книга «Вцдеомы», 1992), хотя позже он издал сборник «Не отрекусь» (1996) с характерным подзаголовком «Избранная лирика».

386

В лучших стихах конца 1980-х — начала 1990-х годов «шестиде­сятники» смогли, ие отгораживаясь от «злобы дня», вместе с тем и «от вечности не отстать» (В. Корнилов). Свидетельство тому — тра­гический гуманизм раздумий и переживаний о судьбах страны, време­ни, человека в новых книгах Е. Евтушенко, А. Вознесенского, В. Со­колова, в «Последних стихах Роберта Рождественского» (1994) и др. «Мы родились в стране, / которой больше нет...» — с болью и горе­чью за обманутое прошлое констатировал Евтушенко в написанном вскоре после развала Союза ССР стихотворении «Прощание с крас­ным флагом» (1992). «Мы живем, словно в страшном сне, / на второй гражданской войне»,— этими словами начинается его стихотворе­ние, посвященное «Памяти молодого журналиста Димы Холодова...». Поэт задает самому себе и своим современникам трудные и горькие вопросы, обращенные ие только в прошлое, но и в будущее: «Что с Россией нашей будет? / Да и будет ли она?»

В опубликованном Вознесенским «Гадании по книге» (1994), ко­торое может быть воспринято не только как уступка игровому началу в СМИ, искусстве и поэзии, но и как серьезная и успешная попытка проникнуть в суть настоящего, заглянуть в будущее, трагически зву­чит перифраз есенинских строк: «Я последний поэт России. / Не за­тем, что вымер поэт — / все поэты остались в силе. / Просто этой России нет». И в поисках спасения для родины, в истовой вере, что оно придет, что «Россия справится», поэт молится и заклинает, обра­щаясь к самому Богу: «Спаси нас, Господи, от самоварварства, / от самоварварства спаси нас, Господи».

Глубоко осмысляют историческую, нравственную, философскую составляющую современной действительности, трагические события прошлого, вечные, общечеловеческие темы и мотивы во второй поло­вине 1980-х годов. Владимир Соколов, Белла Ахмадулина, Анатолий Жигулии, Владимир Корнилов, Олег Чухонцев, Юрий Кузнецов, Юнна Мориц, Александр Кушнер, Евгений Рейн и др.

Владимир Николаевич Соколов (1928—1997) в это время уг­лубляет и варьирует характерные для него темы родины и любви, мо­тивы природы и истории, времени и вечности, а главное — духовный мир человека. Еще в конце 1970-х годов в стихотворении «Что-ни­будь о России...» (1978) он четко сформулировал свое поэтическое кредо. Подлинное искусство уходит корнями в народную жизнь, в оте­чественную историю. И поэт ошущает себя причастным к судьбам на - рода и родины: «Что-нибудь о России, / Стройках и молотьбе?.. / Все у меня о России, / Даже когда о себе». Природа, история, человек сливаются в его книге «Новые времена» (1986) в едином и психологи­чески тонком ощущении непрерывно обновляющейся жизни:

387

Сумрак зазеленевший,

Лиственный, тополиный.

Душу мою задевший,

Юный такой, старинный.

Стань для одних свиданьем,

А для других — хоть словом,

Промороси о давнем,

Прошелести о новом...

(«Сумрак зазеленевший...»)

Но вслед за этим смутным, предрассветным, так сказать, «природ­ным» временем, в стихи вступает иное время — человеческое, истори­ческое, быть может, своего рода «сумерки свободы», и это сразу раз­двигает масштабы, вызывает обостренное ощущение драматических сдвигов и перемен, что в свою очередь отражается в самом движении стиха, появлении напряженной балладной сжатости и динамизма: Перечитал былину.

Перевернул страницу.

Юный такой, старинный,

Я перешел границу.

И — как в ничейной зоне Времени и пространства —

Ржут предо мною кони Славы и окаянства.

А далее из этого мира человеческих тревог, исторических потрясе­ний мы вновь переносимся в сегодняшнее движущееся мгновение — динамика опять сменяется зыбкими, импрессионистическими впечат­лениями, как будто почти не ощущаемыми, но столь властными и не­одолимыми импульсами, красками, нотами земиой музыки жизни: «Но этот властный топот, / Кажется, в миг единый / Ты заглушаешь, шепот / Лиственный, тополиный». И завершается стихотворение строфой, вбирающей природное и былинно-историческое, давнее, сиюминутное и вечное:

Станем и мы былиной.

Может быть, неотпевшей.

Юный такой, старинный,

Сумрак зазеленевший.

В лирических миниатюрах В. Соколова («Когда случаются в судь­бе...», «Такая свежесть на душе...», «Новь»), в его поэме «Александ­ровский сад» (1984) возросшее чувство истории неотделимо от ощу­щения трепетной новизны окружающего мира. В стихах естественно взаимодействуют элегически-раздумчивое и динамнчески-балладное

начала, в них живут и обновляются традиции поэтической класси­ки — от Фета и Некрасова до Блока и Пастернака.

В начале 1990-х годов трагический гуманизм раздумий о судьбах человека во времени особенно отчетливо приобретает в стихах В. Со­колова черты проникновенного лиризма. Как отмечал сам поэт, «...все это на одной волне лиризма, без разделения “это для себя”, “это для всех” — все для Души ». И еще:« В каждом уловленном часе ил и мгно- вении должна быть частица вечности. Только тогда ты будешь совре­менником и для будущих незнаемых поколений»¹. Именно это мы ви­дим в его поздаей лирике:

Я устал от двадцатого века,

От его окровавленных рек.

И не надо мне прав человека,

Я давно уже не человек.

Я давно уже ангел, наверно.

Потому что, печалью томим.

Не прошу, чтоб меня легковерно От земли, что так выглядит скверно,

Шестикрылый унес серафим.

(«Я устал от двадцатого века1988)

Смотря широко открытыми глазами «на непроглядный ужас жиз­ни» (А. Блок), будучи не в силах сдержать слезы при мысли о родине и ее дальнейшей судьбе, В. Соколов не отделяет себя от всех, сегодняш­него мгновенья — от вечности. Таково скорбное ощущение-пережи­вание, пронизывающее стихотворение, датированное столь важным, знаковым для истории России 1991 годом и вошедшее в книгу его из­бранных произведений серии «Самые мои стихи» (1995).

Мне страшно, что жизнь прожита.

Что смерть — это значит домой,

Что снова трясет нищета На грязных вокзалах сумой.

Что родина — это слеза,

Что мать — это холм без креста.

Что вор, закативши глаза,

Гнусит: мир спасет красота.

А в целом... Да что говорить!

Всего мне страшнее сейчас,

Что я не моту сотворить Из прошлого будущий час.

(«Мне страшно, что жизнь прожита...», 1991)

Горестные, трагические мотивы ие раз возникают и в творчестве Беллы Ахатовны Ахмадулиной (род, в 1937 г.) в 80-х годах. Эхом