I фироде человек, соединенный в труде как единый человек, неустанно идущий вперед и вперед».

Пришвин сбздает свою неповторимую философскую концепцию современника как единого исторического человека. Она отличалась от бытующих в советской прозе 20—30-х годов представлений о но­вом герое, для которого главный смысл существования состоял в от­речении от прошлого и не в единении всех людей, а в постоянной борн­ое с мнимыми и реальными врагами. Пришвин же смотрел через деся- гилетия. Идея необходимости примирения красных и белых, выска- ишная в символической форме (Пришвин рассчитывал опубликовать 1»ман при жизни.¹), зазвучала в полную силу в нашем обществе только и 1990-х годах.

Философская концепция личности в творчестве позднего При­швина по сути остается социальной, и человек в ней стремится к неко- юрому единству людей («великому человеку»), то есть нации, челове­честву.

В романе Бориса Леонидовича Пастернака «Доктор Живаго», свершенном в 1955 г. и опубликованном в СССР лишь в 1988-м(Но- иый мир. №№ I—4), — концепция человека, противоположная иришвинской.

Роман привлекает прежде всего глубокой проработкой психоло- I ни характера главного героя Юрия Андреевича Живаго, носителя идеи самоценности личности. Библейские слова о том, что в царстве Божием нет эллина и иудея, он понимает не только как равенство пе­ред Богом всех народов, но и как то, что в царстве Божием «нет наро­дов, есть личности». Для Живаго мистерия (таинство) личности — самая привлекательная сторона христианства.

Юрий Живаго — «сын застрелившегося сибирского миллионе­ра», который давно оставил семью, пустив по ветру миллионное со­стояние. Из детства герой помнит время, когда многие вещи вокруг носили имя Живаго: «мануфактура Живаго, банк Живаго, дома Жи­ваго...»

Десятилетним мальчиком он осиротел совсем: от чахотки умерла его мать. Заботу о ребенке взял на себя брат покойной, расстрижен­ный по собственному прошению священник Николай Николаевич Ве- денягшн, служивший в одном из тубернских городов Поволжья и став­ший кумиром племянника, властителем его юношеских дум. От него у Живаго не канонический, а личностный взгляд на христианство. Вот как Живаго трактует, например, христианский догмат о воскресении смертных, так привлекающий людей к христианству и облегчающий жизнь на земле: «Воскресение. В той грубейшей форме, как это ут­верждается для утешения слабейших, это чуждо мне. И слова Христа

ЮЗ

о живых и мертвых я понимал всегда по-другому. Где вы разместите эти полчища, набранные тысячелетиями? Для них не хватит вселен­ной, и Богу, добру и смыслу придется убраться из мира. Их задавят в этой жадной живой толчее». По мнению героя, воскресение, бессмер­тие человека, его душа — в памяти оставшихся на земле людей, в их жизни, в том, что вы сделали для них.

Живаго талантлив, не такой как все: в его «душе все было сдвину­то и перепутано, все резко самобытно — взгляды, навыки и предпоч­тения. Он был беспримерно впечатлителен, новизна его восприятий не поддавалась описанию». Как врач он великолепный диагност. По­лучив большой опыт не только в анатомическом театре университета, медицинское отделение которого он закончил, но и в госпиталях пер­вой мировой войны, Живаго становится светилом в своей области. Более того, «все двенадцать лет школы средней и высшей Юра зани­мался древностью и Законом Божьим, преданиями и поэтами, наука­ми о прошлом и о природе, семейиою хроникой родного дома, своею родословною. Сейчас ои ничего не боялся, ни жизни, ни смерти... Он чувствовал себя на равной ноге со вселенною н совсем по-другому вы­стаивал панихиды по Анне Ивановне (мать жены — Авт.), чем в бы - лое время по своей маме. Тогда он забывался от боли, робел и молил­ся. А теперь он слушал заупокойную службу, как сообщение, непо­средственно к нему обращенное и прямо его касающееся. Он вслуши­вался в эти слова и требовал от них смысла, понятно выраженного, как это требуется от всякого дела, и ничего общего с набожностью не было в его чувстве преемственности по отношению к высшим силам землн н неба, которым он поклонялся как великим своим предшест­венникам».

Как ввднм, этот двадцатилетний, через год заканчивающий уни­верситет, вполне сформировавшийся человек с большими амбиция­ми, завышенной самооценкой, не стоящий смиренно перед Богом, а судящий о нем на равных, с позиции ученого-естествоиспытателя, в традициях русской философской мысли XX века. Самомнение в герое прогрессирует, и незадолго до смерти он мысленно обращается к сво­им многолетним, самым близким друзьям с такими словами: «Дорогие друзья, о как безнадежно ординарны Вы и круг, который вы представ­ляете, и блеск и искусство ваших любимых имен и авторитетов. Един­ственное живое и яркое в вас, это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали». Некоторое высокомерное отношение ко всему, что ти­пично, не ярко — одно из свойств личности Живаго, которое ужива­ется в нем с истинным, непоказным демократизмом, что убедительно подтверждает его женитьба на дочери бывшего дворника и рожден­ные в этом браке дети.

104

Год рождения Юрия Живаго — 1891. Умирает он от сердечного приступа в 1929 году, прожив короткую жизнь, полную драматизма и г градаций. В этих временных границах писателю удалось реализовать 1 от творческий план романа, о котором он сообщал в письме 6 апреля 1948 г. МП. Громову, доценту Московского университета»: «Там описывается жизнь одного московского круга (но захватывается так­же и Урал). Первая книга обнимает время от 1903 г. до конца войны 1914 г. Во второй, которую я надеюсь довести до Отечественной вой­ны, примерно так году в 1929-м должен будет умереть главный герой, нрач по профессии, но с очень сильным вторым творческим планом, как у врача А. П. Чехова... Этот герой должен будет представлять нечто среднее между мной, Блоком, Есениным и Маяковским, и когда я те­перь пишу стихи, я их всегда пишу в тетрадь этому человеку, Юрию Живаго» («Литературная газета». 1992. 12 февр.).

Наиболее точную обобщенную характеристику главному герою романа дал Д.С. Лихачев в предисловии к первой публикации романа в России: «Живаго — это личность, как бы созданнаядля того, чтобы воспринимать эпоху, нисколько в нее не вмешиваясь. В романе — ьиавная действующая сила стихия революции. Сам же главный ге­

рой никак не влияет и не пытается влиять на нее...»¹ Правда, дважды жизнь выталкивает его в водоворот исторических событий: один раз — в госпиталь Первой мировой войны, где он был ранен и в конце войны освобожден вчистую; второй раз принудительно — в отряд партизан «Лесные братья», которым нужен был доктор и от которых в конце концов ему удалось сбежать.

Доктор Живаго проходит определенную эволюцию в своем разви- ■ ни под влиянием исторических обстоятельств. Февральская револю­ция застала его на войне, и он не только ее принимает с восторгом («Вы подумайте, какое сейчас время! И мы с вами живем в такие дни! < Свобода! Настоящая!»), но и ощущает неожиданные для человека его I ипа перемены: «В эти дни так тянет жить честно и производительно! Так хочется быть частью общего одушевления!.. Каждый ожил, пере­родился, у всех превращения, перевороты. Можно было бы сказать: с каждым случилось по две революции, одна своя, личная, а другая об­щая!» Но в поезде, который неустанно приближал его кдому, к семье, война, революция, потрясения, обстрелы, сцены смерти — «все это вдруг превратилось в огромное, пустое место, лишенное содержа-

¹ Лихачев Д.С. Размышления над романом Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго» // Новый мир. 1988. № 1 С. 7.

105

ння», а настоящей жизнью был «приезд к родным, возвращение к себе, возобновление существования».

Потянулись трудные, холодные и голодные будни. Но тем не ме- иее, когда из газеты Живаго случайно узнает об «установлении в Рос­сии советской власти и введении в ней диктатуры пролетариата «ве­личие и вековечность минуты» опять потрясают его, и в том, что без страха все доведено до конца, он «почувствовал что-то националь­но-близкое, издавна знакомое». Более того, Живаго остается рабо­тать в своей больнице. А многие врачи, с модной практикой, ушли, «найдя, что служить им невыгодно», но выдавали этот поступок за гражданское несогласие и прн встречах с Живаго высказывали ему презрение, — Юрий Андреевич же не усомнился в своей правоте.

Семья Живаго бедствует. Темная, холодная зима 1918 года, страшная разобщенность между людьми... «Помни, иет нн честных, ни друзей»,— наставляет свою жену доктор. Семья Живаго ищет свои собственные способы спасения и прислушивается к совету свод­ного брата Евграфа Живаго уехать на год-два из большого города, «посидеть на земле». Они отправляются на Урал, в бывшее имение дедушки Варыкино, где находят лишь временное успокоение: «Какое счастье работать на себя и семью с зари до зари, сооружать кров, воз­делывать землю в заботе о пропитании, создавать свой мир..!» У Жи­ваго вновь появляется желание пнсать(до войны он издал книгу, кото­рая была встречена в обществе благожелательно). «Как хотелось бы наряду со службой, сельским трудом и врачебной практикой вынаши­вать что-нибудь остающееся, капитальное, писать какую-нибудь на­учную работу или что-нибудь художественное»,— думает он.

«Доктор Живаго» написан в жанре психологического романа. Главные его герои —■ Живаго, Лара, Тоня — характеры самобыт­ные, всесторонне мотивированные, при создании которых писатель умело использует диалог, авторские характеристики, форму дневника, картины природы, письма, исповедь. Даже неестественная для хри­стианской традиции любовь Живаго к двум женщинам одновременно, как и любовь Лары кдвум мужчинам, воссоздана психологически убе­дительно. Но в целом композиция романа не оставляет ощущения ху­дожественной завершенности. Виною тому в первую очередь таинст­венные персонажи, играющие немалую сюжетную роль, но психоло­гически не прописанные или недостаточно прописанные. Так антипод Живаго — Павел Павлович Антипов-Стрельников, получивший прозвище Расстрельников и призванный в сюжете романа в отличие от Живаго обозначить активный путь в революции, терпит крах и за­вершает свою жизнь самоубийством. Но запутанная мотивировка этого основополагающего поступка, который должен доказать лож- 106

пость избранного пути, чрезмерная демонизация героя, недостаточная обоснованность отношений с женой и отцом в итоге не способствуют решению поставленной художественной задачи.

Другие таинственные персонажи еще меиее органичны в структу­ре психологического романа. Это сводный брат Юрия — Евграф Жи- наго. который непонятным образом в самые трудные минуты жизни приходит на помощь семье Живаго. О нем мы знаем лишь то, что он на десять лет моложе брата и что его мать — сумасбродная княгиня-за- I [юрница Столбунова-Энрици живет на окраине Омска в роскошном особняке на неизвестные средства. В ответ на все расспросы Юрия он улыбается, уклоняясь от ответа. «Удивительное дело, — размышля­ет Живаго. — Это мой сводный брат. Он носит одну со мной фами­лию. А знаю я его, собственно говоря, меньше всех». Не менее таин­ствен и другой добрый гений семьи Живаго Самдевятов Анфим Пет­рович, юрист с двадцатилетней практикой, деловой человек переход­ного времени, сообразительный, оборотистый, щедрый — своеоб­разная скатерть-самобранка. Он с готовностью заявляет: «Полгубер- шш мною кормится». Много таинственного в поступках и биографии адвоката Комаровского, например в его причастности к самоубийству отца Живаго, в самом факте его пересечения с судьбами Лары и Юрия.

На тему «интеллигенция и революция» создано много книг; их ав- юры — известные писатели (А. Толстой, М. Булгаков, К. Федин...). У Пастернакадругое — «индивидуальность и революция». Для писате­ли и его героя «принадлежность к типу есть конец человека, его осуж­дение. Если его не подо что подвесгн, если он не показателен, полови- па требующегося от него — налицо,... крупица бессмертия достигнута им». Женщины Юрия Живаго ценятв нем все особенное. Даже отме­ченные женой Тоней «талант и ум как бы занявшие место начисто от­сутствующей воли»,—‘ также свидетельство его неординарности. Ав­тор стремится выдержать продекларированный личностный принцип изображения и на Стрельникове, который показан «не как революци­онный маниак, душитель», а как индивидуальность, и на Ларе.

Если интеллигенция, судя по прозе, рассказывающей о револю­ции и строительстве нового общества, все же находит точки соприкос­новения с новой жизнью, то в художественном мире Пастернака целая пропасть разделяет индивидуальность и революцию.

Во второй книге романа Лара отмечает, что Живаго меняет свое отношение креволюции: «А вы изменились. Раньше вы судили о рево­люции не так резко». Через год после революции он критикует мар­ксизм за обособленность, отрыв от реальных жизненных факторов, а жизнь после революции для него «нечто беспримерное, фантасмаго­

107

рия, несуразица». «Я был настроен революционно,— говорит он Самдевятову,— а теперь думаю, что насильственностью ничего не возьмешь».

В художественном мире Пастернака, в мире личностей, «людей созидательного склада» разграничительная линия разделения близ­ких и чужих никак не связана с отношением к революции. «Я в детстве видела бедность и труд,— говорит Лара Юрию Живаго,— от этого мое отношение к революции иное, чем у вас. Она ближе мне. В ней для меня много родного». Первая глава в романе, посвященная Ларе, не зря называется «Девочка из другого круга»; в ней говорится о том, что она, дочь покойного ннженера-бельгийца и обрусевшей француженки мадам Гишар, с детства знала, что всего в жизни ей придется доби­ваться своими руками. Но это не мешает Ларе и Юрию быть самыми близкими людьми. Благодетель семьи Живаго Самдевятов — боль­шевик. Любимый дядя Юрия Николай Николаевич Веденяпин также за большевиков и убедительно доказывает свои взгляды в спорах с семьей Живаго: «О чем мы спорим? Подобные истины просто стыдно доказывать. Это азбука. Основная толща народа веками вела немыс­лимое существование... Вы знаете, что частичное под новление старого здесь непригодно, требуется его коренная ломка. Может быть, она по­влечет за собой обвал здания. Ну так что же? Из того, что это страш­но, ведь не следует, что этого не будет?» И сам Юрий Живаго пред­чувствует, что в революции, «море крови подступит к каждому и заль­ет отсиживающихся и окопавшихся», и он не знает, «куда деваться от чувства нависшего несчастья, от сознания своей невластности в буду­щем...»

Раиняя смерть Юрия Живаго в возрасте 38 лет от болезни сердца (склероз сердечных сосудов), предполагаемая смерть Лары в лагерях, самоубийство Стрельникова, а также окантовка романа (в начале и в конце) сценами похорон доказывают тезис о несовместимости лично­сти и революции, ориентированной на легко управляемого массового человека, на срединное типовое поведение людей. В Юрятине Живаго попадает в списки людей, подлежащих аресту. «Есть некоторый ком­мунистический стиль. Мало кто подходит под эту мерку. Но никто так явно не нарушает этой манеры жить и думать, как вы, Юрий Андрее­вич»,— справедливо подмечает адвокат Комаровский, объясняя при­чину предполагаемого ареста. Эта несовместимость с новой жизнью и явилась причиною болезни доктораЖиваго, которую он сам объяснял следующим образом: «Это болезнь новейшего времени. Я думаю, ее причины нравственного порядка. От огромного большинства из нас требуют постоянного, в систему возведенного криводушия. Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно 108

«ому, что чувствуешь... Наша душа занимает место в пространстве... Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно».

В образе Юрия Живаго наконец-то обрела свое художественное «уплощение та часть русской интеллигенции, которая по причине не- • «вместимости с новым обществом оказалась либо в эмиграции, либо ||.ию ушла из жизни.

Говоря о произведениях М. Пришвина и Б. Пастернака, следует подчеркнуть, что их новаторские книги, выполненные на достойном чудожественном уровне, углубляют наши представления о людях, •кивших в эпоху революции и послереволюционного строительства, о литературном процессе начала 1950-х годов. Они свидетельствуют о ьольших внутренних возможностях литературы, свободе истинного художника в творчестве.

В то время, как Пришвин и Пастернак входе своих творческих по­исков нащупали перспективные пути познания человека в литературе, .юеолютное большинство писателей 50—60-х годов работали на «.'швном, актуальном для своего времени направлении, стремясь по­пять и выразить социального человека, того, кому предстояло подни­мать страну из пепла, восстанавливать разрушенное хозяйство после войны. Естественно, что самой притягательной, к тому же поощряе­мой властями темой оказалась тема «человек и труд», где полнее все- 10 проявляется социальная роль. В этом общем деле писатели шли и,иными путями: одни — идеализируя героя, другие — постепенно приближая его к реалиям жизни.

Конечно, идеализация далеко не универсальный принцип художе- «« венного обобщения и не столь часто встречающийся в русской лите­ратуре, тем ие менее пора о произведениях, выстраивающихся в этом ряду («Как закалялась сталь» Н. Островского, «Кавалер Золотой (незды» С. Бабаевского, «Молодая гвардия» А. Фадеева и др.), нау­читься размышлять научно, без наклеивания ярлыков. Роман-дилогия <'. Бабаевского («Кавалер Золотой Звезды», 1947—1948, «Свет над «смлей», 1949—1950) и роман В. Закруткина «Плавучая станица»

(1950) отражали существовавшее в послевоенном обществе чувство освобождения, когда был повержен покоривший Европу враг и когда казалось, что главное и самое трудное сделано и счастье так близко. Романы сыграли положительную роль в воспитании молодых, были «чмечены Сталинскими (Государственными) премиями, имели боль­шой, хотя и кратковременный успех. Сегодня эти романы могут быть интересны историку литературы как факт общественного и литера- «урного сознания своего времени.

Массовым явлением послевоенной литературы о современности 1ал производственный роман, который с первых дней своего сущест­

109

вования подвергся справедливым нареканиям критики за стандарт­ность конфликтов (борьба новаторов с консерваторами), повторяе­мость ситуаций (только о строительстве в стране цельносварной дом­ны написаны несколько романов), схематизм характеров, упрощенное изображение человеческих отношений, засилье производственных сцен, облегченность развязок. Некоторый успех у читателя имели ро­маны «Журбины» (1952) В.Кочетова и «Искатели» (1954) Д. Грани­на. Но в целом процесс постижения деловых отношений людей ока­зался для писателей не только трудным, но порою и драматичным, о чем свидетельствует творческая история несостоявшегося романа «Черная металлургия» Александра Александровича Фадеева (1901 — 1956), автора известных романов «Разгром» (1927) и «Мо­лодая гвардия» (1-я ред. — 1945, Н-я — 1951), генерального секре­таря и председателя правления СП СССР с 1946 по 1953 г. Долж­ность писательского лидера и собственные амбиции подталкивали его к идее архисовременного высокохудожественного романа о рабочем классе, совершившем революцию, но так и ие нашедшем адекватного изображения в литературе. Казалось, у Фадеева для создания романа о металлургах было все: и талант, и учеба в Московской горной акаде­мии (3 курса), и дружба с заместителем председателя Совета Минист­ров СССР И.Ф. Тевосяном, многолетние связи с рабочимн-металлур- гами.

Рассматривая будущий роман как главное дело своей жизни, как «роман о великой переплавке, переделке, перевоспитании самого че­ловека», Фадеев подыскивал соответствующий замыслу грандиозный по своей драматической напряженности конфликт. Таким А.Фадееву показался отказ от доменной выплавки стали, борьба за внедрение но­ваторского электрометаллургического метода выплавки. Суть этого конфликта, по мнению Фадеева, была в том, что вполне профессио­нальные люди, немало сделавшие в металлургии, не могли оценить открытия, ведущего к революции в производстве Но этот глобальный конфликт вскоре рассыпался, так как в жизни правыми оказались не новаторы-революционеры, а «рутинеры», люди хорошо знающие свое дело. Фадеев испытал нравственный шок. До конца своих дней Фадеев искал пути для творческого переосмысления первоначального замысла. Как требовательный и взыскательный художник Фадеев по­нимал, что не поддающаяся многим писателям тема современности, тема рабочего класса требует каких-то новых решений, которые ему так и не удалось найти. Интересно, что писатель А Бек, исследовав­ший тот же жизненный материал, что и Фадеев, также в конце концов отказался от создания романа о рабочем классе. Таким образом, в ис­тории русской литературы XX в. возник парадокс, когда пролетари- И0

.и — движущая сила истории на определенном этапе общественного развития так и не нашел своего отражения в высокохудожественной прозе.

Заметный качественный сдвиг в сторону усиления реалистическо- и> начала, переосмысления конфликтов и характеров происходил в производственном романе тогда, когда в нем делался акцентне на ра­бочем, а на руководителе предприятия или ученом, изобретателе, то есть людях интеллектуального труда, что повышало аналитический уровень прозы. Так бестселлером 1956 г. стал роман Владимира Дмитриевича Дудиицева (1918 — 1998) «Не хлебом единым», опубликованный в журнале «Новый мир». На встрече студентов МГУ •• писателем в Коммунистической аудитории некоторые восторженные молодые почитатели говорили, что настоящий социалистический реа­лизм с Дудинцевым только начинается. Оценки читателей и критиков оказались полярными: от преувеличенных восторгов до неприятия. Роман В. Дудиицева был включен в политическую интригу времени: н<1 него было обращено внимание руководства партии. Писатель И. Кочетов, бывший в то время главным редактором «Литературной шзеты» (1955—1959), роман не принял и в 1958 г. издал полемиче­ски направленный против Дудиицева роман «БратьяЕршовы». В. Ко­четов стал по сути знаменем консервативной критики, а журнал «Ок- гябрь», им возглавляемый в 1961 —1973 годах, — главным обличи- юлем «оттепели», органом «октябристов» (так окрестила «правых» <.кололитературная Москва).

В романе Дуданцева учитель физики Музгинской школы Дмитрий Алексеевич Лопаткин изобрел машину для отливки труб и попытался получить патент на изобретение. Но оказалось, что полгода назад по­добную машину предложила группа ученых и конструкторов во главе с профессором Авдиевым, которой и отдает предпочтение Министерст­во. В основе конфликта — история соперничества между одиноч- кой-изобретателем и монополистом, научным коллективом, послед­них поддерживают боящиеся риска министерские чиновники, в том числе и бывший директор Музгинского комбината Леонид Дроздов, которого выдвинули в Москву на должность начальника управления.

11редложение Дроздов принял, так как по его убеждению, «должность должна быть всегда чуть-чуть не по силам. В таком положении, когда приходится тянуться, человек быстро растет». Дроздов — один из представителей в целой галерее характеров руководителей производ- ггва в прозе 50—60-х годов. Он — человек с достаточно точной са­мооценкой. Вот его автопортрет: «Вот он я... Я вижу в этом человеке очень много недостатков. Пережитков прошлого. Это человек пере­ходного периода. Есть в нем остаток того, что раньше называлось

111

«честолюбие». И я не понимаю, как можно жить без него!.. В комму­низм мне, конечно, нетхода. Я весь оброс. На мне чешуя, ракушки. Но как строитель коммунизма я приемлем, я на высоте».

Лопаткина спасает случай: его машина понадобилась военным, и они ее сделали. Ана машине Авдеева не «пошел» выпуск труб нужно­го веса, от нее пришлось отказаться и пустить в серию изобретение Лопаткина, последний становится начальником конструкторского бюро НИИЦентролкга, ученые мужи которого, авдиевцы, сдаваться не собираются. То есть Дудинцев оставляет конфликт открытым. По словам исследователя советской литературы Ю.Б. Кузьменко, Дуцин- цев «первый нарушил главный канон производственного романа предшествующих лет — безоговорочно благополучное разрешение конфликта».¹ Самое интересное в романе — нетрадиционный сю­жет, острота многочисленных конфликтных ситуаций, уменне челове­ка выстоять в изнурительной борьбе за справедливость. Но в романе журналиста Дудинцева нет главного — умения передать языковую характерность речи персонажей. Роман Дуцинцева остался в литера­туре всего лишь фактом общественной жизни 50-х годов.

Более интересен с художественной точки зрения роман Галины Евгеньевны Николаевой (1911 —1963) «Битва в пути» (1957), в ко­тором писательница пытается переосмыслить природу общественных ‘ конфликтов и рисует жизненно убедительные характеры. ]

В центре повествования столкновение двух равных по человече- ¹ скому потенциалу людей: директора тракторного завода Вальгана и привезенного нм из «глубинки» главного инженера Бахирева, кото- ■ рый как «коряга», «тягачок» по замыслу директора должен был взва- ¹ лить на себя заводскую текучку. «Идей у меня и свою: достаточно. У ; менядефицит не на идеи, а на исполнителей»,— говоритВальгаи.

Оба героя равновелики как личности настолько, что симпатии чи- ■ тателей между ними разделились, хотя писательница отдает явное предпочтение Бахиреву. Конфликт между ними — конфликт тактика и стратега, новый конфликт в жизни и литературе. Бахирев считает, что функция главного инженера завода — «видеть перспективы про­изводства и вести к этим перспективам», а не быть толкачом, беско­нечным латателем дыр. Он, до этого четверть века выпускавший тан­ки, дотошно изучил технологию изготовления тракторов и пришел к выводу, что каждодневно с конвейера завода сползает устаревшее и несовершенное творение. Случилось то, что невозможно было в года войны, когда плохие танки просто обрекали на гибель людей и страну.

¹ Кузьменко Ю. Советская литература вчера, сегодня, завтра. М., 19В1.С. 237.

112

11<> сегодня у завода есть план, который должен быть выполнен любой ценой, а переход производства на новую модель трактора вызовет ос- пиковку конвейера, ударит по карману страну и рабочего. Мысли Ба- чцрева о том, что нужна специализация, что завод не должен делать псе от втулок до дизелей, что «производственные силы страны нахо­дятся накануне колоссального взлета» и что им «тесно, они бьются в

• гарых формах организации», в конце 50-хзвучали как новаторские.

Вальган — Герой Труда, лауреат, орденоносец, блестящий орга­низатор, сумевший в свое время без остановки производства внедрить новую марку трактора, и сегодня прекрасно вщщт недостатки своего предприятия («Думаете, мы все не видим, что такое наш завод? В нем одном отпечатки трех эпох»). По поводу бахиревского плана реконст­рукции завода он говорит: «Читал, как роман! Все это вопрос време­ни, конечно». Вальган понимает, что если ктакой перестройке не под- I отовиться загодя, то «залезешь в такой прорыв, что в годне выкараб­каешься».

Г. Николаева выхватывает из жизни и воссоздает два колоритных характера, но иллюзорна попытка писательницы, заменив Вальгана Вяхиревым, разрешить социально-экономический конфликт, пробле­мы технического прогресса. Более точно найденным выглядит назва­ние романа «Битва в пути», подчеркивающее незавершенность ав­торских обобщений.

Как видим, в производственных романах 50-х годов просматрива­лся постоянный интерес к личности руководителя, который, посте­пенно обогащаясь от произведения к произведению, обретает все бо­лее реальный облик. Это Дроздов из романа Дудиицева «Не хлебом

• диным», Вальган и Бахирев в «Битве в пути» Г. Николаевой, началь­ник стройки Балуев в повести В.Кожевникова «Знакомьтесь, Балу- ••п» (1960), вызвавшей в свое время споры в критике. Здесь имеет место коллективное постижение характера, которое блистательно за­вершается Александром Альфредовичем Беком (1902—1972) в ро­мане «Новое назначение» (1960—1964), опубликованном в России шлько в 1986 г.

Новизна романа А.Бека — в избранном способе обобщения, в намерении «отыскивать характеры в реальной жизни, в реальной ис­тории и впечатляться ими», а творческие трудности преодолевать только изучением людей. Словом «изучение» и начинает свой роман писатель-документалист: «Изучая жизнь Александра Леонтьевича < )нисимова, беседуя с людьми, более или менее близко его знавшими, я установил, что первая неясная весть о его смещении пронеслась еще летом 1956 года».

из

Основное действие романа начинается осенью 1956-го и длится около года, заканчиваясь осенью 1957. Но временные рамки раздви­нуты за счет глав-ретроспекций, возвращающих героя в прошлое, в котором обозначены отдельные принципиальные рубежи: 1938 год, 1941-й, 1953-й...

Главный герой романа Александр Онисимов, председатель вы­мышленного автором государственного комитета по делам металлур­гии и топлива Совета Министров СССР, смещен с занимаемой долж­ности и отправлен послом в северную страну; это случилось при Хру­щеве, так как герой не поддержал идею упразднения министерств и за­мены их совнархозами. Одним словом, А.Бек берется за исследование характера руководителя высокого ранга, который жил и формировал­ся в драматичное сталинское время. Удачно найденный характер и мало изученные в литературе обстоятельства сразу ставят роман А Бека в особое положение в ряду производственной прозы.

«Перед нами встает удивительный по цельности образ руководи­теля Административной Системы. Ведь и Орджоникидзе, и Тевосян, и сам Онисимов не продукты этой Системы. Они пришли в нее со сторо­ны — из подполья, из гражданской войны. Они принесли в Систему свою веру в партию, свою дисциплинированность и беззаветную пре­данность делу»¹, — отмечал Гавриил Попов, после рецензии которо­го слова Административная Система стали нарицательными. Роману А Бека повезло: о нем писали в конце 1980-х серьезные критики (А. Латынина, А Урбан, В. Сурганови др.). Но абсолютное большин­ство спорящих оценило Онисимова как человека-функцию сталин­ской системы, которого нужно выкорчевывать из жизни: так воздейст­вовало на их сознание перестроечное время с его апологией критики тоталитаризма. Многие как явление положительное противопостав­ляли Онисимову академика Челышева, одним из прототипов которого был знаменитый И.П. Барднн. Но в романе нет противопоставления этих героев, а есть сопоставление, даже по принципиальному вопро­су — отношению к изобретателю Лесных, автору проекта бездомен- ной выплавки стали, они единомышленники, только Челышев мог от­казаться в ответ на просьбу Сталина взять под свою опеку эту идею («Не возьмусь, Иосиф Виссарионович за это. Не верю в этот спо­соб...»). А Онисимов как чиновник правительства не имел на это пра­ва, он обязан выполнять поручения вышестоящих, хотя свою точку зрения вождю высказал («Как инженер не могу поддержать, Иосиф

¹ Попов Г. С точки зрения экономиста//Наука и жизнь. 1987. № 4. С. 64.

114

Ниссарионович, этот способ... Была проведена солидная экспертиза... • гим занимался и товарищ Челышев...»).

Это — тот конфликт, который стоил жизни фадеевскому роману Черная металлургия». А. Бек, так же как и А. Фадеев, только гораздо раньше, с 30-х годов, мечтал написать роман о рабочих-металлургах, но отказался от этого замысла, нашел другого героя — яркого пред- иавителя сталинской Административной Системы и создал другой |юман. Есть втексте романа и следы соперничества двух писателей — пристрастное изображение писателя Пыжова (от слова «пыжить­ся»), в котором угадывается А Фадеев¹.

«...Сталин вверил Онисимову судьбу изобретения — тогоизобре- юния, которое Онисимовым же было отвергнуто, — поручил лично «•му, министру, ведать дальнейшей разработкой способа, «постройкой «ввода с печами Лесных». Еще никогда Онисимов не переживал «та­кой сильной сшибки — сшнбки приказа с внутренним убеждением». Л, Бек, переживший А Фадеева, в своем романе доводит до логиче­ского конца конфликт, интересовавший обоих писателей. После смерти Сталина очередная правительственная комиссия назвала Лес­ных лжеизобретателем, обманувшим государство, сам он пережив два инфаркта, обратился за помощью к Челышеву. Академик решает взять к себе в институт одну из его печей, а еще ранее он дал задание одному из подразделений института искать способы прямого получе­ния стали из руды.

Современная критика именует Лесных горе-изобретателем, а взгляд писателя гораздо шире: А. Бек понимает, какими сложными путями развивается наука. Выходит, что Фадеев, положивший в осно­ву конфликта будущего романа борьбу за бездоменную выплавку ста­ли, не так уж и ошибался, если оценивать его точку зрения с высоты будущего. А роман А. Бека тем и интересен, что передает сложную диалектику и человеческих судеб, и жизненных явлений.

Главный герой романа Александр Онисимов — безусловная уда­чи писателя, открытие характера. В чем же суть его концепции? Для писателя он сын своего времени, как и большинство современников, он безоговорочно предан Сталину, но при этом отнюдь не бессловес­ный механизм в сложившейся системе управления. Когда Онисимов работал начальником танкового главка, в главном управлении прока­та, которым он руководил до этого, были арестованы все его бывшие «аместители, он для себя в этой ситуации делает единственный воз­

¹ Подробнее о романе А.Бека см. в кн.: ГерасименкоАЛ. Русский советский роман |>0—80-х годов (некоторые аспекты концепции человека). М., 1989. С. 6—82.

115

можный вывод: значит виноват и он. Онисимов обращается с письмом к Сталину, где ручается головой и партбилетом за своих подчиненных. Сталин назначил комиссию, потянулись ночи и дни ожиданий, очные ставки, что подорвало здоровье героя. Защищая своих подчиненных, он вступил в единоборство со Сталиным и не стал его пособником в деле ареста людей.

Человек высокой профессиональной культуры (два года практи­ковался на заводах г. Глазго в Бирмингеме, владеет английским язы­ком, хорошо знает зарубежную литературу по специальности), он ус­пешно направляет развитие промышленности, занимая различные высокие посты, несмотря на то, что наделен рядом невыигрышныхдля руководителя индивидуальных черт: отсутствием, самоанализа, реф­лексии, неконтактностью, педантизмом, придирчивостью, проявив­шейся в чрезмерном контроле за деятельностью подчиненных, эмо­циональной ограниченностью, патологической сосредоточенностью на деле. Погибает он под воздействием разрушительной силы стрес­совых ситуаций, в которых оказывался по воле Сталина и Берии.

Образ Онисимова несет на себе широкое обобщение: с одной сто­роны, это тип, рожденный техническим прогрессом, индустриализа­цией общества, с другой стороны — сформированный в условиях централизованной системы управления. В нем есть черты и хорошо известного-литературе «волевого» руководителя, и «делового» чело­века, профессионала от техники, вокруг которого критика будет ло­мать копья в 70-е года.

Художественная форма воплощения характера соответствует в романе его содержанию. Онисимов не знает душевных противоречий, рефлексии. Возможно поэтому, автор избегает прямых внутренних монологов и пересказывает их как бы от себя. Писатель чаще, чем это принято в романе, отказывается от непосредственного изображения героя в поступке, предпочитает сам рассказывать о нем, анализиро­вать его поведение, характер, как бы сообщая при этом итоги своих наблюдений. Вот почему многие страницы напоминают не романное повествование в общепринятом смысле, а скорее — роман-исследо­вание, где значительное место занимает изображение хода авторской мысли. Сцена, даалог, внутренний монолог появляются, как правило, при воссоздании принципиальных для героя случаев из жизнн, таких, как встреча со Сталиным в Кремле, куда он вошел арестантом, пред­полагая быть репрессированным, а вышел наркомом танковой про­мышленности, или единственная в биографии сдержанного Онисимо­ва исповедь перед академиком Челышевым. Автор в романе-исследо­вании, так он сам определяет жанр романа, присутствует как личность наблюдающая, анализирующая, обсуждающая.

116

Привлекательная сторона романа А Бека «Новое назначе­ние» — документальная достоверность, облеченная в художествен­ную форму, максимально приближенная к реальности, и умение под­пить на должную художественную высоту образ человека-руководите­ли, организатора экономической жизни страны, к которому неодно­кратно обращались писатели-предшественники.

* Непростым умением увидеть в жизнн яркий, осевой конфликт, ре­шить для себя важную, новаторскую проблему, найти нового отрица- I гльного героя обладал Леонид Максимович Леонов (1899— 1994), и.шисавший роман «Русский лес» (1950—1953), который литерату­ровед Ю.Б.Кузьменко назвал «одним из самых значительных произ­ведений послевоенной литературы».

Действие романа «Русский лес» происходит в 1941 ■— 1942 го­нах, но это краткое сюжетное время существенно дополняется много­численными экскурсами в прошлое.

Главные герои — теоретик-лесовод Ивам Матвеевич Вихров и <10 антипод, научный оппоиент, Александр Яковлевич Грациан-

• кий — люди, пришедшие из прошлого. Но живут они в новое время, когда в глубинах жизни зреют неизвестные ранее конфликты, в част­ности противоречие между безграничными сегодняшними производ- . шенными потребностями в лесе и необходимостью сохранять его для ьудущих поколений. Леонову, пожалуй, единственному из писателей начала 50-х, удается найти тот глобальный экологический конфликт, который позволил оценить сиюминутные заботы советского общест- н.1, поведение героев с позиции вечности. Особый вес проблеме при- н.гсг отсвет Великой Отечественной войны.

Весьма симптоматично, что сегодня немного подзабытый роман .М. Леонова, написанный в сталинское время и получивший в 1957 г. Ленинскую премию, не только получает высокую оценку, но и обу­словленное атмосферой конца XX в. новое прочтение. Н.Л. Лецдер- шн отмечает, что «Русский лес» разительно отличается по изощрен­ной культуре письма, по высокой сложности композиционной струк- |уры от общего уровня и характера прозы социалистического реализ­ма'. По мнению исследователей, в этом романе идей, где гармонично < «тетается философское (логическое) и сказочное (бытийное) начала, тор приобретает невиданный для литературы соцреализма мас­штаб — спор о судьбах русского леса перерастает в напряженную шюкуссию о созидательных возможностях человека и его месте в ве­

¹ ЛейдерманНЛ,, ЛшювецкийМЛ. Современная русская литература. Кн. 1. Ли- |. ]>атура «оттепели» (1953—1968). С. 23.

117

ликом круговороте природы, об отношении людей к историческому опыту, о смысле истории и судьбах земной цивилизации»¹. Более того, «Леонов делает центральной сюжетообразующей линией «Русского леса» связь между борьбой философских концепций, отстаиваемых Вихровым и Грацианским, и формированием духовного облика моло­дых героев — Поли и ее друзей»².

Одним словом, Леонов, как и Пришвин, сумел поднять литературу иа новый уровень обобщения, увидеть современника в ретроспективе и перспективе, то есть с точки зрения вечности. Все это лишь подтвер­ждает мысль о многообразии путей развития русской прозы в начале 1950-х годов. Заслугой Л. Леонова, мастера художественного слова, является и открытие новых характеров: выразителя национального сознания Ивана Вихрова, глубоко укорененного в родной почве (не зря роман называется «Русский лес»), и его антипода Александра Грацианского. «Профессор Грацианский не совершает никакой кра­молы — он лишь логически развивает государственные идеи, кото­рые изучались во всех кружках политграмоты, — считает исследова­тель,.. — Грацианский довел до логического тупика краеугольные идеологические доктрины советского тоталитарного режима...»³

Думается, что у Леонова Грацианский гораздо сложнее. Он лишь использует эти идеи в своих целях: слишком изощрен и утончен его ум, слишком глубоки его знания о человеческой психологии. Леонов вы­страивает сложнейшую систему мотивов поведения Грацианского. Иногда она дается парадоксально перевернутым способом. Поля, дочь Вихрова, не видевшая отца много лет, пытается найти истину, ус­лышав страшные обвинения во вредительстве в его адрес. Грациан­ский улавливает ее тревогу и пытается прояснить ситуацию: «Вы по­лагаете, что Вихров сеет свои вредные идейки... не совсем спроста? Нет, сопротивление людей этого класса давно сломлено... я бы сказал оно погребено в бетоне социалистической стройки... Кроме того, лес не является оборонным объектом, туда ходят даже без пропуска!.. Нет, тут действуют другие, ржавые пружинки отжившего общества... ' скажем застарелая обида бездарности, уязвленное самолюбие не­удачника, а иногда поганая надежонка заработать налево полтинник, недополученный от Советской власти... У Вихрова его научные вывер­ты — скорее проявление болезни, чем сознательно направленной⁴

¹ ЛейОерман ИЛ., Липовецкий М.Н. Современная русская литература. Кн. 1. Ли­тература «оттепели» (1953—1968) С. 24.

² Там же. С 28.

³ Там же. С. 25.

118

ноли». То есть Грацианский мотивы своего поведения пытается пере­адресовать Вихрову, причем делает это коварно и убедительно, отводя

• .мое страшное обвинение о вредительстве по классовым мотивам.

Но писатель «усиливает» мотивировки сегодняшнего поведения I рацианского его связями с охранкой, жандармским полковником Чандвецким, великим психологом, который наставляет своего подо­печного: «Наверно, не сумев выбиться в Прометеи, вы приспособи- пть на роль коршуна к одному из них... и вам понравится с годами это жгучее, близкое к творческому, наслаждение терзать ему печень, глу­шить его голос, чернить его ежеминутно... Однако же полностью осоз­нанное ничтожество является не меньшей силой: тот же талант, лишь »■ обратным знаком. Такие-то и нужны нам... Я вас в главные демоны юву...» Удовлетворенный реакцией Грацианского, полковник заклю­чает: «Я так и думал, что вы дитя своего закатного века, духовный от- мрыск Заратустры». Но не только сальеризм и ницшеанство движет I «-роем.

В свое время критик М. Щеглов отметил, что Леонов «выразил великолепно верный социально-психологический конфликт», но он, а вслед за ним и литературовед Ю. Кузьменко упрекали Леонова, якобы находящегося в плену устарелых представлений об укорененности от­рицательных явлений в прошлом, в том, что он не увидел в Грациан­ском плод нового времени, представителя пореволюционной поросли мещанства, а придумал ему полудетективную, занимательную, но не­сомненно поверхностную интригу, а это имеет очень серьезные по­следствия для романа. Роман действительно уязвим с точки зрения композиционной. Но текст нового романа писателя «Пирамида», в котором он возвращается по сути к характеру Грацианского (в образе Шатаиицкого), «дорабатывает» его на уровне более высокого фило-

• офского обобщения, поднимая зло, в нем заключенное, до библей- . ких и даже космологических высот, соотнося его с антихристом, как поплохцением мирового зла, позволяет предположить, что утончен- по-умный жандармский полковник-психологи полудетективная моти- п.щия поступков Грацианского понадобились писателю для отвода |./шз, чтобы скрыть свои христианские и космологические взгляды («Я пас в главные демоны зову»). А основания для опасений у писателя омли: в двенадцатом номере журнала «Звезда» за 1954 г. опублико- плпа статья Б. Платонова «Некоторые вопросы литературной крити­ки», увидевшего даже в более проясненном характере Вихрова эле­менты суеверия, «мистической экзальтации», которую, по его сло- п.1м, решительно отрицал Белинский в русских людях еще столетие и.пад.

119

Не только Л. Леонов, но и другие писатели временем действия своих романов избирают войну. Ф. Абрамов в 50—60-е годы пишет роман «Братья и сестры» о северной деревне периода войны и роман «Две зимы и три лета» о послевоенном времени, в котором еще «ды­шит война». Но собственно военной проблематике, а точнее художе­ственному исследованию Великой Отечественной посвящены два' крупных прозаических произведения: трилогия К. Симонова «Живые' и мертвые» н роман-далогия В. Гроссмана «Жизнь и судьба».

В конце 60-х годов в военной прозе обозначились две тенденции: 1) тенденция масштабного изображения военных событий (трилогия | К-Симонова «Живые и мертвые», пятитомная «Блокада» (1968— 1974)А. Маковского и др.); 2)тенденция психологически углубленно­го изображения характера человека на войне (М. Шолохов, В. Гросс­ман, Ю. Бондарев, В. Богомолов, Г. Бакланов и др.). ¹

Первая тенденция обусловлена в значительной степени существо­вавшей в обществе потребностью иметь правдивое целостное пред­ставление о войне, которую в то время не могли удовлетворить исто-' рики. Многие архивы были закрыты, но литераторы смогли опереться на народную память, свидетельства очевидцев, участников событий, на собственный писательский корреспондентский опыт, опыт извест­ных военачальников. К.М. Симонов, например, был военным коррес- г пондентом популярной на фронте газеты «Красная звезда»¹. * Константин Михайлович Симонов (1915—1979) вевоейтрило-, гин «Живые и мертвые» (1959—1970) изображает советскую армию ■ на основных этапах Великой Отечественной войны. Первая книга трилогии «Живые и мертвые» (1959) охватывает полугодовой пери- , од: от трагических первых дней войны до разгрома немцев под Моск­вой. Главный герой — армейский журналист Синцов, переживший ; трагедию отступления и окружения, становится рядовым бойцом ] ополчения и через некоторое время командиром взвода. Более завер- ! шенным с художественной точки зрения является второй ро-; ман — «Солдатами не рождаются» (1964), действие которого разви­вается в течение месяца, с новогодней ночи 1943 года (начало Сталин­градской операции) до начала февраля (окружение 300-тысячной ар­мии Паулюса). Композиционно этот роман сложнее: шире география изображаемых событий (Москва, Ташкент, армия Донского фронта); в центре авторского-внимания уже не один, а три героя: Серпйлин, Синцов, Таня (маленькая докторша). В заключительном романе три-,

¹ Согласно данным, приведенным в книге М.Певзнера «Высокое звание — писа­тель» (М.. 1977), воевали свыше 1200 писателей, свыше 400 из них погибли.

120

иини ^Последнее лето» (1970) речь идет о подготовке и проведении операции «Багратион» в 1944 году, главный герой — комацдарм < српилин. Действие происходит в Белоруссии, в районе Могилева, то м I ь там, где начинали свой путь герои в первой книге. Кольцевая ком- I н I чнния понадобилась писателю для того, чтобы показать диалектику номны, духовный и профессиональный рост солдат и командиров, об­ретение нми военного опыта, изменение масштаба мышления.

Иной стала война: «По 200 орудий и минометов на каждый кило­метр. По стволу на каждые пять метров». Могло ли это быть в 1941 г.? К концу войны все стали воевать лучше. Безудержная храб­рость теперь сверялась с трезвым расчетом. Главной д ля командиров п< I второй итретьей книгах становится мысль, как сберечь людей.

По убеждению литературоведов и критиков, наиболее полно об­рисован в романе Серпилин. Перед войной судьба забросила его иа Колыму: осужден был за то, что в его лекцнях(он в те времена заведо- 1мл кафедрой тактики в академии им. Фрунзе) содержались «бывшие пи да не в моде предупреждения о сильных сторонах тактических и (глядов возрожденного Гитлером вермахта». Освобожден Серпилин ко ходатайству друзей.

Образ Федора Федоровича Серпилина, прошедшего во время мойны путь от командира полка до командарма, является открытием писателя. С ним входят в военную прозу на правах главных героев 'Поди трагической судьбы, подвергнутые репрессиям в 30-е года. I* Симонов выступает здесь в качестве первооткрывателя.

Главная задача, которую ставил перед собой писатель в трилогии /Кивые и мертвые, — изображение правды войны, того историче- . кого события в жизни народа, которое стоило миллионов жертв. Это потребовало введения большого количества действующих лиц (свы­ше 200 по подсчетам специалистов) и разработки принципов их изо­бражения, поиска адекватной жанровой формы.

Писатель отказывается от обязательной завершенности судеб многих героев в тексте романа и мотивирует это следующим образом: *|д, у меня многие эпизодические и даже неэпизодические лица про­ниш через роман и исчезли, и лишь потом где-то проскользнул дале­кий отзвук их судьбы, а иногда и отзвука не осталось. Я оборвал эти . удьбы сознательно... Мне казалось, что чем ловчее будет сплетен в ком смысле сюжет книги, тем в итоге она будет дальше от жизни... 1':н< раз в этой неизвестности и состоит одна из главных драм войны, опия из главных ее тягот, ложащихся надуши людей»¹. Автор добива­

¹ Симонов К. Собр. соч.: В 10 т. М., 1985 Т. 11. С. 309—310.

121

ется максимальной индивидуализации и концептуализации многочис­ленных, рассеянных в тексте романа характеристик действующих лиц второго ряда. В их числе член Военного Совета фронта Илья Борисо­вич Львов, который появляется только в последней книге трилогии. За два года он сменил пять фронтов, ни с одним командующим не ужи­вался. Львов напоминает хорошо известного сталинского соглядатая Мехлиса. Он в романе является выразителем и носителем идей культа личности. Запоминаются образы члена Военного Совета армии Заха­рова, начальника штаба Бойко, командующего одним из фронтов Ба- тюка, которому «ума война прибавила, а характер не изменила».

Вот каким изображен у Симонова эпизодический герой, самый бесстрашный из командиров дивизий, который погибает немногим ра­нее Серпилина: «Талызин, бирюковатый по натуре и казавшийся по первому впечатлению малообразованным, на самом деле был хорошо начитан, знал службу и командовал своей дивизией хотя и не безоши­бочно, но честно: не раздувал успехов и не прятал неудач. И вообще, по составившемуся у Серпилина мнению, был человек высокопоря­дочный... Никто, кроме Серпилина и еще трех-четырех человек в ар­мии, не знал о командире дивизии Андрее Андреевиче Талызине, что это тот самый, который в июле сорок первого вместе с несколькими другими генералами был отдан на Западном фронте под трибунал. Та­лызину предъявлялось обвинение в трусости и утере управления ди-; визией. За это он был приговорен к расстрелу, замененному десятью годами лишения свободы. Из лагеря писал письма, просился на< фронт, летом сорок второго был освобожден, послан вновь замести­телем командира полка и за полтора года снова стал генерал -майо- ром, командиром дивизии и даже Героем Советского Союза... Кто зна­ет, как у него там было в действительности в сорок первом году, поче­му и как потерял управление дивизией. Но та настойчивость, с кото­рой Талызин показывал на личном примере, что значит не бояться смерти, та щепетильность, с какой он докладывал о своих неудачах, и та горечь, с какой переживал их... все это заставляло Серпилина ду­мать, что доля вины, тогда, в сорок первом году, за Талызиным все же была! И он ее помнил и не прощал себе. Другие забыли, а он помнил»..,

Миогогеройный роман К- Симонова «Живые и мертвые» имеет свою жанровую специфику. По мнению писателя, старый семейный роман у нас умирает тихой, естественной смертью потому, что значи­тельно ослабла сила родственных связей, существующих в нашем об­ществе. Поэтому и действие в современном романе чаще всего сосре­доточивается вокруг общего дела. «В нашей литературе в последнее время более бурно развивается «роман-событие», чем «роман-судь­ба». Это, по-моему, естественно в обществе, где общественное дело 122

ипяло такое громадное место в жизни человека, каку нас... Есть и бу- нугу нас прекрасные «романы-судьбы». Но «романы-события», как мне кажется, приобретают все большую почву в самой жизни»¹,—

I измышлял писатель. Симонов отдавал себе отчет, что такой подход может привести к односторонности характеров, поэтому поддался мнимой обязательности для романа семейных линий, они и оказались, но его мнению, самым слабым местом в трилогии.

Трилогию «Живые и мертвые» К. Симонова одни называют эпо- ж*ей, другие — романом-хроникой, третьи — панорамным романом, четвертые — романом историческим, пятые — вообще несостояв- нтмся романом. Панорамный роман или, как называл его автор, «ро- шп-событне» имеет свою специфику. Композиционный стержень та­кого романа — грандиозное событие в жизни народа, его ближайшей ж-тории, живое в памяти очевидцев. Важен в этом случае собствен­ный взгляд писателя на событие, ответ на «больные» вопросы време­ни. Здесь уместна и многогеройность, как попытка создать массовый портрет участников. Но писатель выделяет среди них концептуально н.окные характеры. Автор раскрывает человека преимущественно в •н\пе, его основной социальной роли. Но для него необязательна за- нгршенность всех сюжетных линий. Этим нормам жанра роман К Си­монова отвечает.

Роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба» имеет совершенно иную копровую природу.

Исследователи творчества Василия Семеновича Гроссмана (1005—1964) основной особенностью его художественной маиеры • читают интеллектуальность, поскольку в его книгах постоянно ощу­щается напряжение ищущей мысли, некоторая рационалистичность. Химик по профессии, имевший реальный опыт общения с шахтерами,

. млеварами, заводской интеллигенцией Донбасса, рабочими москов- | кой фабрики «Сакко и Ванцетти», молодой писатель не избежал со- пплзна попробовать свои силы в осмыслении жизни рабочих, темы,

| читавшейся самой престижной в 30-е годы (повесть «Глюкауф», Г.134, роман «Степан Кольчугин», 1937—1940), которые не принес­ли ему заметного успеха.

Основные художественные завоевания писателя связаны с воен- ж »й темой. Всю войну Гроссман проработал специальным корреспон- 'пчггом газеты «Красная Звезда»; бывши на разных участках фронта, в ю.м числе — в Сталинграде и Берлине. Его произведения, созданные и 1<>ды войны («Сталинградские очерки», повесть «Народ бессмер-

Симонов К. Собр. соч.: В 10 т. Т. 11. С. 312.

123

тен», очерки «Треблинский ад»), заняли в военной прозе достойное место. ■,

Шесть лет (1943—1949) работал писатель над романом о войне «За правое дело», сдал его в «Новый мир», три года рукопись готови­лась к печати, перерабатывалась и дорабатывалась, трижды набира-^; лась заново, опубликована в 1952 г. («Новый мир», №№ 7—10).; Книжный вариант с купюрами появился в 1954 г., полный текст рома-, набезизъятий — в 1956г.виздательстве«Советскийписатель».

«За правое дело» •— первая часть дилогии «Жизнь и судьба», вторая часть которой сдана в журнал «Знамя» в 1960 г., но была от­вергнута как «идейно-порочная», все варианты рукописи изъяты ор­ганами госбезопасности. Один экземпляр, сохраненный Гроссманом,, уже после смерти писателя его друзья тайно переправили за границу, где он и был опубликован в 1980 г. с искажениями, в связи с тем, что микрофильм рукописи был поврежден при транспортировке. Этот же! вариант был опубликован на родине в журнале «Октябрь» в 1988 г. и. в этом же году вышел отдельным изданием в издательстве «Книжная; палата». Наиболее точным вариантом романа «Жизнь и судьба» (вто­рая книга) являются издания 1990 г. (издательства «Книжная палата» и «Советский писатель»), осуществленные по окончательной рукопи­си, которую'сохранила семья В.И. Лобода, друга В. Гроссмана.

Романы «За правое дело» и «Жизнь и судьба», соединенные об- •щими героями и историческими событиями, хронологически связан­ные, никогда не издавались под одной обложкой с общим названием, и для этого есть основания — серьезные расхождения в понимании су­щества войны, обусловленные эволюцией авторского сознания. Это чувствовал исследователь творчества В. Гроссмана А. Бочаров, когда, писал: «...приходится все-таки иметь в виду, что перед нами два рома­на, составившие дилогию, а не один большой роман в двух частях. Это будет и исторически справедливо, и исследовательски состоятельно... Встав вровень с высшими достижениями советского социально-фи­лософского романа, дилогия «Жизнь и судьба» (такое общее назва­ние хотел дать ей автор) оказалась наиболее близка той русской эпи­ческой традиции, которая была утверждена Толстым в «Войне и мире»¹. Гроссман действительно сознательно и целеустремленно со­риентирован на толстовский опыт.

Действие в дилогии длится с 29 апреля 1942 г., с начала планиро­вания Гитлером последнего решающего удара под Сталинградом, до

¹ Бочаров А. Василий Гроссман: Жизнь, творчество, судьба. М., 1990. С. 1197.

124

начала апреля 1943 г. (наступательная, финальная часть Сталинграл- < кой операции завершилась 2 февраля 1943 г.), то есть около года, в |.!ких временных рамках построение эпического повествования не- шиможно. Дилогия «Жизнь и судьба» — социально-философский роман с элементами романа семейного, так как мысль семейная для писателя очень важна: семейным главам отводится примерно полови­на текста. Далее, это роман национальный, о судьбах еврейского на­рода в XX в. (два писателя поставили эту проблему открыто и ост- 110 — В. Гроссман и Ф. Горенштейн в романе «Псалом»). Для Гросс­мана также важно найти причины той покорности, с которой евреи шли в фашистские лагеря на верную гибель. Он исследует этот фено­мен, прослеживая эволюцию характера В. Штрума, главного героя, 1 ллантливого физика, которому в своих сложных взаимоотношениях с властью приходится идти на сделку с совестью, чтобы спасти семью: О ужасом, с тоской он понимал, что бессилен сохранить свою душу, м«‘ может оградить ее. В нем самом росла сила, превращающая его в рлба». Но в тексте романа писатель оставляет ему шанс на духовное мискрешение. Трагедия матери Штрума, выраженная в предсмертном письме, которое чудом попало к сыну в руки, придает ему силы на этом пути.

По мнению писателя, рабская психология формируется у людей в условиях тоталитаризма. Это верно, но, видимо, не исчерпывает всей * ложности проблемы. Такая формула, например, не объясняет анало- | очного поведения евреев в западной Европе. Проблема националь­ного поведения полимотивна, требует глубокого знания своего наро-

социальной философии н социальной психологии вообще. Гросс- м.ш, по мнению А.Бочарова, опирается в основном на «философию «правого смысла».

Стольже неубедительны и размышления о рабстве русского наро- /|.| в повести «Все течет» (1989): «Неумолимое подавление личности ы'отступно сопутствовало тысячелетней истории русских. Холопское ммдчинеиие личности государю и государству», «... особенности рус- «кой души рождены несвободой,., русская душа — тысячелетняя р./ба». Писателю как бы невдомек, что вся история России — война 1М12 года, Великая Отечественная война, о которой он создал свой 1"»ман, революция, наконец - - опровергают это утверждение. Да и . .1М он противоречит себе, когда в романе «Жизнь и судьба» (ч. И,

1 л. 40) произносит такой авторский монолог: «Но нет! В роковые часы шоели огромного города совершалось нечто поистине великое — в кропи и раскаленном каменном тумане рождалось не рабство России, ш- гибель ее; среди горячего пепла идыма неистребимо жила иупрямо

125

пробивалась сила советского человека, его любви, верности свобо­де...»

Здесь смысл слова «свобода» понятен, но иногда в тексте романа оно истолковывается расширительно. Думается, что в романе также модернизируется сознание современников и участников Сталинград­ской битвы, они порою рассуждают и думают в 1943 г., как диссиденты после смерти Сталина и XX съезда КПСС. Вот что говорится о школь­нице, дочери Штрумов Наде и ее лейтенанте: «Ломов, видимо, был парнишка острый, с трудным характером, ко всему признанному и ус­тановленному относился насмешливо. Он, видимо, сам писал стихи, и это от него Надя заимствовала насмешливое и презрительное отно­шение к Демьяну Бедному, Твардовскому, равнодушие к Шолохову и Николаю Островскому». Далее, она однажды сказала своей тете Ев­гении Николаевне Шапошниковой: «Тетенька, старому поколению нужно обязательно во что-то верить: вот Крымову в Ленина и в ком- - мунизм, папе в свободу, бабушке в народи рабочих людей, а нам, но­вому поколению все это кажется глупым. Вообще верить глупо. Надо жить, не веря».

Не случайно в издательствах Запада роман Гроссмана встретил настороженное к себе отношение, о чем сообщил в интервью « Книж­ному обозрению» в 1991 г. (№ 17) В. Максимов, редактор журнала «Континент»: «В стране сейчас много говорят о Василии Гроссмане. А ведь на Западе его отказались печатать все русские издательства., Все! Считали, что это плохой роман. Я напечатал первый Гроссма­на — не полностью, поскольку объем моего журнала не позволяет ос­воить всю рукопись. А затем уже его издало полностью на русском язы­ке издательство «Лящдом». А «Посев», «Ардис», «ИМКА-пресс» ру­копись Гроссмана завернули»¹.

Роман В. Гроссмана •— это роман противоречивый и сложный, несущий большую информацию о реалиях Сталинградской битвы, на- { писанный рукой мастера. Это один из лучших романов своего времени ] о Великой Отечественной войне. В.Гроссман нашел индивидуальный ракурс изображения войны, продиктованный его национальными' симпатиями и складом мышления; свою сложную романную форму, | синтезирующую особенности военного, семейного, философского и хроникального романов.

Тема войны занимает существенное место и в малой прозе. По^; мнению А.В. Огнева, «русский советский рассказ переживал и взлеты!

¹ Максимов В. «Сделать шаг навстречу друг другу...» //Книжное обозрение. 1991. № 17. С. 8

126

(1941 —1945, 1953—1970) — в это время роман проявлял себя не­достаточно активно — и падения (1946—1952) — крупные формы

■ огда занимали ведущее положение... Во второй половине 50—60-х I одов малые формы существенно потеснили роман»¹. Рассказы и по­нести не только стали господствующими жанрами этого времени, но в них определились некоторые основные направления дальнейшего развития литературы, был задан более высокий уровень правды. В первую очередь это касается рассказа М. Шолохова «Судьба челове­ки», опубликованного в двух номерах газеты «Правда» (31 декабря 1956-го и 1 января 1957 г.) и обозначившего новый этап в освоении поенной темы.

Михаил Александрович Шолохов (1905—1984) создавал свой рассказ «Судьба человека», продолжая работу над романом «Они . рпжались за Родину» и второй книгой «Поднятой целины».

Роман «Они сражались за Родину» задумывался в трех книгах: в первой писатель предполагал рассказать о предвоенном времени, во шорой и третьей — о Великой Отечественной войне. Первые фраг­менты романа опубликованы в «Правде» в мае 1943 г., послед­ние — в 1969 г. Книжный вариант произведения вышел с подзаго- нонком «главы из романа». В романе изображен один из эпизодов тшны лета 1942 г. Советская армия отступает, неся большие потери: п полку осталось сто семнадцать бойцов. К концу повествования их иудет двадцать семь, из них пятеро раненых. В центре повествова­ния — солдаты Николай Стрельцов, Иван Звягинцев, Петр Лопахин,

■ 'нразы которых слились в сознании читателя с героями фильма, по-

< I пиленного по роману режиссером С. Бондарчуком.

«Они сражались за Родину» — роман о солдате, который до по-

< леднего патрона защищает свое Отечество. Образы солдат воссозда­ны и здесь с замечательным мастерством. «Шолохов привел с собой в ми гературу людей из народа, или, как говорят, простых людей, и чин заняли в его романах не боковые места и не галерку, а самый ш-нтр этого битком набитого людьми зала, — писал К. Симонов в I 'НЮ г.— Он заставил смотреть на них, прежде всего на них. Инеока- шюсь таких психологических проблем, которых он не взялся бы ре­шить на анализе души этого так называемого простого человека, всю шшростоту которого он с такой решимостью и силой доказал на стра­ницах своих книг. Конечно, не он первый делал это в нашей литерату- |м‘, но с такой силой и последовательностью, пожалуй, — первый. И • п> относится не только к «Тихому Дону», но и ко многим превосход­

¹ Огнев АЛ. Русский советский рассказ 50—70-х годов. М., 1978. С. 8, 9.

127

ным страницам и других его книг, — «Они сражались за Родину», «Судьбы человека», «Поднятой целины»'.

Непронумерованные главы романа «Они сражались за Родину» свидетельствуют о масштабности замысла писателя, о его великом' творческом даре. Изобразительная сила этой прозы такова, что не по­зволяет сомневаться в авторстве «Тихого Дона», споры вокруг кото­рого навязывались писателю десятилетиями, и в творческих возмож­ностях художника. В этих главах автору удалось достичь многого и в первую очередь показать индивидуальную характерность солдат, что удается немногим писателям. Стрельцов, Звягинцев и Лопахин огра­нены в романе уверенно»! рукой мастера и не повторяют друг друга.

Старший агроном Черноярской МТС Николай Стрельцов на вой­не выделяется серьезностью, основательностью и тем, что способен оценивать боевую обстановку в целом. Колхозный комбайнер Иван Звягинцев, обладатель непомерной силы, от танков не бегает, шты­ком работает исправно, воюет со злостью, но поначалу не видит смыс­ла в обстоятельной подготовке окопа к бою, война его многому учит. Психология именно этого человека, пришедшего на фронт от земли, особенно привлекла писателя, который мастерски воссоздает все фазы состояния Звягинцева, впервые попавшего под невыносимо плотный обстрел артиллерии противника накануне вражеского насту-, гшения. Герой «давно не испытывал столь отчаянного, тупо сверля-; щего сердце страха», а «под конец утратил и редко покидавшее его мужество и надежду уцелеть в этом аду», и он, «беззвучно шевеля гу^¹ бами, начал молиться».

Именно здесь, в этих главах, впервые в современной военной про­зе возникает мотивированная психологически христианская тема; «В ' далеком детстве, еще когда учился в сельской церковно-приходской^ школе, по праздникам ходил маленький Ваня Звягинцев с матерью, в 1 церковь, наизусть знал всякие молитвы, но с той поры в течение дол­гах лет никогда никакими просьбами не беспокоил бога, перезабыл] все до одной молитвы — теперь молился на свой лад, коротко и на^; стойчиво шепча одно и то же: «Господи, спаси! Не дай меня в трату,; господи!» Спустя много лет эту тему подхватит В.Астафьев, не ведая того, что у критикуемого им Шолохова это уже было.

Но огонь не утихал, и Звягинцев переживает самую страшную фазу отчаяния — безразличие: «...он «снял каску, прижался небри-] той, пепельно-серой щекою к стене окопа, устало, отрешенно поду-; мал: «Скорей бы убили, что ли._» Но вскоре огонь прекратился.

¹ Симонов К. Собр. соч.: В 10 т. Т.11 (дополнительный). С- 300.

128

Испомнив только что пережитый им страх и то, как молился, он с со- ь.ьленнем, словно о ком-то постороннем, подумал: «Ведь вот до чего .шнели человека, сволочи!» И здесь Шолохов не покривил против правды, передавая всю гамму непростых отношений человека того иремени с богом.

В типологии героев неоконченного романа значительное место от- исдено балагуру и матерщиннику шахтеру Петру Лопахину, при этом ■штор свободно обходится без ненормативной лексики. «Это, браток, к ю кого привык чаще вспоминать. У тебя вон за каждым словом — го поди боже мой, у меня — другая поговорка,— говорит Лопахин

• лрельцову. — А потом ты ведь — деревенщина, на комбайне катал- . я да чистым кислородом дышал, у тебя от физического труда нервы в морадке, с чего бы ты приучился ругаться? А я шахтер.Лриста про­центов выполнить — без ума, на одной грубой силе, не выпол­нишь, — стало быть, труд мой уже надо считать умственным трудом. 11у, и как у всякого человека умственного труда, интеллигентные нер­вы мои расшатались, а потому иногда для собственного успокоения и ругаешься со звоном, как полагается».

Лопахин ничем не повторяет деда Щукаря, хотя и непросто вос- «издавать в литературе варианты «веселого» человека. Юмор Лопа- мща индивидуален, «умственный». При этом герой не просто «бала- | юл и трепач», он заботлив в отношении к людям, собран и целенаправ- ш*н на войне, знает, ради чего воюет. У Шолохова был несомненный юмористический дар, чему и сегсдия могут поучиться писатели-по-

• I модернисты. Достаточно вспомнить лопахинские наставления дере- нешцине Звягинцеву в части рытья окопов: «Рой глубже, богомолец 11 ван! Что ты по-стариковски все больше сверху елозишь. В земляной работе, как и в любви, надо достигать определенной глубины, а ты но­ровишь сверху копаться. Поверхностный ты человек, через это тебе жена и письма редко шлет, вспомнить тебя, черта рыжего, ничем доб­рым не может».

Впечатляют в романе и немногие имеющиеся там эпические опи-

• ,тия: «Было что-то величественное и трогательное в медленном дви­жении разбитого полка, в мерной поступи людей, измученных боями, /карой, бессонными ночами и долгими переходами, но готовых снова, в чюбую минуту, развернуться и снова принять бой».

Опубликованные главы романа свидетельствуют также и о том, •по Шолохов предполагал достаточно глубоко развернуть тему ста- чинских репрессий. Иван Степанович, директор МТС, очень озабочен .«ростами и в связи с этим изменениями в собственном характере < трусоват стал за последние годы», «перед начальством трепетаю»), но более всего его беспокоит, что «в войну с фашистами влезем, а до

• и, 129

того в своем доме порядка не наведем». Он надеется найти какие-то ответы на вопросы у репрессированного, отсидевшего четыре с поло­виной года брата Николая Стрельцова — Александра, в прошлом ге­нерала, выпускника военной академии, участника гражданской вой­ны. Александр, которому в романе явно уготована роль интеллекту­ального героя, мозгового центра, сам задумывается над этим и уже сделал первые выводы, о которых он говорит в беседе с братом: «Я глубочайше убежден, что подавляющее большинство сидело и сидит напрасно, они — не враги». О Сталине, с которым встречался в мо­лодости, говорит: «Во всяком случае, мне кажется, что он надолго ос­танется неразгаданным не только для меня»

Исследователи творчества М. Шолохова пытаются найти истин­ные причины незавершенности романа. Существовали объективные обстоятельства. Писателю понадобились архивные материалы, ка­сающиеся обороны Сталинграда, но в Генштабе он получил отказ; а генеральные секретари Хрущев и Брежнев, к которым он обращался, убеждены были, что об этом сейчас писать нельзя, еще не пришло время. Говорить правду о войне писателю явно не давали. Но не таков был Шолохов, чтобы это остановило его работу. Как вспоминает К. Симонов, смешно было думать, что хоть одна страница шолохов­ской книги могла быть написана по совету со стороны, он отвечал рез­ким «нет» и не в особенно уважительной форме. «Нет, не на такого напали} Шолохов как писатель — великий упрямец, и я глубоко ува­жаю его за это. Думаю, что я это пишу беспристрастно, тем более, что мои собственные отношения с Шолоховым не иосят идиллического характера»¹.

Сам писатель иногда называл и субъективные причины — сопро­тивление материала, опасность торопливости в пожилом возрасте, задержку из-за встречи с генералом М.Ф. Лукиным (1892—1970), который под Вязьмой, воктябре 1941 г., будучи тяжело раненым, по­пал в плен, где вел себя мужественно и в мае 1945 г. был освобожден. Последний факт бесспорно свидетельствовал о глубине погружения писателя в материал.

Исследователь творчества М. Шолохова Н.М. Федь скорее всего прав, акцентируя внимание на субъективных факторах и выдвигая свое обоснование причины незавершенности шолоховского романа. Он считает, что она — следствие «перелома в художественной кон­цепции автора, который произошел под воздействием круто меняю­

¹ Симонов К. Собр. соч.: В 10 т. Т. 11 (дополнительный). С. 300.

130

щейся реальной действительности»¹. Действительно, новое состоя­ние общества, которое через два-три года после смерти писателя привело страну к кардинальным переменам, не соответствовало первоначальному замыслу, сложившемуся в сознании писателя и ну­ждавшемуся в корректировке. При этом важно учитывать возраст и «доровье мастера, прожившего непростую жизнь, в которой были с I рессьг, опасности арестов и смерти. Н. Федь приводит в своей книге малоизвестный эпизод из фронтовой биографии писателя: «В начале 1942 г. военный бомбардировщик, на котором летел Шолохов по вы- «>ву Совинформбюро, разбился при посадке на аэродроме в Куйбы- н юве (Самаре). Шолохов чудом остался жив, но произошло смещение внутренних органов, сильный ушиб грудной клетки. Близкие расска- «ывают, в каком тяжелом состоянии был Михаил Александрович в 11иколаевке(это в 150 км от Сталинграда), где с октября 1941 г. нахо­дилась его семья. Он настолько ослабел, что не мог принимать пищу. 11оначалу держался иа одной чайной ложке сливок. Мария Петровна выхаживала его, как ребенка. Крепкий организм взял свое, и уже вес­ной 1942 г. Шолохов на Сталинградском, затем на Юго-Западном фронтах — и так до конца войны»². В середине 70-х годов писатель перенес инсульт, за ним последовал самый страшный недуг (рак). С 1969 г. Шолохов практически ничего нового ие печатал.

В 50-е годы М. Шолохов завершает роман «Поднятая целина». ! «начале роман был задуман Шолоховым в одной книге, на последней по странице стояло слово «Конец», но в последующих издани­ях — «Конец первой книги». Как известно, в первой книге действие происходит на хуторе Гремячий Лог зимой 1930 г. Действие второй книги, опубликованной в 1960 г., длится два месяца (лето-осень) того же года, хотя ранее писатель предполагал продлить повествование до 1932—1935 гг., то есть рассказать об эволюции колхоза. Писателя интересовал вопрос, что же происходило в крестьянском социуме в условиях отсутствия частной собственности на землю, как складыва­лись новые отношения между людьми, их мировоззрение. Отсюда внимание во второй книге к каждому отдельному человеку во всем бо- ьтгстве его индивидуальных проявлений. Но критики оценили роман как достаточно аморфный, несмотря на то, что Шолохову была в год публикации присуждена Ленинская премия, самая высокая награда в стране. Дальнейшая судьба колхозов в 50-е годы интересовала худож­

¹ Федь Н. Парадокс гения. Жизнь и сочинения Шолохова. М., 1998. С. 143, 1:19—140.

² Там же.

131

ника мало, они постепенно превращались в государственные сельско­хозяйственные предприятия, а коллективная собственность колхоз­ников как таковая реально не существовала, поскольку колхозники не распоряжались продуктами своего труда.

В двухтомной «Поднятой целине» дана реальная картина жизни Донского округа Краснодарского края в 1930 г., что подтверждается записками Е.Г. Левицкой «На родине «Тихого Дона», которая навес­тила в это время писателя в станице Вешенской (с 19.07 по 06.08 1930 г.) и каждодневно записывала увиденное и услышанное. Данные материалы опубликованы журналистом Л. Колодным в жур­нале «Огонек» (№17,1987 г.). Да и сам Шолохов был свидетелем и участником этих событий, что и помогло ему воссоздать новые харак­теры, к примеру, председателя колхоза Семена Давыдова, не сущест­вовавшего ранее в деревне, Макара Нагульнова, Кондрата Мацдан- никова и др. Писатель задал высокую планку в изображении деревни, с чем не могли не считаться писатели конца XX века, обращавшиеся к теме коллективизации: они вынуждены были либо осваивать, либо опровергать шолоховские представлеиия об этом периоде развитая советского общества, несмотря на то, что с момента публикации вто­рой книги романа «Поднятая целина» прошло уже более сорока лет (см. раздел о Б. Можаеве).

Рассказ «Судьба человека» занимает особое место в творческой биографии писателя и в истории литературы о Великой Отечествен­ной войне. В литературоведении сложилась определенная периодиза­ция военной прозы:

1) 1941 — 1945 (литература, которая создавалась в годы войны);

2) 1945—1955 (военная проза первого послевоенного десятиле­тня);

3) проза конца 1950-х—первой половины 80-х годов;

4) военная проза конца 80-х — 90-х годов.

По мнению многих исследователей, начало третьего периода обо­значено рассказом «Судьба человека», заявившим о новом качестве этой литературы: ее пристальном внимании к личности рядового уча­стника событий, обнаженной трагедийности, воссоздании неизвест­ных ранее страниц войны.

В «Судьбе человека» два рассказчика — автор и герой Андрей Соколов, который рассказывает писателю о горькой своей судьбе. Вступление и заключение дано от имени автора-повествователя.

Соколов пережил все ужасы немецкого плена, гибель семьн. По­сле войны он часто видит один н тот же сон — своих дорогих покойни­ков. «И все больше так, что я — за колючей проволокой, а они на воле, по дру1ую сторону... Разговариваю обо всем с Ириной, и с де- 132

шшками, но только хочу проволок руками раздринуть,— они уходят

0 г меня, будто тают на глазах»,— рассказывает он. Ни автор, ни ге-

1 юй ни разу не обмолвились о возможном аресте Соколова после вой­ны, но вполне вероятно, он как бывший военнопленный мог перене- <ти еще одну самую унизительную для него кару — осуждение по воз- 111 «ащении на Родину. Как видим, в рассказе до предела сгущается тра- и'дийное начало.

Изображение гшена и пленных до определенного времени было [«'объявленным табу в литературе. Шолохов нарушает это правило, а I лавный военный прокурор в свою очередь вынужден был признать, ■I го рассказ помогает военным юристам «вести работупо объективно­му рассмотрению жалоб, поступающих от тех, кто попал в плен, а ва­хт вернулся на родину и без должного индивидуального разбора под- исршут различным репрессивным мерам»¹.

За судьбой Андрея Соколова — реальный эпизод из жизнн, в ко- тром воплотилась судьба народа, его трагедия и одиночество в стра- и.шии. По мнению Н.Федя, «последний рассказ Шолохова при нали­чии ряда черт, присущих малому жанру, отличается несомненно нова- шрскими качествами. Классическая строгость композиции, суровый лаконизм и напряженность фабулы сочетаются здесь с эпикой и тра- I гдийностью, ранее не свойственными малой форме»².

События в рассказе начинаются на Верхнем Дону первой послево­енной весной, а точнее в марте 1946 г. Война закончилась год назад, но она присутствует во многих жизненных деталях. Старенький, ви- ч.жшнй виды «Виллнс», непременная принадлежность военных до­рог, поджидает героев рассказа, а в руках Андрея Соколова мелькает потертый шелковый кнсет с вышитой на уголке надписью: «Дорогому

• юнцу от ученицы 6-го класса Лебедянской средней школы». Но са­мое страшное — война живет в облике, сердцах н душах людей. У

• лавного героя рассказа Андрея Соколова — «глаза, словно присы­панные пеплом, наполненные такой неизбывной смертной тоской, что н них трудно смотреть.» Пришлось ему на войне «хлебануть горюшка по ноздри н выше». Иной раз не спишь ночью,— рассказывает Соко­лов повествователю,— глядишь в темноту пустыми глазами и дума­ешь: «За что же ты, жнзнь, меня так покалечила? За что так исказни- ла?»

Трижды переживает трагедию, теряя близких, этот человек, про­шедший две войны, гражданскую и Великую Отечественную. В голод­

¹ Федь И. Парадокс гения. С. 187.

² Там же. С. 183—184, 192.

133

ном 1922 году, когда он «подался на Кубань, ишачить иа кулаков» и уцелел, дома умерли отец, мать и сестра. В 1942 году фашистские бомбы уничтожили жену, дочерей н с таким трудом построенный дом. А 9 мая, в день Победы, от снайперской пули погибает последняя его радость и гордость — сын Анатолий, талантливый математик, капи­тан артиллерийской батареи, награжденный шестью орденами и меда­лями. Таких бед не выдерживает сердце человека. «Иной раз так схва­тит и прижмет, что белый свет в глазах меркнет», жалуется Соколов повествователю, которого принял за брата-шофера.

В глубоком, психологическом исследовании горьких последствий войны в душах людей, пролонгированной трагедии, долгие годы испе­пеляющей сердце воина — новаторство Шолохова. Но герой писате­ля способен к возрождению через любовь к мальчику-сироте, такому же одинокому, каки он сам, кормящемуся подаянием у чайной (придо­рожной столовой), где толпится проезжий люд. «Не быватьтому, что­бы нам порознь пропадать! Возьму его к себе в дети»,— решает Со­колов. А в финале рассказа звучат итоговые слова автора-повествова- теля, в которых брезжит надежда на будущее: «Два осиротевших че-, ловека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы... Что-то ждет их впереди? И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, вьщюжит, и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет все вы­терпеть, все преодолеть на своем путн, если к этому позовет Родина». .

Образом Андрея Соколова, который является выражением рус­ского национального характера (слово русский звучит в небольшом рассказе несколько раз), писатель отвечает на главный вопрос о при- • чинах победы — она прежде всего — в воевавшем человеке, его стойкости, мужестве, любви к отечеству, в его ощущении себя чело- . веком среди людей, в его коллективном чувстве. Новаторство Шоло­хова — ив показе масштаба личности обыкновенного солдата, рядо­вого героя Великой Отечественной, хотя н не получившего формаль­но этого звания, героя по своему содержанию — эпического.

Рассказ «Судьба человека» — «это, в сущности, эпос, только сжатый до размеров рассказа, то есть до самого существенного, до са­мого важного — до одной человеческой судьбы, вобравшей в себя, одиако, суть и смысл великого подвига народа»¹.

По справедливомуутвержденню А. В. Огнева, в рассказе Шолохо­ва «обстоятельства, не зависящие от субъективной воли Соколова,