Концепция а. М. Анфимова

…. А. М. Анфимов пришел к заключению о преобладании в экономике и организации поместья докапиталитических форм и методов. Анфимов установил зависимость спо­собов ведения помещичьего хозяйства от размеров землевладения. Чем крупнее было землевладение, тем шире применялись помещи­ками кабально-крепостнические приемы эксплуатации окрестного сельского населения. Автор не склонен представлять хозяйство помещиков «как сплошной сгусток одних крепостнических черт». В стране было немало латифундий капиталистических, высокоор­ганизованных экономий с определенной ведущей отраслью («зер­новые фабрики», свекловичные плантации, скотоводческие хозяй­ства). … Переход помещиков к обработке земли капиталистическим спосо­бом носил, как правило, вынужденный характер, и они охотно возвращались к стародедовским методам при неблагоприятной хозяйственной конъюнктуре. В период мирового сельскохозяйст­венного кризиса 80—90-х гг. помещики сделали массовый переход к испольщине.

Латифундия центральной России были, как правило, бездо­ходными. Благодаря своим размерам, они, однако, проявляли осо­бого рода конкурентоспособность, в значительной мере ускользали из-под действия некоторых законов н норм капиталистического хозяйства, поскольку собственно капиталистический сектор в име­ниях был незначительным, и доминирующую роль в доходах вла­дельцев играла не прибыль, а рента. Паразитическая природа по­мещичьего землевладения порождала соответствующую психоло­гию и хозяйственный паразитизм дворян-помещиков. К 1917 г. помещичье хозяйство давало немногим более тринадцатой части общего валового продукта сельского хозяйства страны, причем на долю капиталистического производства помещиков приходилось менее четырех процентов всей продукции. Можно ли после этого,— ставит Анфимов риторический вопрос, — говорить, что поме­щичьи латифундии стали основой капиталистического хозяйства на земле?

…Анализ Анфимовым помещичьих латифундий был продолжен исследованием Л. П. Минарик о землевладении и хозяйстве крупнейших собственников России, магнатов, каждый из которых имел не менее 50 тысяч десятин земли. В начале XX в. оказалось 155 личных собственни­ков в составе 102 семей. Это была та горстка крепостников-поме­щиков, которая, по определению В. И. Ленина, находилась у вла­сти в тесном союзе с магнатами финансового капитала. Она фор­мировала придворную камарилью, «теневое», фактическое прави­тельство царской России. Земельные магнаты были связаны с банками, промышленным и железнодорожным акционерным ка­питалом, крупным домовладением в столицах. Естественно, что у этих вполне обуржуазившихся по источникам доходов дельцов, принадлежавших в большинстве к родовитому титулованному дворянству, имелись большие, чем у средних помещиков, возмож­ности сельскохозяйственного предпринимательства юнкерского об­разца. Тем интереснее воспринимаются выводы, к которым при­шла Л. П. Минарик, изучив систему земледельческого хозяйства в имениях магнатов. Элементы капиталистического рационального и рентабельного производства здесь являлись исключением, пра­вилом же был крепостнически-паразитарный строй экономики име­ний. Сам характер земельной собственности магнатов был глубоко архаичным как по дворянско-феодальному ее происхождению, так и по особой огражденности средневековыми привилегиями (майо­рат, статус заповедных имений и т. д.). Магнаты не реже других помещиков прибегали к залогу и перезакладу имений, растрачи­вая банковские ссуды непроизводительно, проживая деньги в «столицах и в заграницах». Магнатские экономии имели мало об­щего с капиталистическим юнкерским хозяйством, ведя дело по старинке, по-крепостнически.

Большакова О.В Между двумя юбилеями: англоязычная

историография отмены крепостного права

// Российская история. 2011. № 4. С.14-26.

История изучения крестьянской реформы и связанных с нею сюжетов насчитывает в зарубежной историографии не одно десятилетие. Для американской исторической русистики, которая в последние полвека занимает ведущее место в западной историо­графии России, точкой отсчета, пожалуй, является столетие отмены крепостного пра­ва.. …

Историки-русисты, пришедшие в науку в 1960-1970-х гг., находились под силь­ным влиянием господствовавшей тогда теории модернизации. ... В рамках теории мо­дернизации государство в развивающихся обществах трактуется как главный двига­тель прогресса, инициатор индустриализации и социальных реформ, которые должны привести страну к парламентской демократии. Особое значение в этом контексте при­обрели Великие реформы. Их признавали «поворотным пунктом» в процессе перехо­да от традиционного к современному обществу...

… большинство исследований создавалось в тесной связи с советской исторической наукой. Самые первые работы были написаны либо под научным руководством профессора МГУ им. М.В. Ломоно­сова П.А. Зайончковского его стажерами, либо под сильным влиянием его трудов.

Книги Т. Эммонса и Д. Филда об отмене крепостного права стали классикой: в них наряду с мастерским владением источниками, преимущественно архивными, был продемонстрирован фундаментальный аналитический подход к изучению настроений дворянства, бюрократических технологий, хода подготовки реформы. Б. Линкольн создал портрет одного из главных деятелей крестьянской реформы - Николая Милю­тина — и подчеркнул значение просвещенной бюрократии в подготовке преобразова­ний 1860-1870-х гг. А. Рибер выдвинул новую концепцию, согласно которой осозна­ние необходимости военной реформы послужило толчком для принятия решения об освобождении крестьян. … уже в этих работах (особенно у Филда и Рибера) заметен дух ревизионизма, который затем в полную силу развернулся в «новой социальной истории», вскоре занявшей господствующее положение в американской науке. Многие последующие исследования, выполненные в русле социально-истори­ческой парадигмы, создавались как ревизионистские. В них, как правило, подвергался критическому рассмотрению и опровергался какой-либо тезис, считавшийся прежде бесспорным.

Так были опровергнуты положения о «вымирании» крепостного крестьянства, о помещичьем оскудении в 1840-1850-х гг. Обратившись затем к изучению реализации крестьянской реформы и дальнейшего хода крестьянского дела в России, социальные историки подвергли пересмотру тезисы о ее «грабительском характере», о последую­щем обнищании крестьянства, о сущности так называемого аграрного кризиса и мно­гие другие. Остро критиковались и основополагающие для официальной советской историографии тезисы о «кризисе феодально-крепостнической системы хозяйствова­ния» и о крестьянской реформе как «побочном продукте революционной борьбы».

…Изучая вопрос об экономических предпосылках отмены крепостного права, за­падные историки пришли к выводу, что невозможно однозначно подтвердить наличие аграрно-капиталистических тенденций в сельскохозяйственном секторе в России перед Крымской войной и «кризиса крепостнической системы хозяйствования». Например, проведенное специалистами по «новой экономической истории» математическое иссле­дование не подтвердило падения доходности помещичьих хозяйств в 1840-1850-х гг. Американские историки при рассмотрении предпосылок отмены крепостного права были склонны говорить скорее об «экономических ожиданиях», которые заставили правительство сделать этот важный шаг. В результате на первый план выдвигались мотивы реформаторов, которые во многом зависели от циркулировавших в то время социально-экономических идей и представлений. В этом плане показательно иссле­дование А. Скерпана, который убедительно доказал, что широко распространенное мнение современников о преимуществе свободного труда над подневольным не нахо­дит подтверждения в реальности, однако же оно сыграло немалую роль в мотивации освобождения крестьян. Из этих представлений вытекали ожидания экономических последствий отмены крепостного права: свобода передвижения крестьянства для удов­летворения спроса на рабочие руки, рост разделения труда, увеличение потребитель­ского спроса и, конечно, повышение производительности труда. Все это увязывалось с конечной целью реформы - усилением могущества России.

Таким образом, решающую роль для американских историков играли не «объектив­ные причины», столь важные для советской историографии, а мотивы реформаторов, среди которых немалое место занимали внешнеполитические (сохранить статус вели­ кой державы) и внутриполитические (в первую очередь поддержание социальной ста­бильности). Большее значение для мотивации реформы имело не реальное положение дел, а «настроения» в правительстве и боязнь крестьянского бунта в среде дворянства.

…Особое внимание американских историков всегда привлекал тот факт, что столь масштабная реформа, затронувшая интересы многих миллионов крестьян, а в конеч­ном счете и всего населения страны, была осуществлена мирным путем, «без единого выстрела» в защиту крепостного права. Это выглядит поразительным контрастом при сравнении с жестокой Гражданской войной в Соединенных Штатах. Вслед за Д. Фил­дом они сходятся во мнении, что мирный характер реформы объясняется в первую очередь «монархическими иллюзиями» - еще не ослабевшей верой как дворянства, так и крестьянства в непогрешимость царской власти. Коль скоро отмена крепостно­го права была инициирована самим императором, российское дворянство без звука распростилось со своими привилегиями (но яростно отстаивало свои экономические выгоды). ….

Процесс подготовки реформы был подробно исследован в монографиях Т. Эммон­са и Д. Филда,. …Главная идея Филда заключается в том, что реформа подобного масштаба при столь консервативном режи­ме могла осуществиться только поэтапно, как следствие законодательного процесса... Филд отмечает наличие противоречий между дворянством и правительством, дворянством и бюрократией, высшей бюрократией и чиновниками среднего уровня, но указывает при этом, что реформаторы сумели навязать историкам ложную кар­тину. …любая критика проекта реформы, неугодная реформаторам, могла быть представлена как оппозиция царской власти и святому делу освобождения крестьян.

…Для англоязычной историографии отмены крепостного права, создававшейся в первые четверть века после его столетнего юбилея, было характерно довольно кри­тическое отношение к великой реформе, которая принесла разочарование и крестьян­ству, и дворянству. Экономисты традиционно критиковали Положения 19 февраля за сохранение и укрепление общины, за урезание наделов и введение тяжелых выкупных платежей, что, во-первых, ограничивало мобильность крестьянства и формирование рынка рабочей силы, во-вторых, негативно влияло на покупательную способность крестьян и соответственно на развитие рынка для промышленности. Согласно рас­пространенным тогда негативным оценкам, реформа, сохранившая многие социально- экономические черты крепостничества, не могла стать и не стала непосредственным стимулом экономического развития…. В свою очередь политические историки, подчеркивая стремление правительства сохранить социальную стабильность, с неодобрением указывали на осторожный, консервативный характер крестьянской реформы и одновременно на тот факт, что она не сумела предотвратить революционную трагедию.

В контексте господствовавшей тогда модернизационной парадигмы воспри­нималось и новое пореформенное устройство. Считалось, что оно не обеспечивало необходимых условий для «социальной и технологической модернизации», усиливая присущее России разделение на 2 общества - европеизированное и традиционное. В частности, одним из важных недостатков реформы признавалось введение крестьян­ских волостных судов, которые создали механизмы правовой изоляции крестьянства, усилившие его «сословную обособленность». …..

В конечном итоге в основе всех негативных оценок лежало крайне неприязнен­ное отношение к самодержавному режиму. … Однако постепенно в американской историографии возникла и укрепилась тенденция более позитивной трактовки отмены крепостного права... Кроме того, в 1970-1980-х гг. отмечалось постепенное смещение фокуса исследований с экономических сторон модернизации к ее социальным и культурным, а также к политическим аспектам. ….

В этом контексте освобождение крестьян стало для исследователей одной из предпо­сылок зарождения в Российской империи гражданского общества, а не «отправным пунктом в движении к революции», как это было раньше.

Внимание к социальной и культурной стороне модернизации реализовалось в кре­стьянских исследованиях - так называемом крестьяноведении, получив­шем большое распространение не только в американской, но и в британской русистике благодаря деятельности Т. Шанина. Его концепция о существовании «иных» кресть­янских миров, живущих по собственным законам и несовместимых с требованиями ев­ропеизированного «прогресса», стимулировала повышенный интерес к изучению рос­сийского крестьянства как культурно и экономически автономного класса. …При анализе законодательства крестьянской реформы историки начали подчеркивать, во-первых, его промежуточный характер, и во-вторых, тот факт, что Положения 19 февраля создавались под давлени­ем обстоятельств и ограничивались «самой жизнью». В частности, экстраординарная ситуация с финансами (огромный государственный долг, инфляция, неблагоприятный климат для внешних займов и, наконец, крах государственных кредитных учреждений летом 1859 г.) привела к тому, что крестьянам были навязаны жесткие условия выкуп­ной операции, в которой правительство ограничилось ролью посредника, не потратив на великую реформу, по словам С. Хока, «ни копейки». …

Возникновению более позитивных оценок отмены крепостного права в большой мере способствовали результаты исследований экономического положения пореформенного крестьянства. Так, в работе О. Крисп утверждалось, что влияние Положений 19 февраля на покупательную способность крестьянства было не таким уж угнетаю­щим, поскольку выкупные платежи не превышали дореформенный оброк, а часто были и ниже его. Кроме того, необходимость иметь наличные деньги для уплаты обязательств стимулировала развитие рынка. Мнение о повсеместном «обнищании» крестьянства поставила под вопрос Э. Уилбур, а австралийский историк С. Уиткрофт показал, что по главным показателям, отражающим уровень жизни крестьян-производителей (в первую очередь производство зерна на душу населения, даже с учетом экс­порта), наблюдалось долгосрочное улучшение. ...

После распада СССР и окончания холодной войны в американской исторической русистике произошли глубокие перемены,…. В 1990-х гг. социальная исследо­вательская парадигма постепенно вытеснялась культурной. Стремительно утрачивала свой интеллектуальный вес и теория модернизации, … Так, в монографии Э. Кингстон-Манн была выдвинута гипотеза о складывании в России кон­ца XIX - начала XX в. «культуры модернизации», которая определяла проблематику и угол зрения участников дебатов по аграрному вопросу независимо от их идеологии. И чиновники-реформаторы в царском правительстве, и марксисты в своей привержен­ности идее прогресса воспринимали и изображали русское крестьянство как «бастион отсталости», который требуется «цивилизовать». Второй важной составляющей «куль­туры модернизации» являлась проблема частной собственности, которая считалась необходимой предпосылкой для успешного развития любой страны.

…С выдвижением на передний план «культурной парадигмы» и приходом постмо­дернизма в американской историографии происходит перенос акцента с объективной реальности на «репрезентации» в изучении аграрной проблематики. .. Вместо изучения сущности и результатов прово­димых самодержавием реформ исследователи русской деревни обращаются к таким темам, как создание образов крестьянства в среде российской элиты и формирование специфического дискурса, который оказывал влияние не только на современников, но и на историографию. Конечно, во многих современных работах заметна тенденция к «демонизации» образованной («европейской») части общества, которая своим негатив­ным отношением к крестьянству отрезала пути к конструктивному диалогу.. ….

Культура в упомянутых работах понимается крайне широко, в антропологическом смысле - как система символов и ценностей, которая присутствует в социальных ин­ститутах и одновременно определяет идеологию и поведение людей. ...

Синтез социальной, культурной и институциональной истории был реализован в книге К. Годэн о пореформенном крестьянстве Европейской России. …В соответствии с сегодняшними тенденциями Годэн считает, что культурная пропасть между образованной, «европей­ской» Россией и «отсталым традиционалистским» крестьянством сильно преувеличи­валась современниками и по своим масштабам мало отличалась от западноевропей­ских стран. Другой исходный тезис исследования также лежит в русле сегодняшних представлений - это интервенционистская политика государства, которая в данном случае определяется как вторжение государства в деревню в эпоху активной индуст­риализации. В ее трактовке главной целью государственной политики по отношению к деревне в 1880-1910-х гг. было постепенное превращение институтов крестьянского самоуправления в государственные структуры. Отвергая постулат о «закрытости» де­ревни, Годэн отказывается от изучения специфически «крестьянского» сопротивления и исследует диалог между крестьянами и правительством в лице местных чиновников, который в итоге так и не состоялся. Вину за это она возлагает на элиту, которая не использовала свои возможности и не желала слышать «голоса крестьян», в то время как крестьяне были настроены конструктивно и «искали защиты» у власти.

В целом Годэн отмечает долговременный успех политики правительства по от­ношению к крестьянству, которое к 1916 г. хорошо знало дорогу в суды, к земскому начальнику, уездную и губернскую администрацию, причем изъяснялось на языке за­кона и стремилось действовать в рамках закона, в особенности когда речь шла о таких вещах, как собственность и земельный надел. В книге показано, что понятия общины, собственности, обычая «выковывались в процессе диалога с правительством и изме­нялись во времени». Автор фиксирует чрезвычайную отзывчивость крестьянства на смену политических настроений в правительстве и новые термины политического дис­курса. В своих ходатайствах, петициях и просто в повседневных отношениях с властью крестьяне старались говорить на том языке, который, как они считали, был уместен в данный момент. Однако власть демонстрировала гораздо меньшую гибкость. В то вре­мя как юристы-практики, местные чиновники и даже талантливые члены центральной бюрократии были прекрасно осведомлены о том, что представляло собой крестьян­ство (и пресловутое «обычное право»), политический вес имело понятие «отсталой» и «враждебной» деревни, и в результате высшая элита оставалась полностью глухой к «голосам крестьян».

… заслуживают серьезного внимания статьи С. Хока, выполненные в русле классической социальной истории с ее стремлением «ревизовать» тезисы предшествующей историографии. … По его мнению, государственная власть вовсе не была сосредоточена на соблюдении инте­ресов помещиков и не ставила своей целью гарантировать им процветание. Итогом реформы стало массовое выравнивание размера наделов и создание самообеспечиваю­щегося крестьянского хозяйства, описанного в свое время А.В.Чаяновым. ….

А. Уайлдмен исследовал такой важный аспект реализации Положений 19 февра­ля, как процесс подписания уставных грамот в 1861-1863 гг., названный им «опреде­ляющим моментом» в истории крестьянской реформы. В своем микроисторическом исследовании по Саратовской губ. он опирался на концепцию Дж. Скотта об «оружии слабых» - молчаливом «обыденном сопротивлении угнетенных» с целью добиться от господствующих классов определенных уступок или выгод. Отталкиваясь от класси­ческого исследования Д. Филда о наивном монархизме, построенного на идее о проти­востоянии двух «лагерей» — образованного европеизированного общества и неграмот­ного традиционного крестьянства - Уайлдмен использует антропологический подход, для которого концепция о «культурном расколе» и его трагических последствиях для истории страны не имеет серьезного значения. И потому процесс подписания уставных грамот он рассматривает как трехсторонние переговоры, в которых крестьянство вы­ступало активным равноправным участником наряду с дворянством и правительством. Ход переговоров анализируется им также с позиций антропологии, которая приучила историков искать и находить в действиях крестьян определенные «культурные модели», полные символических и ритуализованных действий, не всегда понятных «чужакам». Подробнейшим образом вникнув в условия, установленные Положениями 19 февраля, и в обстоятельства каждой из 22 исследуемых сделок, Уайлдмен пришел к выводу, что в большинстве случаев отрезки были сделаны по просьбам крестьян, поскольку это значительно уменьшало размер повинностей, в то время как в основе действий правительства в лице мировых посредников и помещиков лежало стремление через систему максимальных наделов получить как можно больший доход.

Процесс подписания уставных грамот отнюдь не был гладким, однако социально­-культурный подход, трактующий окончательный результат как компромисс, достиг­нутый при вмешательстве и посредничестве властей, позволил Уайлдмену иначе оце­нить крестьянское сопротивление. На локальном уровне перед нами предстает картина коллективного политического действия крестьян, которое редко принимало насиль­ственную форму. Чаще всего «брожение» носило показательный характер и являлось необходимой прелюдией к компромиссу, в результате которого крестьянам удавалось заставить своих противников дать то, что им в данный момент было нужно: снижен­ный оброк, «сиротский» надел, быстрый переход на выкуп …. Это служило сиюминутным целям, но шло в ущерб долговременным экономическим интересам.

… Р. Уортман в своем масштабном исследовании российской монархии предложил новую трактовку поставленного Филдом вопроса о причинах «мирного характера» эмансипации. В его прочтении дворянская оппозиция отмене крепостного права нейтрализовалась «символическими» средствами. Подавая себя как европейского, т.е. гуманного и цивилизованного монарха, Александр II не мог высту­пать защитником крепостничества, которое к этому времени уже стало в Европе ана­хронизмом. Более того, в европейской по сути системе ценностей просвещенной элиты этому институту не было места. В «сценарии любви», который является в трактовке Уортмана удачной моделью, при помощи которой можно описать царствование Алек­сандра II, нашлось подобающее место и освобождению крестьян. Реформа интерпрети­ровалась как выражение особых уз любви, связывающих русского самодержца и народ. ... Анализи­руя речи царя, его путешествия по стране и отклики прессы, а также изобразительные материалы, посвященные освобождению крестьян, Уортман показал, что эмансипация «подавалась» как акт величайшей любви, в котором не было места эгоистическим ин­тересам, как величайшая жертва дворянства, откликнувшегося на призывы своего им­ператора, дарующего благо реформ благодарному и преданному народу. Официальные тексты находили свое «визуальное подкрепление» в народных картинках, создававших­ся профессиональными художниками. На лубках эпохи освобождения крестьян народ изображался коленопреклоненным, возносящим благодарность обожаемому царю.

….Если попытаться подвести итоги изучения отмены крепостного права в англоязыч­ной историографии, то становится понятно, что более чем внушительные достижения 1960—1980-х гг. зиждились на теории модернизации... При взгляде же на «историографический ландшафт» последних 20 лет возникает ощущение, что с уходом в небытие модернизационной парадигмы зарубежные истори­ки-русисты перестали отдавать должное Великой реформе и ее значению для истории России. К 150-летнему юбилею они подходят с более чем скромными результатами, на что есть объективные причины. ….

Кроме того, в условиях, когда Российскую империю стали считать полноправным «членом семьи» европейских народов, а проблема российской отсталости перестала быть idee fixe для большинства исследователей, отмена крепостного права утратила свою проблематичность и превратилась в непреложный факт, не требующий глубо­кого анализа. Если же говорить об исследовательской конъюнктуре, то для современ­ной англоязычной историографии России наибольший интерес представляет другой период «быстрых изменений» - эпоха модерности, а точнее, период 1890-1940-х гг., по отношению к которому Великие реформы являются далекой предысторией. Либо же внимание историков сосредоточивается на «периодах стабильности», когда проис­ходили, казалось бы, незаметные, но глубинные трансформации в структурах семьи, частной собственности, национальной и гендерной идентичности - это вторая полови­на XVIII в., николаевское царствование. В таком контексте отмена крепостного права и как крупное политическое событие, и как акт «социальной инженерии» оказывается вне поля зрения исследователей (или же выступает в качестве фона, на котором разво­рачивается изучение какой-либо проблемы).

Большакова О.В. Парадигма модернизации в англо-американской русистике (Российская империя) // С. 139-157

Теория модернизации долгое время являлась одним из ведущих аналитических инструментов исторических исследований России на Западе.

…Что собой представляли эти идеи, как они реализовались в исторических исследованиях, ка­кие возражения вызывали у западных специалистов-историков и по­чему, наконец, что нового они давали для понимания истории Рос­сии, — все эти вопросы являются предметом рассмотрения в обзоре. … Существенной чер­той этих исследований был их универсализм, т.е. развитие общества рассматривалось в них как всеобщий, универсальный и неизбежный процесс, имеющий одни и те же закономерности и этапы (стадии) развития для всех стран и народов. При этом образцом, «моделью», к которой должны стремиться все страны, признавалось современное индустриальное общество, сложившееся в государствах Западной Ев­ропы и США.

… Поворотным пунктом стали прошедшие в 1955 г. в США конференции «Преемственность и изме­нения», материалы которых были опубликованы через несколько лет в фундаментальной коллективной монографии «Трансформация рус­ского общества».

…Таким образом, Россия, которую в 40-е годы западные специалисты считали «особым обществом тоталитарного типа», была включена в категорию стран, проходящих стадию индустриализации. Это открывало путь к исследованию общих черт, а не отличий в истории России и Запада.

… По мнению редактора тома американ­ского историка и социолога Сирила Блэка, решение самодержавного правительства освободить крестьян открыло новую эпоху в социаль­ной истории России, поэтому для изучения ее эволюции 1861 год важнее, чем год 1917.

…Характер этого движения и достигнутые результаты приводят С.Блэка к заключению, что в целом Россия «во многих отношениях шла по тому же пути, что и модернизировавшие­ся ранее общества» Западной Европы.

Однако основное внимание авторов сосредоточено все же на особенностях «русского варианта» модернизации, которые обуслов­лены несколькими взаимосвязанными обстоятельствами. Это, во-первых, экономическая отсталость и оборонительная позиция Рос­сийской империи по отношению к более модернизированным обще­ствам Западной и Центральной Европы; во-вторых, — доминирующая роль государства, которое пронизывало буквально все аспекты жизни общества, и, наконец, особые, характерные именно для России «че­ловеческие отношения и ценности».

Подведя итоги проведенным исследованиям, С.Блэк в своем «Заключении» представил обобщенную российскую модель модерни­зации. Влияние более развитых стран в том, что касалось военных технологий, культуры и образа жизни, представлений об устройстве общества, ощущалось в России уже в XVII в., пишет автор. Предпри­нятые в начале XVIII в. Петром I преобразования имели своей целью усиление государственной власти и защиту «традиционного образа жизни» перед лицом требований эпохи, в условиях соревнования со странами Западной Европы, когда неудача могла означать нацио­нальное поражение. Это была первоначальная, «оборонительная» и поверхностная, фаза модернизации.

Благодаря Петровским реформам Россия на долгие годы обес­печила себе стабильное положение в ряду великих европейских дер­жав. В эпоху, когда сельское хозяйство и торговля были основными источниками благосостояния, Россия, имевшая самый низкий в Ев­ропе доход на душу населения, все же могла с помощью концентра­ции ресурсов в руках государства относительно успешно отвечать на внешний вызов ее безопасности.

Однако к середине XIX в. ситуация значительно обострилась, главным образом из-за произошедшего в Европе промышленного переворота. В этих условиях поражение отсталой в военном и эконо­мическом отношении России в Крымской войне (1853—1856) «перед лицом объединенных англо-французских сил» было закономерным. Но из поражения был извлечен урок, и правительство начало серию крупномасштабных реформ, первой из которых стала отмена крепо­стного права. … Однако наследники Александра, не обладая его даль­новидностью, не смогли преодолеть давление «корыстных интересов» своего окружения, «тяжкий груз традиций» и продолжить его рефор­маторский курс.

Тем не менее к 1890-м годам Россия созрела для того, чтобы совершить беспрецедентный экономический рывок, обогнав по тем­пам промышленного роста большинство передовых стран. Но при этом «динамичный рост» не распространился на другие сферы обще­ственной жизни, где господствовала «система ограничений», и соци­альные последствия индустриализации не заставили себя ждать. Со­циальные напряжения и дисбалансы в начале ХХ в. резко возросли, что вылилось в революционные возмущения 1905—1907 гг. Последние 20 лет перед революцией 1905 г. действия прави­тельства характеризуются «сочетанием экономической смелости и политической осторожности», что очень напоминает, по мнению С.Блэка, политику Японии и Турции в ранних фазах их модерниза­ции. Он отмечает, что российская модель модернизации обнаруживает много общих черт с Турцией, Ираном, Японией и Ки­таем, отличаясь при этом не только от Запада, но и от современных только что освободившихся от колониального гнета молодых госу­дарств Азии и Африки. ….

Все запоздалые модернизаторы испытывали давление междуна­родной конкуренции, указывает С.Блэк, но для России середины XIX в. это ощущение усиливалось тем обстоятельством, что она «име­ла длительную традицию национального величия». Один из авторов сборника Теодор фон Лауэ также отмечает «чрезвычайную чувствительность» России к любым угрозам ее мощи — в первую оче­редь из-за ограниченности ресурсов. В последние 100 лет, пишет ис­следователь, история России представляет собой уникальный опыт «слаборазвитой страны, которая претендовала на статус великой дер­жавы (или великой державы, которая оказалась слаборазвитой стра­ной)».

Западные ученые постоянно указывали на бедность и экономи­ческую отсталость России как главные факторы, обусловившие осо­бенности ее перехода к современному индустриальному обществу. Большую роль в теоретическом осмыслении этих проблем сыграла концепция «относительной отсталости» Александра Гершенкрона, разработанная им главным образом на российском материале.

Выходец из России Александр Гершенкрон приехал из Европы в Гарвард после войны. Будучи в большой степени «интеллектуаль­ным одиночкой», он относился с предубеждением к крупномасштаб­ному теоретизированию и старался избегать термина «модерниза­ция», предпочитая говорить об «индустриализации» или даже «вестернизации» отсталых стран …

Как пишет А.Гершенкрон, в русской истории сложилась «лю­бопытная повторяющаяся модель развития»: военные интересы госу­дарства побуждали правительство предпринимать экономический рывок, в ходе которого основные тяготы ложились на крестьянство. Таким образом, закрепощение русского крестьянства, по Гершенкрону, было неразрывно связано с экономическими интересами страны. Через несколько лет тяжкого давления рывок иссякал, и «ис­тощенное население медленно восстанавливало силы». Во­енной необходимостью была продиктована и крестьянская реформа 1861 г., которую автор, при всех ее недостатках, считает основной предпосылкой последующего промышленного роста. Условия для него созрели лишь к началу 1890-х годов, и в новом экономическом рывке присутствовали уже «европейские черты». И хотя правительст­во предприняло ряд реакционных мер с целью пересмотра великих реформ, новое закрепощение крестьянства, по словам Гершенкрона, в те годы уже не являлось «делом практической политики», да и не было нужды в этой мере. Проведенные при Александре III реформы дали бюрократии достаточную власть для изъятия налогов у крестьян. Фискальные функции, которые раньше выполнял институт крепост­ного права, теперь с успехом могли осуществлять государственные учреждения.

Указывая на слабое развитие внутреннего рынка и другие ано­малии в экономике страны, Гершенкрон тем не менее не считал, что они должны были спровоцировать неразрешимые социальные кон­фликты. «Если бы не война», полагал он, Россия продолжала бы идти по пути прогрессивной «вестернизации». ….Позицию «пессимистов», настаивавших на неизбежности рево­люционного разрушения царского режима, представляет в сборнике Теодор фон Лауэ. Эмигрант из Германии, он учился в Колумбийском университете и подготовил на английском языке работу, посвящен­ную взглядам и деятельности С.Ю.Витте. Т. фон Лауэ неоднократно отмечал, что либерально-конституционный путь развития в России не имел шансов на успех, поскольку высокие темпы индустриализа­ции были чреваты социальным взрывом, а самодержавие было неспо­собно предотвратить его. Революция была неизбежна, и война, счи­тал фон Лауэ, не меняла в корне ситуацию, поскольку даже в мирное время неразвитый городской сектор экономики и узкая «европеизи­рованная» прослойка элиты не могли противостоять массе «неевропеизированного» крестьянства и ассимилировать политически отста­лые нерусские народности. Детерминистский подход Т. фон Лауэ от­личается жесткостью оценок. Он абсолютизирует роль государства в управлении экономикой страны, подчеркивает насильственный ха­рактер индустриализации, навязанной «извне», не видит и не допус­кает существования внутри страны сил, способных к созидательной деятельности «снизу». В своих выводах он пошел значительно дальше Блэка и Гершенкрона, утверждая, что Россия могла преодо­леть отсталость только путем революции «сверху», и в этом отноше­нии Ленин и Сталин являлись наследниками Витте.

….Известный американский историк русского происхождения Н.Рязановский склонен подчеркивать скорее сходства, нежели раз­личия между Россией и Европой, полагая, что такой подход поможет лучше понять историю России XIX в., и в этом он обнаруживает пре­емственность с позицией русских историков — эмигрантов первого поколения. Не отрицая полезности теории модернизации, он указы­вает на то, что существуют и иные точки зрения и классификации. Так, если с позиций теории модернизации Россия и США полярны, то при сравнительном изучении истории культуры обе страны оказы­ваются на периферии культурного мира. А сравнение процесса ста­новления двух гигантских стран выявляет много общих черт: освое­ние американцами Запада может быть уподоблено продвижению рус­ских в Сибирь.

…В 70-е годы «классические» теории модернизации, претендую­щие на универсализм экономических рецептов процветания для сла­боразвитых государств и сводившие развитие человечества к прогрес­су технологии и экономики, были вытеснены теориями, стремивши­мися учитывать своеобразие историко-культурного облика стран и придававшими большее значение факторам неэкономическим, преж­де всего роли национальных традиций.

Сравнительно-исторические работы 70—80-х годов видного американского историка Марка Раева отражают смещение интереса от экономических аспектов модернизации к ее культурной стороне. Раев уточняет и корректирует представления о российской модели модернизации, ее истоках и парадоксах. Общеевропейский контекст позволяет автору достичь необходимой глубины и детально­сти в выявлении интеллектуальных предпосылок модернизации в Ев­ропе, и в том числе в России. Он доказывает, что российский вариант развития в XVIII — начале XIX в. представлял собой наиболее типич­ную европейскую модель.

Унаследованная от западноевропейского камералистского аб­солютизма инициативная роль государства в реформировании стра­ны, пишет М.Раев, была двойственной по своей природе, обусловли­вая проведение двойственной политики, — и это особенно заметно в законодательстве эпохи великих реформ. Он отмечает, что русское самодержавие одновременно и «продвигало модернизацию, и усили­вало политическое и культурное подавление», что в итоге не только привело к революции, но и создало благоприятные условия для дик­татуры.

…Этот кризис был связан с критикой линейной теории прогресса и поиском новых концепций социальной эволюции. Теоретики «за­висимого развития», стремясь найти объяснение механизмам тормо­жения в отсталых странах, изучают модель «развивающихся обществ» как социального синдрома, чреватого серьезными кризисами.

В русле этих представлений написана работа видного британ­ского историка и социолога Теодора Шанина «Россия как развиваю­щееся общество», которая оказала серьезное влияние на запад­ные и отечественные исследования 80-х — начала 90-х годов. В книге предложена всесторонняя глобальная модель развития на примере России XIX — начала ХХ в., которая, по мнению автора, «стала пер­вой страной, где материализовался социальный синдром, получив­ший впоследствии название «развивающегося общества». Шанин от­рицает понятие линейного развития, присущее как марксистской, так и либеральной теории, и создает совершенно иную модель, которая не сулила России блестящих перспектив в будущем, даже если бы не было «великих потрясений» начала ХХ в.

В России рубежа веков, пишет он, впервые была поставлена под сомнение универсальность западноевропейского опыта для ос­тального человечества: «Решительное вмешательство, предпринятое государством в германском духе... породило к началу ХХ в. в России вовсе не вторую Германию, а разрушительный экономический и со­циальный кризис, военное поражение и, наконец, революцию 1905— 1907 гг.». Автор выдвигает идею о существовании «параллельных обще­ственных форм» — «иных» крестьянских миров, мало соприкасаю­щихся с «городским» миром и живущих по собственным законам. Главной особенностью и источником самобытности России, в интер­претации Шанина, была исконная несовместимость крестьянского уклада с требованиями «прогресса».

Крестьянство, считает автор, нельзя рассматривать с позиций общепринятой глобальной историософской схемы, т.е. как социаль­ное явление, обреченное прогрессом на полное исчезновение. Изуче­ние крестьянства как «параллельной реальности», которая не являет­ся ни рыночно-капиталистической, ни государственно-плановой, «бросает вызов», по выражению Шанина, «идее общественного еди­нообразия, а также универсальной логике анализа общества», соглас­но которой мир делится на «современный» и «отсталый».

… Как пишет специалист по истории России Петровской эпохи Дэ­ниел Кларк Во, даже в эпоху своего расцвета в 50—60-е годы теория модернизации не удовлетворяла ученых. Ее серьезно критиковали за отсутствие историчности, за наличие идеологических ценностных суждений, за претензию на знание того, что «хорошо» и что «плохо» для человечества, наконец, за «европоцентризм». Специалисты в об­ласти социальных наук, видя невозможность применения теории мо­дернизации к изучению целого ряда обществ и стран, пытались найти иные, не европейские «модели» развития.

…. Как и любая дру­гая теория, претендующая на объяснение исторического процесса, парадигма модернизации имеет свои возможности и пределы. Она хорошо сочеталась с государственническим подходом, присущим по­литической и институциональной истории, но оказалась несовмес­тима с социальной историей, которая заняла ведущее место в англоя­зычной русистике к началу 80-х годов.

Предмет интереса этой дисциплины — исследование социаль­ных слоев и групп Российской империи и присущих им культурных моделей, изучение «внутренних» факторов структурного и культур­ного характера в противоположность «внешнему вызову», который, согласно теории модернизации, стимулировал исторический процесс в России. Для социальной истории характерен взгляд «снизу», и, со­ответственно, инициативная роль государства в процессе трансфор­мации страны и «высокая» политика выпадали из предметного поля науки. Избегая употребления термина «модернизация», социальные историки предпочитали говорить о социальном «сдвиге» и исследо­вать такие его параметры, как развитие образования и книжной куль­туры, изменения в положении женщины и в образе жизни разных социальных слоев.

Консерватизм крестьянского менталитета, община и деревен­ская культура, политическая логика коллективных действий, воздей­ствие местной социальной структуры на проекты административных реформ, внедрение властных отношений в различные социальные и культурные структуры — углубленное исследование этих тем показы­вало, что «само понятие "современное" развитие и связанные с ним задачи, стоявшие как перед империей, так и перед Советами, не со­стыковывались с основными компонентами социокультурных реалий России». Выдвинутый в конце 80-х годов тезис об относи­тельной самостоятельности губернской администрации также опро­вергал традиционное представление сторонников теории модерниза­ции о том, что государству принадлежала главная роль в стимулиро­вании промышленного развития. Оказалось, что идеологические ус­тановки и реализация государственной политики в России рубежа веков в большой степени зависели от конкретных условий того или иного региона.

Обостренное осознание значимости своей дисциплины застав­ляло социальных историков настороженно относиться к теории мо­дернизации, которая угрожала свести историческую профессию к простому сбору фактов в подтверждение готовой объяснительной схемы, — перед глазами у них был печальный опыт официальной со­ветской историографии.

…. Он говорит о необходимости пересмотра старых представлений и аналитических инструментов, таких, например, как па­радигма «Россия и Запад».

В своих интерпретациях социальной эволюции России, пишет М.Конфино, историки склонны подчеркивать «отклонение» от не­коего европейского «нормального» типа. В современном историогра­фическом дискурсе этот «нормальный тип» обычно имеет прямое от­ношение к парадигме «Россия и Запад», в которой «Запад» ясно не определен. Это мифический идеализированный «Запад», которому на деле не соответствует ни одна из европейских стран, пишет Конфино. Парадигма «Россия и Запад» глубоко укоренилась в современном ис­торическом мышлении. С ее помощью находят различия и противо­положности между Россией и так называемым «Западом», и в резуль­тате возникает набор причудливых и «неудобных» черт. Демонстри­руется, что Россия была просто «отклонением» от «нормального» за­падного пути, и это служит объяснением ее «неправильного» и пол­ного коллизий исторического развития. Господствующей точкой зрения в западной историографии, указывает М.Конфино, остается представление, что «все в России было не так, как положено». Этот «нормативный нонсенс вырастает до подтверждения чаадаевского синдрома — что Россия явилась на свет служить отрицательным при­мером остальным народам». Многие историки продолжают считать, что именно резкие отличия России от европейских держав и явились причиной падения империи.

Действительно, проблема «Россия и Запад» должна стать «темой исторического исследования, а не исследовательским инструментом», — пишет американская исследовательница Джейн Бербанк. Однако она по­лагает, что чрезвычайно трудно избавить историю России от сравнений с Западом, в особенности в варианте «догоняющего развития», поскольку эти сравнения были (и остаются) составной частью русской культуры. Го­сударственные и общественные деятели императорской России «строили собственные версии идеального "Запада" как эталона, к которому должна стремиться страна». С точки зрения Дж.Бербанк, формирование образа «Запада» как основы для модернизаторских проектов и образа «России» как объекта реконструкции являлось важной детерминантой в истории императорской России. «Воображаемый "Запад" стал моделью или анти­моделью для воображаемой "России", и эта бинарная оппозиция отрезала возможность иных культурных проектов», — пишет автор.

В размышлениях Дж.Бербанк звучит современная антипатия к противопоставлениям, на которых строилось научное мышление XIX в. Углубленное изучение исторических реалий привело совре­менных западных исследователей к заключению, что бинарная мо­дель несет в себе серьезные искажения, что различия и контрасты не были столь резкими и не могут служить адекватным инструментом для анализа прошлого. Именно поэтому присущая парадигме модер­низации дихотомичность (традиционный — современный, город — деревня, государство — общество и т.д.) воспринимается в наступив­шем новом веке как анахронизм.

…Тем не менее было бы упрощением сказать, что сегодня теории модернизации и развития полностью отвергнуты англо­американской исторической русистикой. … В рамках проблемы «европеизации» или «вестернизации» Рос­сии по-прежнему дискуссионной остается интерпретация Петров­ской эпохи, что обусловлено значением этого периода для понимания всей последующей истории России. Современный взгляд предлагает учитывать пределы понятия «модернити» при изучении культуры России конца XVII — начала XVIII в. Как пишет Д.К.Во, «модернити» является всего лишь концепцией, изобретением человеческой мысли и никогда не существовала в реальности. В сознании людей и в куль­туре России Нового времени наряду с «европейскими» чертами со­хранялось все многообразие «традиционных» компонентов.

… С точки зре­ния этих представлений парадигма модернизации не является реле­вантной для изучения истории, однако она продолжает сохранять свою притягательность, и не только потому, что слишком велико ис­кушение иметь всеобъемлющую теорию, которая объяснит все исто­рические процессы и поможет найти закономерности, управляющие ходом истории. Причины коренятся не только в извечной человече­ской тяге найти простые ответы на сложные вопросы, они лежат го­раздо глубже. Не стоит забывать, что ориентация на эталон, напри­мер, составляет одну из сущностных характеристик человеческого мышления, а целеполагание является важнейшей составляющей вся­кой полноценной человеческой личности.

Рязанов В.Т. Реформа 1861 года в России: причины и исторические уроки // Вестник санкт-петербургского университета 2011. Сер. 5. Вып. 2, с. 3-17.

Обострение кризиса крепостничества как института социального принуждения и бесправия крестьян усиливало необходимость проведения Реформы, отражая нарас­тание давления снизу. Особенно оно стало приобретать угрожающий характер после Отечественной войны 1812-1815 гг. С 1826 по 1861 г. в стране было зафиксировано 1186 выступлений крестьян, но в последние годы этого периода ситуация приобрела по-настоящему острый характер, ее можно не без основания определить как предрево­люционную. Если за 1856 г. произошло 66 крестьянских бунтов, то за 1859 г. — уже 797. Имея в виду данное обстоятельство, легко понять смысл четко сформулиро­ванного предостережения Александра II, сделанного им на встрече с предводителями дворянства в Москве в 1856 г. после вступления на престол: «... Гораздо лучше, чтобы это (отмена крепостного права. - Д.) произошло свыше, нежели снизу».

…Дискуссионным остается вопрос о том, насколько кризис крепостничества как си­стемы хозяйствования стал непосредственной, а для кого-то и главной причиной, по­будившей власть сделать выбор в пользу отмены крепостного права.

При научном обосновании наступления экономического кризиса крепостнической системы в конце первой четверти XIX в., как правило, выдвигаются два главных ар­гумента. Во-первых, приводятся данные о растущей задолженности помещиков. Дей­ствительно, с 1823 до 1859 г. она возросла с 90 до 425 млн рублей, т. е. увеличение произошло почти в пятикратном размере. В залоге находилось 7,1 млн крепостных, или 66% от их общего числа (в 1823 г. - 2,2 млн человек, или 20%). Считается, что такой рост задолженности отражал снижение доходности от ведения помещичьего хозяйства и косвенно подтверждал падающую их эффективность.

Однако при объяснении роста задолженности помещиков следует учитывать и дру­гое обстоятельство. Дело в том, что для помещиков при залоге имений был установлен льготно-низкий процент (4-5% годовых) с длительным сроком выплаты (до 37 лет).

Это приводило к тому, что помещики брали ссуды под залог поместий и затем могли их использовать в целях получения дохода от перекредитования по рыночной ставке процента. К тому же, по некоторым оценкам, стоимость только недвижимого имуще­ства помещиков в 1859 г. составляла 2,1 млрд. рублей, что почти в 5 раз превышало сумму долга. Такое соотношение долга и собственности нельзя считать критическим. Поэтому рост задолженности следует трактовать не столько как признак снижения эффективности самой крепостной организации хозяйства, что с неизбежностью опре­делило бы заинтересованность помещиков в отмене крепостного права, а этого как раз в значимых масштабах не наблюдалось, сколько как следствие роста избыточного и паразитического потребления дворянского сословия, непропорционального развитию сельского производства.

Что же касается предположения о падающей доходности самих помещичьих хо­зяйств, то оно также может быть оспорено. Об этом свидетельствует увеличение с начала XIX в. и вплоть до Реформы числа барщинных крестьян. Если в начале века их было 56%, то к отмене крепостного права их доля возросла до 71,5%. Еще боль­ший удельный вес барщины приходился на черноземные и степные губернии, которые выступали основными поставщиками товарного зерна. Если бы барщина как наиболее классический образец крепостного хозяйства не была выгодна помещикам, то они бы закономерно переводили крестьян на оброчные отношения с принесением дохода кре­стьянами от побочных форм деятельности. Тем более что за 1801-1860 гг. доходы от каждого оброчного крестьянина, по оценкам исследователей, возросли на 70-90%.

Во-вторых, экономический кризис крепостной системы хозяйства связывают с оче­видными преимуществами экономических стимулов юридически свободных работников в сравнении с трудом принудительным и с ограниченными материальными стимула­ми. На примере хозяйственной деятельности отдельных поместий разными авторами приводились соответствующие расчеты. Так, по оценке Н. Г. Чернышевского, вольно­наемный работник производил в день в 3 раза больше, чем крепостной на барщине. По оценке экономиста-статистика К.И.Арсеньева, крепостной крестьянин про­изводил продукции вдвое меньше, чем работник, освобожденный от уз принуждения.

Однако с определением эффективности крепостного труда не все так просто. Имеют­ся расчеты, согласно которым при сопоставлении хозяйственной деятельности помещи­чьих крестьян и менее закрепощенных казенных крестьян оказывалось, что последние производили сельскохозяйственной продукции в 1,5 раза меньше.

Более существенное значение для оценки возможностей развития крепостного хо­зяйства имеет обращение к общим результатам развития сельского хозяйства в до­реформенный период. Они не подтверждают вывод о наступлении глубокого кризиса производства. В 1873 г. официальная комиссия, учрежденная для исследования про­изводительности труда в сельском хозяйстве, опубликовала данные о сборе хлебов в европейской части России (без Польши и Финляндии). Эти данные показывают, что сбор зерновых с 1800 г. до начала проведения Крестьянской реформы имел тенден­цию к постоянному повышению, хотя и с не очень высокими показателями.

Тем не менее к началу Реформы сбор зерновых увеличился почти на 42%, что вряд ли свидетельствует о наступившем кризисе аграрного сектора экономики.

Такой же вывод о развитии сельского хозяйства в дореформенный период можно сделать при его сопоставлении с послереформенным периодом (1861-1900 гг.) в табл. 2, из которой следует, что темп увеличения сбора зерновых и урожайности (за исключе­нием картофеля) в первое десятилетие после Реформы примерно соответствовал доре­форменному периоду (рост на 5,6 и 5,0% соответственно). И только через 20 лет после начала Реформы темпы развития российского сельского хозяйства ускорились. Ина­че говоря, крепостная система хозяйства по своим основным параметрам была вполне сопоставима с новой организацией производства, во всяком случае в первое двадцати­летие ее функционирования.

О том, что крепостная система хозяйства сохраняла определенный потенциал даль­нейшего развития и не находилась в состоянии глубокого и перманентного экономи­ческого кризиса, свидетельствуют данные о ее товарности и роли экспорта аграрной продукции. В 1801-1860 гг. в целом объем внешней торговли увеличился более чем в 3 раза. При этом среднегодовой вывоз хлеба возрос с 5 120 тыс. пудов (82 тыс. т) в 1806-1810 гг. до 69 254 тыс. пудов (1,11 млн т) в 1856-1860 гг., т. е. увеличение достигло 13,5 раза. Если на долю экспорта в начале XIX в. приходилось немногим более 1% уро­жая основных хлебов, то в 1850-1855 гг. она повысилась до 2,4%, а в 1856-1860 гг. – до 5%. В целом доля товарного хлеба, поставляемого на внутренний и внешний рынки, в дореформенный период сохранялась на уровне примерно 20%.

Для оценки возможностей крепостной системы немаловажным представляется и значительный экономический выигрыш, который получало государство благодаря сни­жению издержек по управлению. Ведь 103 тыс. помещиков с опорой на крестьянские общины управляли населением в 22 млн. человек, не получая за это от государства вознаграждения, притом что на них фактически были возложены важнейшие управ­ленческие функции, начиная от поддержания правопорядка и призыва в армию до сбора налогов.

Источники и факторы развития крепостной системы хозяйства

... В связи с этим можно считать, что отмена крепостного права в 1861 г. по своей исходной природе и целям выступала не столько как экономическая, сколько как социальная реформа, необходимость которой подкреплялась опасностью отставания от ведущих государств, что нашло явное подтверждение в поражении в Крымской войне. Именно неприятие крепостничества как института социального принуждения и бесправия в соединении с внешними и внутренними угрозами для государства определяли главный мотив дея­тельности реформаторов. Заслуживает внимания и то, что активная разработка про­граммы реформы проходила на фоне первого мирового экономического кризиса 1857-1858 гг., затронувшего и Россию.

…Выясним далее источники и факторы развития крепостной системы хозяйства. За­метим, что еще в дореволюционный период обращали внимание на сохраняющийся ее экономический потенциал. Такую позицию, в частности, обстоятельно аргументировал П. Б. Струве.

Во-первых, крепостное хозяйство к началу XIX в. окончательно превратилось из на­турального в рыночно-крепостное, эффективность которого вообще была связана с пре­имуществами крупноорганизованного хозяйства, дававшими ему возможность значи­тельно более широко применять технические средства и другие усовершенствования. К тому же низкие затраты на труд крепостных крестьян в сравнении с вольнонаемными работниками выступали дополнительным фактором, объяснявшим причины перевода крестьян с оброка на принудительную барщину или на использование смешанной си­стемы. Особенно значима была роль этого фактора в условиях действия тенденции к понижению цен на зерно на российском и мировом рынках. Поэтому для помещиков крепостной труд, тем более барщина, оказывался экономически выгодным.

Отсюда вполне закономерны неудачи с попытками проведения освобождения кре­стьян в первой половине XIX в. Также понятно и то, почему столь маловыразительной была реакция помещиков на право освобождать крестьян целыми общинами с землей за выкуп, предоставленное им согласно указу о свободных хлебопашцах (1803), или без земли в соответствии с указом об обязанных крестьянах (1842). Недооценку роли экономического фактора либеральные реформаторы пытались компенсировать мерами воспитательного порядка. В.О. Ключевский по этому поводу писал: «Как сотрудники Александра I, так и люди 14 декабря, односторонне увлеченные идеей личной и об­щественной свободы, совсем не понимали экономических отношений, которые служат почвой для политического порядка».

Во-вторых, крепостное хозяйство в виде барщины оказалось экономически более выгодным в сравнении с оброком и вольнонаемным трудом из-за того, что в практике хозяйствования оно смогло опереться на традиции общинности, преобладавшие в кре­стьянской среде. Сама организация барщинного труда с использованием рабочего скота и инвентаря крестьян предполагала кооперацию равносильных хозяйственных единиц и потому поддерживала общинную традицию нивелирования крестьянских хозяйств. Она позволяла также всем крестьянам выполнять все их повинности. И такое вырав­нивание имело ключевое значение для обеспечения выживаемости крестьянских общин в условиях экстремального развития - высокой погодозависимости, отвечая жизненно­му опыту и мировоззрению крестьян. Примем во внимание, что на каждое десятилетие в российском сельском хозяйстве приходилось несколько лет неурожаев, многие из ко­торых носили катастрофический характер. Именно поэтому более эффективный, каза­лось бы, для собственников земли оброк в России не прижился, так как усиливал диф­ференциацию крестьянских хозяйств, а потому встречал сопротивление в крестьянской среде. В этой связи можно отметить и еще одну причину неудачи с указом о свободных хлебопашцах: он предусматривал освобождение крестьян с землей, образовывавшей единый участок. В этом качестве его можно рассматривать как предвестник Столы­пинской реформы с характерным для нее насаждением хуторского хозяйства. Однако данный указ противоречил опыту хозяйствования крестьян, которые через дробление единого земельного пая минимизировали риск экстремальных условий хозяйствования.

В-третьих, экономический потенциал развития крепостного хозяйства также опи­рался на имеющуюся эффективность принудительного труда с его неизбежной «под­системой страха наказания». Безусловно, в долгосрочной перспективе такая система рано или поздно исчерпывает свои возможности и разрушается. Тем не менее в услови­ях ограниченных потребностей крестьянства и отсутствия у них значимой мотивации к непрерывно растущему производству принудительные меры к труду приносили свои результаты. Ведь у русских крестьян по объективным причинам сформировалась и воспроизводилась «этика выживания», а не «этика успеха», как это было в странах с протестантской культурой. Характерно, что даже применительно к началу XX в. А.В.Чаяновым была разработана теория особого типа крестьянского хозяйства, обла­дающего повышенной устойчивостью к кризисным процессам и основанного на том, что рост производства крестьянами осуществляется не в расчете на получение прибы­ли, а до тех пор, пока потребление уравновешивается с ростом тягости труда.

Поэтому до тех пор, пока сохраняется ресурс в поддержании порядка и дисциплины, данная система может приносить приемлемые экономические результаты. Не случай­но, как только эффективность принудительных мер и жесткого контроля со стороны помещиков ослабла с началом освободительной реформы, доля барщинных крестьян резко упала (до 15%).

К тому же сопоставление экономических и неэкономических методов не следует рассматривать в варианте однофакторной модели, в которой бесспорными предстают преимущества экономических стимулов к труду. Любая хозяйственная система в ре­альной жизни выступает как многофакторная. Поэтому ограниченные возможности самих принудительных методов могут компенсироваться действием других факторов, как в случае с крепостничеством, связанных с эффектом масштаба, опорой на традици­онную мотивацию к труду, более низкими затратами на воспроизводство рабочей силы, отлаженностью и стройностью сложившейся системы организации производства и т. п.

Приведенные выше аргументы, не считая других, дают основание для заключения о том, что к 1861 г. рыночно-крепостное хозяйство находилось если и не в высшей точке своего развития, то, во всяком случае, не в состоянии перманентного кризиса. Характерно, что уровень жизни крепостных крестьян России в дореформенный период был не ниже, чем свободных крестьян в европейских государствах.

Наконец, отметим и следующий факт. По-настоящему кризис наступает тогда, ко­гда в недрах старого строя уже сформировался новый уклад, который отличается боль­шей эффективностью и опирается на образовавшийся новый социальный слой (класс), вполне осознавший свои экономические интересы. Ничего похожего на такую ситуацию не было в России не только в середине XIX в., но и в начале XX в.

Обратим внимание и на действие такой исторической закономерности, как «вто­ричное закрепощение крестьян», которое наблюдалось в Восточной Европе в XVII- XVIII вв. как реакция на расширение спроса на продукцию сельского хозяйства в странах раннего капитализма в Западной Европе. Иначе говоря, крепостное хозяйство и в этом регионе имело определенный потенциал для развития производства.

Интересно, что спустя почти два столетия в трудах американских экономистов- институционалистов (Э.Фогель, Д.Норт и др.) доказывалось, что экономическая эф­фективность рабства в середине XIX в. в США была значительно выше, чем принято считать. Так, в соответствии с разработанной моделью, Р.Фогелем и С.Энгерманом бы­ли получены количественные оценки, которые позволили подтвердить расчетами вывод о более эффективном труде рабовладельческих ферм юга США в сравнении с север­ными нерабовладельческими фермами. Согласно этим расчетам, использование труда рабов южных штатов в 1860 г. было на 28% более производительно, чем работников на южных нерабовладельческих фермах, и на 40% более производительно, чем на се­верных нерабовладельческих фермах. Естественно, речь идет не об эффекте самого рабства, а о преимуществах крупного производства, организованного с сохра­нением традиционалистски-общинных отношений в трудовом процессе.

Следовательно, можно утверждать, что причины проведения реформ, направ­ленных на смену старой хозяйственной системы, далеко не всегда связаны с сугу­бо экономическими обстоятельствами. Более значимыми могут оказаться социально- политические факторы и другие неэкономические основания, так же как и внутренние и внешние угрозы, сочетание объективных и субъективных факторов. Этим только под­тверждается вывод о малообоснованности изучения экономической системы с позиции ее автономности и самодостаточности. Хозяйственные процессы существуют неразрыв­но с социально-политическими, правовыми, идеологическими и другими неэкономиче­скими сферами.

Тем не менее, хотя крепостная система хозяйства в России и обладала к началу Ре­формы ресурсом использования в аграрном секторе, это не отменяет того факта, что она уже превратилась в тормоз для дальнейшего развития, особенно если иметь в виду растущий экономический динамизм в странах Европы и задержку в индустриализа­ции. Показателен такой пример. Если в 1800 г. в России выплавка чугуна составляла 10,3 млн. пудов, в Англии — 12 млн. пудов, то к началу 1850-х годов в Англии она воз­растает до 140 млн. пудов, в России—до 15-16 млн. пудов.

Последствия и исторические уроки Реформы

…Подведем общие итоги. При всех недостатках Реформы 1861 г., как представляется, в целом она была успешной, способствовала разрешению чрезвычайно острых соци­альных противоречий в стране и убрала преграды для индустриализации и ускорения экономического роста. Сложная проблема перераспределения прав собственности на землю осуществилась без разрушительных потрясений (т.е. «без шока»). Более того, серьезное переустройство хозяйственной жизни не сопровождалось кризисным паде­нием, сохранив экономический рост, а затем и ускорив его. Об успешности Реформы можно судить хотя бы по двум важнейшим для того периода достижениям: строитель­ству железных дорог и развитию коммерческого кредита. Если в 1860 г. протяженность железных дорог составляла 1488 верст, то к 1881 г. она возросла до 21 155 верст, т. е. увеличилась более чем в 14 раз. В свою очередь, объем коммерческого кредита возрос с 15 млн. рублей в 1860 г. до 656 млн. рублей в 1873 г., т. е. увеличился почти в 44 раза.

Достоинством Реформы 1861 г. явилось то, что она не стала слепо копировать зе­мельные реформы европейских государств, а пошла своим путем, основываясь на учете всего комплекса условий и ограничений, исторических традиций и особенностей мента­литета русского крестьянского сословия. Это означает, что не все реформы в России, как это иногда считается, были «западническими». Новаторский характер Реформы осознавали его разработчики. Александр II, выступая на заседании Государственного совета, особо отметил: «Мы желаем, давая личную свободу крестьянам и признавая землю собственностью помещиков, не сделать из крестьян людей бездомных и потому вредных как для помещиков, так и для государства... Мы хотели избегнуть того, что происходило за границей, где преобразование совершалось почти везде насильственным образом... ».

…Вполне удачной была и технология осуществления Реформы с использованием принципа добровольных сделок между помещиками и крестьянами на основе ведения переговоров и при государственном арбитраже, широкая дифференциация условий пе­рераспределения земли с учетом местных особенностей.

Осмысливая исторические события, произошедшие в России в последующий период, можно предположить наличие более оптимального пути решения аграрного вопроса, который, возможно, не привел бы к разрушительным последствиям. Речь идет о том, что, как бы это ни было болезненно для власти, требовалось выбрать курс на постепен­ное устранение помещичьего уклада. И сделать это надо было через выкуп государ­ством помещичьих земель, но с сохранением рыночно ориентированного сектора крупноорганизованных хозяйств через создание государственных аграрных предприятий или через передачу этих земель в аренду производителям, прежде всего крестьянским общинам, не исключая и другие возможности, избегая при этом малооправданного их дробления. Исторический опыт показал, что «черный передел» земли, а он как раз и произошел после 1917 г., являясь другим способом разрешения земельного вопроса, вместе с тем обернулся измельчением земельных участков и снижением их товарности. В полной мере в этом можно было убедиться, к примеру, по резким перепадам урожа­ев в «голодные годы» до революции или в случае с кризисом хлебозаготовок в СССР (1926-1927 гг.).

Однако власть оказалась неспособной развить заложенный в Реформе 1861 г. нова­торский потенциал в продолжение аграрных преобразований в России. Она попыталась это сделать после революционных событий 1905 г. через возврат к западноевропейской модели рыночной модернизации сельского хозяйства, предложив крестьянам Столы­пинскую реформу, нацеленную на разрушение общины и внедрение частной собствен­ности на землю, а фактически на разрушение крестьянской модели хозяйствования и устранение самого крестьянского сословия. Но этим она только усилила нарастание антагонизма и сопротивление крестьян, которые дополнительно подогревались тра­диционным их отлучением от участия в разработке положений земельной реформы и опорой на административно-бюрократические методы. Так это было, кстати, и при разработке Реформы 1861 г. Власть продолжала надеяться на зыбкое и обманчивое равновесие в обществе, не заботясь даже об ослаблении выкупного и налогового пресса для крестьянства как основного производительного класса. Она и поплатилась за это вначале крестьянской революцией 1905 г., а затем и окончательным крахом в 1917 г.