Елена Осокина. За фасадом Сталинского изобилия
.pdfГЛАВА 2 ИЕРАРХИЯ В БЕДНОСТИ
Голод в деревне
Анализ принципов всесоюзной карточной системы, которому посвящена предыдущая глава, опирается более на постановления, чем на реальную жизнь. Схема государственного снабжения, разработанная Наркомснабом по заданию Политбюро, была по-своему рациональна и стройна. Населению, связанному с индустриальным производством, и армии государство обещало обеспечение не хуже, чем в годы нэпа. Всем остальным также были определены источники снабжения: кому-то — центральные фонды, кому-то — местные заготовки, собственное хозяйство, колхозные фонды и т.д. Однако, как поется в песне, «план написан на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». Жизнь вносила серьезные поправки'.
Форсированная индустриализация и товарный дефицит определили то, что социальная и географическая стратификация, о которой говорилось в официальных постановлениях, оборачивалась в жизни иерархией в бедности. Говоря о бедности, я имею в виду только материальную сторону жизни. Подлинное вдохновение, энтузиазм и мечты о светлом завтра, которые уживались с нищетой материальной жизни, остаются за рамками этой книги2.
Дно нового «социального ландшафта» составляло сельское население, которое в период карточной системы находилось в наиболее бедственном положении. Если снабжение горожан представляло иерархию в бедности, то обеспечение сельского населения формировало иерархию нищих. Противоположность города и деревни, которая существовала и раньше, при
Сталине приобрела иной характер. До революции, при всей отсталости деревни, в числе сельского населения были группы с относительно высо-
ким уровнем потребления и жизненных стандартов (помещики, зажиточное крестьянство, крепкое середнячество). Образованная элита не брезговала жить в деревне. В периоды войн и кризисов сельское население, близкое к земле, как правило, питалось лучше городского. Горожане с мешками промышляли в деревнях либо вообще переселялись из города в деревню.
Огосударствление экономики изменило эту модель. В 30-е годы в периоды кризисов не горожане ехали в деревню за продовольствием, а, наоборот, сельчане с мешками за спиной штурмовали города в надежде «разжиться» хлебом и другими продуктами, нехитрой мануфактурой. В плановой эконо-
1 В этой главе дан анализ положения гражданского населения. Но и армия в период карточной системы разделила продовольственные трудности и иерархию в бедности. Хотя красноармейцы в государственной системе снабжения занимали особое поло жение, как показывали инспекторские проверки, временами и армия сидела на голодном пайке. Положение высшего военного руководства соответствовало уровню материального обеспечения высшей партийно-государственной элиты страны.
2 Здесь я отсылаю читателя к книге С.Коткина (Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization), в которой автор попытался разгадать загадку парадоксаль ного сочетания нищеты и вдохновения в советском обществе 30-х годов.
114
мике победителями оказывались живущие в городах, проигравшими — живущие в деревне'.
Нищета и бесперспективность сельской жизни стали одной из главных причин миграции в города во все десятилетия советской власти. Развитие миграции в конечном итоге привело к «вымиранию» деревень и целых аграрных регионов. Гремевшая в 70-е годы в СССР трагедия Нечерноземья — бесперспективных деревень в центре России, откуда бежала молодежь и только старики оставались доживать свой век, имела своим началом сталинские 30-е. Вопреки утверждениям советской историографии, противоположность города и деревни при советской власти не стиралась, а, по меньшей мере, сохранялась.
Причины бедственного продовольственого положения деревни в годы карточной системы нетрудно увидеть. Государственная система снабжения строилась на предположении о самообеспечении сельского населения. Однако возможность самообеспечения подрывалась все возраставшими государственными заготовками, которые изымали не только товарный, но и необходимый для потребления самих сельчан продукт2. В итоге колхозы оставались с небольшой суммой денег — заготовительные цены для колхозов были убыточнымиЗ — и с небольшим запасом выращенной ими продукции, из которой еще предстояло выделить семенные и резервные фонды. В результате, как говорит русская поговорка, «сапожник сидел без сапог»: хлеборобы не имели в достатке хлеба, те, кто растил скот, не ели мяса, не пили молока.
Вычищая колхозные закрома, государство снабжало сельское население скудно и нерегулярно. Хотя сельское население по численности более чем в три раза превосходило городское, в период карточной системы сельское снабжение составляло всего лишь около трети товарооборота страны. Товар завозился главным образом в третьем и четвертом кварталах, чтобы стимулировать сбор урожая. В 1931—33 годах на снабжение сельского населения Наркомснаб выделил лишь 40—30% швейных изделий, обуви, мыла, трикотажа. Еще хуже сельское население обеспечивалось продовольствием. В указанный период Наркомснаб направил в города СССР более половины рыночного фонда растительного масла, порядка 80% фондов муки, крупы,
1 Другой подобный пример являл постреволюционный Китай, где в результате политики Мао, но, как ни парадоксально это звучит, вопреки его намерениям, социальное деление шло в первую очередь по линии город—село и было близко к географии расселения населения (Class and Social Stratification in Post-Revolution
China. Ed. by James L. Cambridge, 1984).
2 Если в 1927/28 году было заготовлено 11,5 млн. тонн зерна, то к концу карточной системы в 1934/35 году — более 26 млн. тонн (The Economic Transformation of the
Soviet Union. P. 290).
3 В 1931 году директивные хлебозаготовительные цены составляли порядка 5— 12 коп. за кг. В то же самое время стоимость одного килограмма пшеничной муки даже по низким карточным ценам была 25—28 коп., а на рынке — 4—5 руб. В том же году государственные заготовительные цены на говядину и баранину составляли от 17 до 36 коп. за килограмм, на молоко — 17 коп. за литр. При этом наиболее низкая цена на мясо в торговле (карточное снабжение в городе) составляла в 1931 году 1 руб. 50 коп., в 1932-м — более 2 руб. Коммерческие и рыночные цены были значительно выше. Так, в 1932 году средняя рыночная цена на мясо в Москве была 11 руб., на молоко — 2 руб. (Осокина Е.А. Иерархия потребления. С. 46).
115
животного масла, рыбных продуктов, сахара, почти весь фонд мясопродуктов (94%), весь маргарин, треть всех государственных фондов чая и соли'. Если учесть, что и города, получая львиную долю государственных фондов, обеспечивались крайне недостаточно, то ясно, что остававшиеся сельскому населению крохи не могли улучшить его положения.
Даже эти данные, будучи усредненными, лишь в слабой мере характеризуют скудость государственного снабжения сельского населения. Направляемые в деревню фонды имели целевое назначение. Это значит, что товары не распределялись поровну между жителями, а шли на обеспечение определенных групп населения, в первую очередь работников политотделов МТС и совхозов. К моменту поступления товаров в сельпо, большая их часть оказывалась закрепленной за определенными группами потребителей. Например, по данным за третий квартал 1933 года, 10 тыс. тонн сахара, которые были выделены правительством для сельского населения (города получили 57 тыс. тонн), предназначались только для работников совхозов и стимулирования заготовок; 3,5 тыс. тонн растительных жиров (города получили 18 тыс. тонн) предназначались для политотделов МТС, районного актива и совхозов; 2,1 тыс. тонн рыбы (города получили 75,8 тыс. тонн) пошли на стимулирование заготовок. Животное масло направлялось на село только для снабжения работников политотделов МТС. По плану первого квартала 1934 года, сельский фонд — 100 тыс. тонн муки (для городов было выделено около 2 млн. тонн) предназначался только для стимулирования заготовок технических культур2.
Архивные материалы свидетельствуют, что и без того недостаточные планы завоза хронически не выполнялись. Вместо реальных товаров крестьяне получали бумажки — квитанции, которые подлежали отовариванию в неопределенном будущем, облигации государственных займов. Большую часть времени сельпо стояли полупустыми, представляя жалкое зрелище. Для иллюстрации приведу одно из описаний сельского кооператива:
«Соли нет хорошей — пустячного предмета. Немолотая, комьями, только для скота. Мыла простого нет больше месяца. Подметок — необходимого товара для крестьянина нет. Имеется только 3 носовых платка и 10 пар
1 На 1 января 1933 года городское население СССР, по подсчетам ЦУНХУ, составляло порядка 40,4 млн. человек, сельское — 125,4 млн. В расчете на душу населения в 1931—33 годах государство в среднем в год направляло на одного горожанина больше, чем на сельского жителя, муки — в 12—18 раз, крупы — в 12—28 раз, рыбы — в 10—14 раз, сахару — в 8—12 раз, винно-водочных изделий — в 2,5—3 раза, чая — в 1,5 раза. Мясо и животное масло практически в деревню не посылались. Поставки непродовольственных товаров в год в расчете на одного горожанина за период 1931 — 1935 годов превосходили поставки на одного сельского жителя: по швейным изделиям — в 3—6 раз, мылу — в 3—10 раз, кожаной обуви — в 2,5—5 раз, трикотажу и табачным изделиям — в 5—12 раз. Только по так называемым товарам сельского спроса (хлопчатобумажные ткани, платки, махорка) дисбаланс сельского и городского снабжения, хотя и существовал, был менее резким. Эти показатели высчитаны на основе годовых отчетов Наркомснаба СССР о распределении рыноч ных фондов планируемых товаров и демографической статистики ЦУНХУ Госплана
СССР о численности городского и сельского населения (РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 662,
663, 667; Ф. 1562. Оп. 329. Д. 16, 19, 49, 83, 85).
2 ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 657. Л. 18-23, 118.
116
валяных серых сапог да половина полки вина. Вот — деревенский коопера-
тив»^.
Бедствовали не только колхозники, но и все, чье снабжение зависело от колхозных фондов. По сообщениям ЦК профсоюза работников просвещения, куда шел поток жалоб от сельских учителей, плохое питание приводило к голодным обморокам учителей во время уроков, нищенству («Ходят под окнами Христа ради»), массовому уходу учителей с работы, особенно весной, склонению учительниц к сожительству за продукты. Колхозы, сами бедствуя, отказывались снабжать сельскую интеллигенцию. «В лучшем случае там, где местная колхозная общественность и сельсовет внимательно относятся к нуждам школы и учителя, — говорилось в одном из сообщений, — колхозы в каждом отдельном случае по просьбе учителя кое-что ему уступают из своей продукции»2. Снабжение сельского руководства было немногим лучше, чем снабжение остальных групп сельского населения. Секретари и председатели сельсоветов также обеспечивались из нищих колхозных ресурсов, да дополнительно за счет крестьянства — 2% начислений на хлебопоставки.
Сельчане, которые «сидели на государственном пайке», также бедствовали, ведь сельское население относилось к низшим спискам снабжения. Худо-бедно поступал только хлеб и сахар, но, чтобы получить их, нужно было порой отшагать несколько километров в жару и в холод до ближайшего распределителя. Положение усугублялось высокой задолженностью государства (достигала 3—4 месяцев) по выплате зарплаты сельским специалистам. Архивные материалы свидетельствуют о том, что бедствовали и работники совхозов. Даже паек директоров совхозов был скудным и нерегулярным.
Скудость колхозных фондов и государственного пайка приводила к нивелировке снабжения практически всех групп сельского населения. Сельские специалисты и интеллигенция в снабжении занимали низшую позицию в составе советской интеллигенции, сельские рабочие — низшую позицию в составе рабочего класса, сельское руководство (председатели сельсоветов, колхозов, секретари сельских партячеек) располагались на низшей ступени в иерархии партийной номенклатуры, от государственного пирога им практически ничего не оставалось. Все вместе группы сельского населения составляли довольно однородную бедную массу. Хуже положения сельского населения в период карточной системы было разве что положение заключенных ГУЛАГа, хотя никто пока не подсчитал, где смертность была выше — в ГУЛАГе или в деревне во время голода 1932—33 годов. Исключение в скудном сельском снабжении составляли политработники МТС, которые получали красноармейский паек через закрытые распределители «двадцатки» (районных руководящих работников). Однако поток жалоб свидетельствует, что нормы и их пайка в условиях кризиса не выполнялись.
1 Из письма рабочего Н.Д.Богомолова, который находился в Центрально-Черно земном районе в составе хлебозаготовительной бригады. Письмо адресовано Сталину. Богомолова мучил вопрос о том, как объяснить крестьянину необходимость растить хлеб и скот, когда в условиях заготовок, сельского снабжения и цен он оставался ни с чем (РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 16. Л. 58, 59).
2 РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 108. Л. 23.
117
Система государственных заготовок и снабжения приводила к тому, что локальный голод не покидал деревню даже в урожайные годы. Неурожай же, который не учитывался при составлении планов заготовок, грозил голодным мором. Неурожайным стал 1931 год, он же — прелюдия к массовому голоду и предостережение о нем. Несмотря на плохой урожай, планы заготовок в тот год пересмотрены не были. Вот лишь один из примеров. На одном из «хлебных совещаний» в Наркомате снабжения СССР представитель Башкирии говорил:
«В прошлом году (1930. — Е.О.) за август месяц было заготовлено всего 1 млн. пудов. В настоящее время мы имеем на 1 сентября 2 млн. 600 тыс. пудов, то есть более чем в 2,5 раза больше против прошлого года. Но это не значит, что хлебозаготовки идут хорошо, так как плановое задание на
август сего года выполнено только на 29%>Л.
Последствия не замедлили сказаться. Весной 1932 года из Башкирского обкома партии пришла телеграмма, в которой говорилось, что в колхозах отсутствует продовольственный хлеб, колхозники нищенствуют и пухнут от голода. Весной—летом 1932 года случаи опухания от голода, отравления, вызванные употреблением в пищу суррогатов и падали, рост нищенства были зарегистрированы и в Казахстане2.
Следующий, 1932 год вновь был неурожайным, но планы заготовок росли. Запасы в деревне истощалисьЗ. Архивы сохранили для нас сводку ОГПУ о настроении районного и сельского актива Украины в связи с планом хлебозаготовок на 1932 год. В 220 случаях колхозы и сельсоветы отказались принять план, и только в 2 случаях план был принят. Вот высказывания не просто колхозников, а сельского руководства:
«План прикончит район». «Если выполним, то опять останемся без хлеба. Для посева не останется семян». «План составлен без учета урожая и потребности колхоза». «Останемся голодными как в прошлом году». «План выполним при условии, если государство после этого окажет нам помощь». «В этом году придет конец нашему сельскому хозяйству. План хлебозагото- вок этого года ликвидирует все. Нужно заблаговременно уезжать куда-ни- будь на Кавказ, а то мы подохнем с голоду». «При объявлении народу плана у него сейчас же отпадет всякое желание работать». «План хлебозаготовок мы не выполним, а за это меня отдадут под суд. Не хочу оставлять колхозников голодать, не хочу идти под суд. Поэтому быть председателем не могу». «Возьмите у меня партбилет, но я плана не приму. Я боюсь показываться перед массами». «В прошлом году при выполнении плана хлебо- заготовки приходилось хватать за грудь, а сейчас дело дойдет до ножа. Я боюсь ехать в село, потому что если сказать колхозникам о плане, то они
разбегутся»^.
На одном из совещаний в Наркомснабе сообщалось, что председатели собирали ночью колхозников и советовали зерно прятать, перемалывать в
1 РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 1. Д. 48. Л. 116; Д. 58. Л. 53-55. 2ЦАФСБ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 116. Л. 170, 171.
3 По подсчетам историков, в конце 20-х годов в деревне после окончания хлебозаготовок оставалось около 50 млн. тонн зерна, посленеурожайных 1931 и 1932
годов — соответственно 33 и 37 млн. тонн (The Economic Transformation of the Soviet
Union. P. 290).
4 ЦА ФСБ. Ф. 2. On. 10. Д. 339. Л. 2-18.
118
муку, так как ее государство не принимало'. Местные руководители отлично понимали, чем грозило деревне выполнение планов заготовок, в своих телеграммах, рапортах и донесениях они предупреждали о возможности голода. Однако система заготовок и снабжения зависела от политики форсированной индустриализации и могла быть изменена только вместе с ней.
Колхозы в 1932 году добровольно или под нажимом сдали все, что могли, но план не выполнили. Поскольку государственное снабжение села зависело от выполнения плана, поставки продовольствия и товаров на село были приостановлены, а в некоторых случаях и вообще прекращены. Так, постановление правительства от 8 октября 1932 года и последовавшие вслед за ним постановления Наркомснаба предписывали прекратить отгрузку товаров и продуктов для всех сельских районов Украины. Под угрозой суда продажа хлеба колхозам была запрещена, осуществлялось только снабжение городов, пограничных районов и целевые поставки2. В результате с конца 1932 года до получения нового урожая основные сельскохозяйственные районы СССР (Украина, Северный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга, Казахстан, Черноземный Центр и частично Урал) были объяты голодом, который унес миллионы жизней. Число жертв по разным оценкам колеблется от 3 до 7 млн. человек.
В условиях карточной системы, когда покупка товаров в открытой торговле была ограничена, сельское население практически лишалось возможности выжить. Кроме того, пытаясь держать факт голода в секрете, правительство предприняло меры к изоляции голодающих деревень: заградительные отряды останавливали бегство в города, в том числе и стремительно возраставший поток беспризорных детей. Поскольку Сталин расценил факт невыполнения заготовительных планов как саботаж крестьянства, достаточной помощи голодающим оказано не было. Планы товарного снабжения 1933 года свидетельствуют, что голодавшие регионы снабжались наихудшим образом. Относительно высокими были только поставки соли и винно-водочных изделийЗ. Лишь в преддверии весеннего сева, когда закладывался урожай будущего года, Политбюро стало оказывать голодавшим колхозам помощь, в основном семенами. Выданные ссуды подлежали возвращению не позже осени того же года. Международная общественность была лишена возможности помочь умиравшим людям, так как советское правительство отказывалось признать факт голода в СССР. Всякое упоминание о голоде в печати или в
1 Заготовками изымался не только хлеб. В письме из Бурятии (конец 1933 года) говорилось, например, что установленные планы приведут к полному изъятию товарного молока в колхозах и фермах. На этом фоне издевкой прозвучали слова одного из партийцев, сказанные на пленуме Московского обкома: «Мы рады, что колхозники пьют молоко. Но мы хотим, чтобы они пили его вместе с рабочим классом, а не отдельно от него» (РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 1. Д. 4. Л. 99; Оп. 11. Д. 76. Л. 55;
Д. 48. Л. 117).
2 Это постановление имело тяжелые последствия и для городского населения. Оно привело к резкому снижению товарооборота, кассовых сборов и, следовательно, невыплате зарплаты. Украинские власти просили об отмене этого постановления уже через месяц после его принятия (РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 50. Л. 19; Д. 73. Л. 230;
Д. 116. Л. 144).
3 Осокина Е.А. Характер демографических процессов и система централизован ного снабжения продовольствием в 1933 году (Опыт работы с базой данных по торговой и демографической статистике) // Россия и США на рубеже XIX—XX вв.
М., 1992. С. 155-173.
119
выступлениях было запрещено. Читая документы тех лет, вы вряд ли найдете слово «голод». Чаше всего в официальных документах вместо него употреблялась фраза «известные события».
Голод 1932—33 годов — один из наиболее трагических уроков истории, который показывает опасность соединения государственной монополии снабжения и тоталитарной власти. В огосударствленной экономике система снабжения легко превращалась в орудие наказания и расправы'. Прекращение государственных поставок в условиях, когда альтернативные источники торговли были скудны или вовсе отсутствовали, стоило жизни миллионам людей.
«Считает ли советская власть крестьян людьми?» — этот вопрос, заданный государственному уполномоченному по коллективизации и посевной кампании во время сельского собрания в одном из районов Сибири, показывает, как чувствовали себя крестьяне в социальной иерархии общества2. В то время, как официальная пропаганда твердила о равноправии и «неустанной заботе государства», народный фольклор давал четкий ответ на этот вопрос:
Стоит Сталин на трибуне, держит серп и молоток,
А под ним лежит крестьянин без рубашки и порток.
Крестьянам приходилось самим заботиться о себе. Личное приусадебное хозяйство и рынок в обеспечении сельского населения приобретали жиз-
ненное значение.
Иллюзорные привилегии индустриального авангарда
Первое впечатление человека, посетившего советские города в период карточной системы 1931—35 годов, можно выразить фразой — «вряд ли есть другая столь стратифицированная страна». Иностранцы, побывавшие в
СССР, отмечали, одни разочарованно, другие злорадно, что идеи социаль-
ного равенства и бесклассового общества, несмотря на победу социалистического Октября, так и остались нереализованными.
1 История 30-х годов знает и другие примеры, когда снабжение, а лучше сказать, неснабжение, становилось орудием карательной политики. Один из них — случай с Ленинградом. В 1935 году его снабжение резко ухудшилось. По душевым показателям сельские поставки в Ленинградскую область стали намного превосходить снабжение этого второго по значению и привилегиям города в СССР. Объяснения следует искать в сфере политики. Убийство 1 декабря 1934 года руководителя ленинградской партийной организации С.М.Кирова повлекло не только политические репрессии («кировский поток»), но и экономические санкции. Поводом к карательным действиям стало существование в городе пресловутой «троцкистско-зиновьевской оппозиции», якобы виновной в убийстве Кирова. На деле же карательные санкции, которыми руководил Сталин, были направлены на разгром ближайшего окружения Кирова и наказания ленинградцев, в том числе и рабочих, которые составляли его социальную опору. Киров представлял угрозу личной власти Сталина, что показали выборы в высшие партийные органы на XVII съезде ВКП(б), и Сталин ударил политическими и экономическими мерами по людям, которые поддерживали его потенциального соперника (Осокина Е.А. Иерархия потребления. С. 97—99).
* В записку уполномоченного попали и другие интересные вопросы, заданные крестьянами во время докладов, бесед и разговоров: Какая разница между сплошной коллективизацией и крепостным правом? Имеет ли право мужик что-нибудь делать без разрешения и указания? Может ли мужик высказывать свое мнение и не попасть «на карандаш»? и другие (Коллекция С.А.Красильникова. Hoover Institution Archives).
120
Внешняя картина действительно подтверждала подобные выводы. Каждое предприятие, каждое учреждение имело несколько закрытых распределителей, закрытых кооперативов, закрытых столовых, которые обслуживали строго определенные группы населения. Однако присмотримся к иерархии государственного снабжения. Насколько существенны были различия, создаваемые ею?
Бесчисленное множество закрытых распределителей и столовых являлось фасадом, за которым в реальной жизни скрывалась стратификация в бедности. Государственное снабжение не обеспечивало городскому населению, за исключением небольших элитарных групп, даже прожиточного минимума. Различия в снабжении групп населения были ничтожны. Вот описание снабжения Магнитки, данное одним из ее рабочих — американцем Джоном Скоттом. Действительно, инженеры и рабочие питались в разных столовых. Однако пиша в них была «из одного котла». Преимущество «инженерских» или ИТРовских столовых состояло в том, что там было относительно чисто, не толпился народ, не надо было подолгу стоять в очередях, хватало приборов. В рабочей же столовке за спиной каждого евшего стояло несколько ожидавших, чтобы получить освободившееся место, тарелку, вилку, ложку. Единственной разницей в рационе инженера и рабочего на Магнитке было то, что инженер получал на обед 300, а рабочий — 200 гр хлеба. Похожая картина существовала и в торговле. По словам Скотта, и в рабочих и в ИТРовских распределителях хлеб был единственным продуктом, который продавался регулярно. Разница состояла в том, что в распределителях ИТР по случаю можно было купить мясо, масло и рыбу. «По случаю» значило один-два раза в месяц по скудной норме'.
Американский инженер Джозеф Томсон, который работал в Свердловске, вспоминает, что единственным преимуществом в питании ударников, по сравнению с другими рабочими, была тарелка горячих постных щей, которую они получали сразу же при перевыполнении нормы. Значит, по существу, реальную разницу в этой стратификации представляла всего лишь тарелка кипятка, в котором сварили капусту2.
Сводки ОГПУ о состоянии продовольственного снабжения крупных промышленных центров за 1930—31 годы также являются свидетельствами стратификации в бедности. Государственное снабжение не обеспечивало сытой жизни даже индустриальному авангарду. Продукты были низкого качества. Преимущества инженеров и рабочих, по сравнению со служащими, исчислялись 0,5—2 кг мяса или рыбы, 400 гр постного масла, 500 гр сахара, получаемых в месяц на всю семью3.
Летом 1932 года в Ивановской области рабочие неиндустриальных производств получили только сахар. По сравнению с ними рабочие ведущих промышленных предприятий снабжались государством лучше. Кроме сахара они получили мясо, рыбу и крупу. Но сколько? Семья индустриального рабочего, состоявшая как минимум из 3—4 человек, на месяц получила 1 кг крупы, 500 гр мяса и 1,5 кг рыбы — продуктов, достаточных всего на несколько дней питания. Конечно, в глазах одного голодного другой, кото-
1Scott J. Behind the Urals. An American Worker in Russian City of Steel. Indiana Un.
Press, 1989. P. 30-33, 38, 42, 78.
2Thomson Joseph L. A Yankee Expert in Free Russia // The Saturday Evening Post.
June 27, 1931. P. 122.
3 ЦА ФСБ. Ф. 2. On. 6. Д. 674; On. 8. Д. 655.
121
рый раздобыл кусок мяса, — богач, но оба они остаются бедняками. В Иванове и семьи индустриальных рабочих, и семьи рабочих неиндустриальных производств влачили полуголодное существование.
Скудость снабжения приводила порой к тому, что за иерархией распределителей и столовых вообще не скрывалось никакой фактической разницы. В Донбассе, например, один из магазинов был разделен перегородками на шесть частей, в каждой из которых «отоваривалась» определенная группа рабочих. Заводская администрация стремилась обеспечить дифференцированное снабжение для групп рабочих «разной индустриальной важности». Лучший магазин предназначался для ударников производственных цехов с Почетными грамотами, далее шли ударники и рабочие-неударники производственных цехов, затем ударники непроизводственных цехов, слу- жащие-ударники и просто служащие. При входе в каждое из шести отделений сидел человек, который проверял пропуска или «ударные книжки». Чужак не мог пройти не «в свой» магазин. Однако если бы вы смогли посетить все шесть отделений, то увидели бы, что в них продавался один и тот же скудный ассортимент!.
«За нашу ударную работу — говорилось в письме, написанном в 1931 году, — нас произвели «в ударников», дадут специальную карточку. Какие привилегии даст нам это ударничество, я еще не знаю. Кажется, никаких. Теперь так много развелось ударников, что в очередях, например, их бывает
больше, чем неударников...»2
От отдельных примеров перейдем к статистике. Попробуем на основе бюджетов реконструировать паек индустриального рабочего. Не считая спецснабжения и красноармейского пайка, это было лучшее, на что могло рассчитывать население в те годы. Пересматривая нормы по нескольку раз в год, Наркомснаб в первую очередь и наиболее резко снижал нормы предприятий второго и третьего списков, стараясь за счет этого лучше обеспечить индустриальный авангард. Внутри списков в первую очередь снижались нормы служащих, а в последнюю — нормы индустриальных рабочих.
Однако бюджеты фабрично-заводских рабочих свидетельствуют о том, что введение всесоюзной карточной системы в 1931 году не улучшило рабочее снабжениеЗ. Более того, положение ухудшилось и достигло в 1932—33 годах такого состояния, при котором ЦУНХУ не решалось публиковать, даже для ограниченного круга «заинтересованных организаций», традиционные ежемесячные бюллетени о потреблении рабочих. Об этом сообщалось Сталину и Молотову в одной из докладных записок4. По данным ЦУНХУ, нормы снабжения рабочих, установленные правительством, за исключением хлебных, не выполнялись. Эти выводы подтверждали и эко-
1Советская торговля. 1935. № 8. С. 50.
2Коллекция документов Е.Ф.Павловской (Hoover Institution Archives). Приведена
цитата из письма сестры Павловской, которая работала машинисткой в Воронеже. Все свои письма она начинала с описаний продовольственных трудностей, приводила рецепты «новых блюд», которые изобретали люди в условиях недостатка продуктов, делилась опытом, как лучше достать, как экономнее приготовить еду. В одном из писем она писала: «Как много и разнообразно мы ели раньше и как мало — теперь». Она признавалась, что ее сокровенная мечта — «съесть семь кур».
3РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62.
4РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 99-105.
122
номические материалы ОГПУ1. В отличие от ЦУНХУ, ОГПУ констатировало по основным промышленным районам ухудшение и хлебного снабжения.
Таблица 7 (прилож.) представляет данные о питании фабрично-завод- ских рабочих СССР за 1932—35 годы в сравнении с 1926 годом. Следует обратить внимание, что здесь учтено не только государственное снабжение (общественное питание, пайки, государственная коммерческая торговля), но и продукты, которые рабочие покупали на рынке. Это было то, что усилиями всей семьи, используя все источники снабжения, имели рабочие семьи.
Данные свидетельствуют о количественном уменьшении и о качественных изменениях в питании рабочих. Дорогой и более калорийный белый пшеничный хлеб заменялся дешевым и грубым черным. Резко сократилось потребление мясо-молочных продуктов и жиров. Вместо 150 гр мяса вдень, как в 1926 году, рабочий в среднем ел 70 гр в 1932-м и 40 гр в 1933 году. Практически исчезли из рациона сливочное масло, яйца, молоко. Примерно на уровне 1926 года оставалось только потребление хлеба, картофеля, крупы, рыбы. В целом, рацион становился более растительным, хотя потребление растительных продуктов и не увеличивалось. В 1934—35 годах питание рабочих улучшилось, но все же ко времени отмены карточной системы восстановить уровень потребления мясо-молочных продуктов, существовавший в конце 20-х годов, так и не удалось. Несмотря на скудость питания в период карточной системы, на покупку продуктов уходила львиная доля расходов в бюджете рабочей семьи (60%).
Что же в этом скудном рационе индустриального рабочего обеспечивалось государственным пайковым снабжением? Обратимся к таблице 8 (прилож.), которая показывает средний ежедневный рацион рабочих без питания в заводских столовых2 и покупок продуктов на крестьянском рынке. Данные таблицы подтверждают выводы, сделанные ранее. Иерархия снабжения существовала. Питание рабочих Москвы и Ленинграда, относившихся к привилегированным спискам снабжения, было лучше среднего уровня питания промышленных рабочих, существовавшего в стране. Индустриальные рабочие столиц ели белого пшеничного хлеба, мяса, рыбы, сахара больше, чем рабочие областных городов или текстильщики Иваново, относившиеся, по сравнению с Москвой и Ленинградом, к более низким спискам снабжения.
Подтверждается, однако, и другой вывод. Государственное снабжение создавало стратификацию в бедности. Все рабочие, включая и индустриальный авангард, влачили полуголодное существование. Никто, даже семьи столичных индустриальных рабочих, практически не получали из государственных фондов жиров, молочных продуктов, яиц, фруктов, чая. Снабжение мясом можно считать чисто символическим: член рабочей семьи в Московской или Ивановской области ел в среднем в день не более 10 гр. По сравнению с ними столичные рабочие получали больше — 35—40 гр в день, но этого было недостаточно для тех, кто занимался тяжелым физическим трудом. По данным бюджетов (табл. 8), паек индустриального
1ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 116. Л. 66-69, 166-174.
2Заводскиестоловыев годы карточной системы главнымобразом обеспечивались продуктами из заводских подсобных хозяйств. Из государственных фондов туда поступали в основном хлеб, крупа, чай.
123