Елена Осокина. За фасадом Сталинского изобилия

стрированных преступлений'. Правительство принимало драконовские постановления, пытаясь остановить воровство и хищения.

Некоторые историки видят в росте экономических преступлений проявление осознанного социального сопротивления режиму. С этим трудно согласиться. Крупные хищения преследуют цель обогащения, и примеры их вы найдете в любой стране. Мелкое же воровство, которое в СССР в первой половине 30-х годов приняло гигантские масштабы, скорее представляло способ выживания и самоснабжения в условиях хронического дефицита товаров, чем сопротивление власти. Не случайно наибольшего размаха воровство достигло в смертоносном 1933 году. С нормализацией экономической обстановки в стране в середине и второй половине 30-х годов число экономических преступлений снизилось. Новый подъем преступности вызвала только война2. Окраску социально-политического сопротивления экономическим преступлениям придавало само государство, которое называло их не иначе как преступления против социалистической собственности. Но ведь никакой другой собственности в стране не существовалоЗ.

Размеры хищений были огромны. Основной урон государству наносили не банды, совершавшие вооруженные грабежи и налеты на поезда, склады, магазины, а «преступления по месту работы» — крупные хищения денег и товаров, которые совершались администрацией, и мелкое воровство простых работников. При пустых полках магазинов всякая мелочь имела ценность, «несуны» становились бичом социалистической экономики. «Несли» с работы то, что производили, либо то, что лежало без присмотра.

Вот лишь некоторые факты. На предприятиях легкой промышленности стоимость украденных товаров на каждого рабочего в год превышала 150 рублей. На Горьковском автомобильном заводе машины исчезали прямо со сборочного конвейера. На заводе «Треугольник», выпускавшем галоши, в 1932 году было украдено более 100 тысяч пар4. Бюджеты показывают, что член шахтерской семьи в Донецкой области имел в месяц более 70 кг угля, в то время как в среднем по СССР рабочий — 12,5 кг. В 1932 году в мясосовхозах было расхищено около 10 тысяч голов крупного рогатого

1 Анализ статистики преступности первой половины 30-х годов дан в работе: Shearer D. R. Crime and Order in Stalin's Russia During the 1930s. A Reassessment of the Great Retreat and the Origins of Mass Repression. Presentation at the 6th Meeting of the Seminar on Russian and Soviet History: New Directions in Research on the 1930s. Paris. May, 1996.

2Количество осужденных общими судами РСФСР в 1927 году и второй половине 30-х годов составляло порядка 700 тыс. человек в год, в период же 1929—33 годов больше 1 млн. человек в год (ГАРФ. Ф. 9492. Оп. 2. Д. 42. Л. 125).

3С.Коткин, анализируя работу черного рынка в Магнитогорске, тоже приходит к выводу о том, что для людей запрещенная рыночная деятельность являлась борьбой за выживание или средством наживы. Именно власть с ее неприятием рынка рассматривала подобную деятельность как сопротивление. Сопротивление, таким

образом, проявлялось не в осознанной антиправительственной деятельности, а в экономическом противостоянии власти. Другими словами, сам факт существования экономической сферы вне контроля власти, сферы, где люди могли принимать решения и заключать сделки по своему усмотрению, был ненавистен режиму и противоречил его политэкономическим идеалам. Только в этом смысле можно говорить об экономических преступлениях как о форме сопротивления власти (Kot-

kin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. P. 277—278). 4 ГАРФ. Ф. 5446. On. 14a. Л. 2-3.

144

скота, в овцеводческих совхозах тысячами пропадали овцы, в зерновых исчезали сотни тысяч пудов хлеба, десятки стогов сена и т.д.1.

Воровство процветало и в системе государственного нормированного снабжения. Произведенная весной 1932 года органами ОГПУ в Москве проверка показала, что в среднем ежесуточно со всех вокзалов мешочниками вывозилось до 17 тыс. пудов хлеба. Источник хлеба — хищения из торговой сети потребительских кооперативов, хлеб из-под прилавка продавался без карточек2. По словам Микояна, проверка хлебных магазинов в Москве показала, что воровали по 12 вагонов в день. На совещании директоров ГОРТа в апреле 1932 года он говорил:

«Воруют все, вплоть до коммунистов. Коммунисту легче воровать, чем

другому. Он забронирован партбилетом, на него меньше подозрений»^.

Отсутствуют данные об общем количестве потерь по причине воровства, есть только фрагментарные сведения. Только за март—апрель 1932 года по 11 областям и краям РСФСР потери от хищений составили около 5 млн. рублей. В 1933 году, по неполным данным, только по Москве и области, и только в кооперативной торговле, потери от воровства исчислялись суммой более 25 млн. рублей4.

Продажа личного имущества, незаконные прикрепления к распределителям, мешочничество, воровство играли важную роль в самоснабжении населения, смягчали крайности и исправляли изъяны государственной системы снабжения. С их помощью имевшийся товарный фонд перераспределялся по принципам, отличным от принципов государственного снабжения. За редким исключением в основе этого перераспределения лежали рыночные отношения — товар получал тот, кто имел достаточно денег, чтобы заплатить, цены определялись спросом и предложением. Основным механизмом перераспределения являлась спекуляция — незаконная частная торговля.

Спекуляция окутывала и масштабно превосходила каждую из легальных форм торговли. Социалистическое законодательство 30-х годов трактовало спекуляцию очень широко. В понятие спекуляции попадала перепродажа краденого, купленного и даже собственно произведенного товара, если он продавался по ценам, превышавшим государственно-кооперативные. Только крестьянам и колхозам разрешалось продавать свою продукцию по рыночным ценам. Но в случае, если ту же продукцию продавал перекупщик, он тоже попадал в разряд спекулянтов. Спекулянтами считались и кустари, которые продавали свою продукцию не через кооперацию, а по рыночным ценам. Не удивительно, что спекуляция представляла один из наиболее распространенных видов экономических преступлений.

Спекулятивный рынок паразитировал на социалистическом хозяйстве. Туда «перетекали» пайковые товары, товары Торгсина, коммерческих магазинов, продукция кустарного производства, колхозов и совхозов. Тогда как магазины стояли полупустые, а люди часами простаивали в огромных очередях, на черном рынке можно было купить все необходимое. Завися от социалистической торговли, спекулятивный рынок менял свое лицо по мере ее успехов и улучшения экономической ситуации в стране. К концу карточной системы спекулятивный рынок походил на своеобразный филиал образцовых универмагов и фирменных продуктовых магазинов. Его

1 ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Д. 755. Л. 3.

2ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 116. Л. 133-134.

3РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 12, 31; Ф. 8043. Оп. 1. Д. 72. Л. 1.

4ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 14а. Л. 2-3.

145

основной ассортимент составляли уже не подержанные вещи, излишки пайка, а дефицитные товары промышленного производства.

Причиной перетекания товаров из легальной торговли на черный рынок являлись баснословно высокие спекулятивные цены — результат острого товарного дефицита и голодного покупательского спроса. Они в несколько раз превышали даже цены коммерческих магазинов!. Доходы от спекуляции представляли круглые суммы. По данным фининспекции, минимальные обороты в мелочной торговле составляли 200—300, в крупной — 1000 и более рублей в день. Чем выше поднимались прибыли на черном рынке, тем более росли потери государства от неуплаты налогов и сборов. Только по городу Киеву, например, в 1934 году потери от неуплаты налогов составляли от 500 тысяч до 1 млн. рублей ежемесячно.

Масштабы спекулятивной деятельности невозможно точно оценить. Любой город имел рынки, в крупных городах через них в воскресные дни «проходили» сотни тысяч человек2. Толпы народа заполняли не только отведенную для торговли площадку, но и прилегающие улицы, переулки. Только небольшая часть продавцов, те, кто имел разрешение на продажу, регистрировались у рыночной администрации. Остальные продавали товар на ходу с рук, из-под полы. Внешне отличить трудящегося от спекулянта было практически невозможно. Да чаще всего никакой разницы и не было. Проверки показывали, что среди спекулянтов и перекупщиков преобладали простые трудящиесяЗ. Не будет преувеличением сказать, что каждый гражданин в той или иной степени участвовал в спекулятивной деятельности на черном рынке, а каждый профессиональный спекулянт имел для прикрытия легальное место работы1*. В Москве, например, существовала своеоб-

1 В 1935 году мужские ботинки, которые в коммерческом магазине стоили 77 руб., на рынке продавались за 130; мужской костюм, купленный в коммерческой торговле за 130 руб., на рынке шел за 320; цены на женский костюм соответственно составляли 108 и 200, мужское пальто — 180 и 375, велосипед — 250 и 650—800 руб. (ГАРФ.

Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 12).

2 По данным Комиссии партийного контроля, осенью 1935 года посещаемость рынка в Ростове-на-Дону составляла 10 тыс. человек в выходной день, Ярославского рынка в Москве — 300 тыс. человек (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. И).

3 Проверка рынков Ленинграда в 1934 году показала, что среди спекулянтов профессионалы занимали только 10%, треть задержанных составляли рабочие, еще треть — домохозяйки, 10% — служащие. В Киеве 27% среди задержанных составили колхозники, 10% — кустари, около трети — иждивенцы рабочих и служащих, на долю профессионалов перекупщиков приходилось только 5%. В Москве самыми больши ми группами среди спекулянтов при проверке оказались домохозяйки — 20% и

кустари - 15-20% (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1071. Л. 16-20).

4 Занималась спекуляцией и советская элита. В одной из автобиографических повес тей Ю.М.Нагибин рассказывает о своеобразном бизнесе жены и дочери директора крупнейшего в Москве автомобильного завода И.АЛихачева. Для себя дамы шили одежду и обувь на заказ в закрытом ателье, а те вещи, которые получали в закрытом распреде лителе на Петровке продавали на Тишинском рынке: «На каждую (имеются в виду дочь Лихачева и домработница. — Е. О.) напяливалось по две дамские шубы, через левую руку перекидывались мелкие вещи: кофты, платья, юбки, комбинации. Они шли на промысел

вкишащую глубину рынка...» Жена Лихачева осуществляла общее руководство и ожидала

вэто время в машине. Семья красного директора обеспечивалась хорошо и перепродавала вещи не из нужды. Жены других сановников также занимались «реализацией промто варного лимита». Эпизод относится к концу войны, но вряд ли 10 лет что-то изменили

вповедении людей. Они продолжали заниматься тем, что привыкли делать (Наги бин Ю.М. Моя золотая теща // Тьма в конце туннеля. М., 1996. С. 219—221).

146

разная биржа по устройству спекулянтов на работу — артель по обслуживанию гардеробов в учреждениях и театрах. Подобная работа оставляла много свободного времени и была находкой для тех, кто занимался перепродажами.

Незаконная частная торговля стала головной болью для Политбюро и Совнаркома. Число постановлений по борьбе со спекуляцией все увеличи-

валось. В августе 1934 года была образована правительственная комиссия по борьбе со спекуляцией во главе с Рудзутаком. На борьбу были брошены

НКВД, фининспекция, милиция. По словам Ягоды, в начале 1934 года милиция рассматривала около 10 тысяч случаев спекуляции ежемесячно. Это не включало крупную спекуляцию, которой занималось экономическое управление ОГПУ. За первую половину 1934 года за спекуляцию было привлечено к ответственности более 58 тыс. человек, за 1935 год — около 105 тысяч!. По приказанию Политбюро устраивались показательные процессы с заранее известным приговором — расстрел2. Приведенные данные, однако, скорее показывают результаты отдельных рейдов по чистке рынков и городов «от паразитического и чуждого элемента», чем действительные размеры незаконных продаж. По признанию Ягоды, несмотря на меры,

рынки по-прежнему «были наводнены спекулятивным элементом».

Кроме перераспределения товарного фонда в арсенале методов выживания присутствовали и стратегии, связанные с дополнительным производством товаров. Они также определяли развитие легальных и подпольных рыночных отношений в стране.

«Днепрострои капустного производства»

«Спасение утопающих — дело рук самих утопающих» — по сути, сказало руководство страны, когда призвало всех создавать «огородные кольца вокруг городов», строить «Днепрострои капустного производства» и «Магнитострои птичьих инкубаторов», осваивать прудовое хозяйство «на основе мирного содружества и сожительства зеркального карпа, и гуся, и утки»3. Правительство стало стимулировать развитие подсобных хозяйств.

Предприятия строили свои свинарники, крольчатники, молочные, рыбные фермы, вели самозаготовки в деревне (это разрешалось после завершения госзаготовок). Автозавод им. Сталина, например, для снабжения своих рабочих купил несколько совхозов в Подмосковье, имел подшефные свиноводческие, мясо-молочные, овощные совхозы и колхозы, водоемы в Московской области и Астрахани, кроме того, свои пригородные хозяйства. Правительство выделило автозаводу семь районов для ведения заготовок сельскохозяйственной продукции. Ведущие индустриальные производства получили от Политбюро наибольшие льготы в проведении заготовок и развитии подсобных хозяйств.

Правительство также разрешило предприятиям заключать шефские договоры с колхозами и совхозами. В обмен на помощь запчастями, специа-

1ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1071. Л. 16-20; Д. 1073. Л. 186; Оп. 18а. Д. 904. Л. 4.

2В протоколе Политбюро от 23.4.32 значится: «О хищениях продовольственных

ипромышленных товаров. Поручить комиссии выбрать для постановки в суде из представленных дел 4 дела с применением ВМН, по одному делу в Москве, Ленинграде, Харькове и Сталинграде. Остальные дела направитьво внесудебном порядке» (РЦХИДНИ.

Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 107).

3Болотин 3. Вопросы снабжения. М.—Л., 1935. С. 84.

147

листами и рабочей силой, которых предприятия посылали на уборочные, посевные кампании, строительство ферм, силосных башен и пр., колхозы и совхозы выделяли рабочим продовольствие. Однако опять же это разрешалось только после выполнения плана государственных заготовок.

Шефство в реальной жизни служило «фиговым листком» для прикрытия бурного развития запрещенного правительством «бартера». По-своему

решая проблему снабжения рабочих, предприятия браковали часть произведенной продукции и напрямую обменивали ее в колхозах и совхозах на

продукты. При обмене повсеместно нарушалось правило, по которому колхозы могли предоставлять продовольствие только после выполнения государственных планов заготовок. Натуральный обмен, как паутина, связывал государственные предприятия, кооперативы, колхозы в единую сеть. Ни постановлениями, ни проверками, ни комиссиями Политбюро не могло остановить эту практику.

Продукты, которые выменивались у колхозов/совхозов или производились в подсобных хозяйствах промышленных предприятий, составляли главный источник снабжения заводских столовых. От государства в заводской общепит поступало немного, в основном мука, крупа, чай. В голодные

годы первой пятилетки общепит переживал подлинный взрыв. Рабочие ходили в столовые целыми семьями. Обороты общепита выросли в период

с 1928 по 1932 год с 0,4 до 4,9 млрд. руб. К 1933 году в общественных столовых питалось более 70% всех рабочих основных отраслей промышленности. Это в шесть раз превышало плановое задание на пятилетку. Вплоть до отмены карточной системы доля рабочих, евших в общепите, оставалась высокой: в 1935 году — более 60% семейных рабочих СССР, а в Москве и Ленинграде около 80%'.

Бюджеты рабочих показывают, сколь важную роль заводские столовые играли в рабочем питании. В 1932—33 годах в рационе рабочего они обеспечивали до трети крупы, картофеля, овощей, 30—40% мяса, рыбы, молочных продуктов, половину жиров (прилож., табл. 9). Только в 1935 году с отменой карточной системы значение общественного питания в рабочем рационе стало падать2.

Организация самоснабжения на промышленных предприятиях отнимала немало времени у производства. Вот описание одного из предприятий — образцового с точки зрения организации рабочего снабжения. Для проведения сельхозработ в своих собственных и подшефных хозяйствах постоянно проходила мобилизация рабочих и технических кадров. За цехами закреплялись определенные участки работы, и заводское радио каждый день обътвляло, сколько требуется рабочих рук на поля и фермы. Собрания по вопросам снабжения шли на заводе одно за другим: совещания секторов по распределению продуктов, составление списков по категориям снабжения и обсуждение их на собраниях (два раза в месяц списки пересматривались), распределение талонов между цехами, продажа обеденных талонов, совещания уполномоченных по общественному питанию, совещания продавцов

1 Рубинштейн Г.Л. Развитиевнутренней торговли в СССР. С. 304—305. Причиной бурного развития общепита был не только голод, но и рост женской занятости. В условиях скудного пайкового снабжения былоневыгодно оставаться домохозяйкой. Вначале1932 годаправительственным декретом вседомохозяйки моложе56 лет были лишены карточек. Чтобы получать пайки, они должны были идти работать.

2 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 8, 10, 86, 88.

148

с участием рабочих, дежурства и проверка работы столовых, баз, складов, для чего создавались специальные лавочные комиссии, летучие отряды, добровольческие активы, хлебные инспекции и прочее. Формировалась огромная армия «снабженцев», не участвовавшая в производстве'. При знакомстве с этим положительным опытом невольно возникает вопрос: кто же работал, если только для того, чтобы обратиться с заявлением на хлебо-

завод, мобилизовывали целую бригаду? Подсчитать убытки, которые нанесла производству организация снабжения, конечно, невозможно, но они

огромны. Получался заколдованный круг: либо рабочие плохо работали, потому что были голодны, либо они были сыты, но не работали, так как все время уходило на обеспечение их питания.

Подсобные хозяйства были палочкой-выручалочкой не только для работавших на промышленных предприятиях, но буквально для всех. Кооперативы, школы, больницы, санатории, союзы деятелей науки и искусства заводили свои крольчатники, свинарники, парники. Свои подсобные хозяйства имели и Совнарком, и ОГПУ, и ЦК ВКП(б). Выращенная продукция поступала в ведомственные столовые и буфеты.

Да что организации! Каждая городская семья имела свой огородик.

Земля для этого выделялась государством, но могла захватываться людьми и безо всякого на то разрешения. Каждый подходящий участок за городом

или в городской черте раскапывался, в основном под картошку — второй после хлеба продукт питания в России. Горожане заводили также скот и птицу, которых держали не только в сараях при огородах, но и в своих жилищах. В архиве Уилларда Гортона, американского инженера, который работал в начале 30-х годов в Ташкенте, сохранился типографский текст любопытного приказа, изданного комендантом одного общежития:

«Приказ 2. Пункт 2. Также воспрещается водить в комнатах кур, собак, поросят и всяких животных до медведей включительно, как было замечено,

коих приказываю с сего числа ликвидировать бесследно»^.

В рабочих бюджетах есть графа — «процент безденежных поступлений продуктов домашнего питания». Она показывает, что давало рабочему его

подсобное хозяйство и что поступало от родственников из деревни. В голодных 1932—33 годах подсобное хозяйство обеспечивало в домашнем питании промышленных рабочих до трети молока, яиц, около 10% картофеля, овощей, фруктов, сала.

Гораздо более важную роль, чем огороды горожан, в питании населения в годы первых пятилеток сыграли приусадебные хозяйства крестьян. Они были разрешены в 1930 году уставом сельскохозяйственной артели. Однако устав не определял ни размеров подсобного хозяйства, ни гарантий от посягательств на него государства. Неопределенность устава объяснялась

1Салов А. Организация рабочего снабжения. М., 1933.

2Другие пункты этого приказа не менее интересны. Так, пункты 1 и 3 гласили: «С сегочисластрожайшевоспрещаетсявыбрасыватьвокнаифорточкииинымпутем во двор дома и на улицу сор и очистки, также выливать помои и горшки, равно мочиться с балконов вниз, кои должны быть, как и окна, ввиду зимнего времени, наглухо закрыты во избежание порчи водопроводных труб, а также (выбрасывать) человеческиеэкскременты, завернувши в бумажку, как неоднократнобылозамечено

ипоступали жалобы ввидубездействующих уборных, чтосовершеннонедопустимо

иисточник заразы... 3. Также воспрещается заходить в чужие комнаты, для чего необходимостучать в дверь доответа живущегогражданина. Виновныевнеисполне ниизамеченныхпроступковбудут выселеныв24 часаиналоженыадминистративные взыскания» (Hoover Institution archives. Коллекция Уилларда Л.Гортона).

149

тем официальным мнением, что с развитием коллективизации личное хозяйство потеряет свое значение. Жизнь доказала обратное, и в 1935 году, в соответствии с новым уставом, крестьяне получили юридически гарантированные права на личное подсобное хозяйство. К этому времени оно доказало свою важность в обеспечении как самих крестьян, так и городских жителей.

Разрешенные размеры личного хозяйства оказались более чем скромными. Еще в 1934 году специальная комиссия ЦК рассматривала, но не решила «проблему двух коров» в личном подсобном хозяйстве колхозников. Отсутствие решения определялось вмешательством Сталина, который считал, что две коровы для крестьянина — это слишком много. Даже напор крестьянских делегатов на Втором съезде колхозников-ударников в феврале 1935 года, внесших множество поправок в новый устав сельскохозяйственной артели, не позволил им получить разрешение на слишком большое личное хозяйство. В соответствии с новым уставом размеры личного хозяйства не могли превышать 0,5—1 га земли, 1—3 коровы (только для районов кочевого животноводства допускались большие размеры).

Вообще логика, по которой Сталин согласился гарантировать колхозникам права на личное подсобное хозяйство, была своеобразна. Следовало показать единоличнику, а к 1935 году вне колхозов оставалось еще около пятой части крестьянских хозяйств, что жизнь в коллективе была лучше, чем вне его. Контролируя рост хозяйства крестьян-единоличников, Политбюро запретило им арендовать колхозную землю, установило для них единовременный налог!.

Личное хозяйство крестьян являлось основным источником их продовольственного обеспечения и развития крестьянского рынка. Именно крестьянин, торгующий продукцией со своего подсобного хозяйства, был там главным продавцом, колхозы после выполнения планов государственных заготовок мало что имели для продажи2. Это поистине был крестьянский, а не колхозный рынок.

Хотя формально крестьянский рынок не был запрещен правительством и раньше, активно стимулировать его развитие руководство страны начало в голодном 1932 году. Для этого Политбюро сократило экспорт, несколько снизило планы сельскохозяйственных заготовок, предоставило торгующим налоговые льготы, но главное, приняло постановления о важности колхозного рынка и его якобы социалистической природе, чем остановило антирыночные акции властей на местах.

Колхозы, колхозники, единоличники могли продавать часть своей продукции по рыночным ценам, складывавшимся в зависимости от соотношения спроса и предложения. Начать рыночную торговлю разрешалось только после выполнения планов государственных заготовок и следовало немедленно прекратить с началом нового урожая. По основным продовольственным культурам — хлебу и картофелю — Политбюро принимало специальные для каждого региона постановления, которыми разрешало начать .рыночную продажу.

В реальной жизни сроки рыночной торговли не соблюдались, о чем свидетельствуют материалы Политбюро, Наркомснаба, ОГПУ. Крестьяне

1Зеленин И.Е. Коллективизация и единоличник // Отечественная история. 1993.

№3.

2 Рубинштейн Г.Л. Развитие внутренней торговли в СССР. С. 358.

150

потихоньку вывозили на рынок небольшие партии продуктов даже в периоды запрета их рыночной продажи. Милиция совместно с ОГПУ периодически совершала рейды на рынки, конфисковывала запрещенные к вывозу продукты, устраивала облавы и засады. Конфискованное засчитывалось в счет плановых поставок. Одновременно выявлялись держатели крупных партий товаров, которых ОГПУ брало на учет как спекулянтов. Тем не менее нелегальная торговля не останавливалась.

Роль крестьянского рынка в снабжении горожан в период карточной системы трудно переоценить. Бюджеты свидетельствуют, что в питании рабочих он обеспечивал от 50 до 80% картофеля, молока, яиц, сала, сливочного масла, 20—30% мяса, крупы, овощей, фруктов, растительного масла, муки (прилож., табл. 9). Те группы населения, которые плохо или вообще не обеспечивались по карточкам, жили почти исключительно за счет крестьянского рынка.

В условиях голодного спроса цены на рынке «кусались». В 1932—33 годах по карточкам ржаной хлеб по стране стоил 14—27, пшеничный — 36—60 копеек. Рыночная же средняя цена на ржаной в начале 1932 года составляла 2, а в 1933 году подскочила до 5 рублей, пшеничный хлеб в те годы стоил соответственно 2,5 и 8 рублей килограмм. Мясо в государственном секторе тогда же обходилось рабочему от 2 до 4 рублей за килограмм, а на рынке — 5—12 рублей; картофель стоил около 20 копеек в государственной торговле и 1—2 рубля на рынке; молоко у государства рабочий покупал от 40 копеек до рубля за литр, на рынке же платил за него 1,5—3 рубля; масло коровье стоило 6—10 рублей по карточкам и 20—45 рублей на рынке; яйца — соответственно 2,5—9 и 10—22 рублей!. Своего пика рыночные цены достигли весной—летом 1933 года. В следующем году началось сближение цен государственной и рыночной торговли2.

Высокие рыночные цены были главным источником денежных доходов крестьян и позволяли им покупать товары в государственной коммерческой торговле. Однако в голодные годы крестьяне охотнее обменивали продовольствие на промышленные товары, чем брали деньги. В этих случаях они даже снижали цену на свою продукцию.

Значение подсобных хозяйств и крестьянского рынка в снабжении населения признавали и правительственные органы. В одной из записок ЦУНХУ сообщалось, что продовольственные фонды, поступившие в 1932 году на снабжение населения, приблизительно равнялись фондам 1931 года. Но то была заслуга не государства, говорилось в записке, а крестьянского рынка и пригородных хозяйств. Действительно, государственное снабжение в 1932 году резко сократилось. По сравнению с предыдущим годом фонд мясопродуктов составлял половину, фонд животного масла — меньше 40%, фонды рыбопродуктов, картофеля, овощей — около 70%. Развитие крестьянского рынка и подсобных хозяйств компенсировало это сокращение3. Если кто-нибудь задался бы мыслью увековечить память о

1 Чтобы подчеркнуть дороговизну рынка, укажу, что, по данным бюджетов, средний доход на каждого члена семьи индустриального рабочего, с учетом всех денежных поступлений, составлял в 1932—33 годах 55—65 рублей в месяц (РГАЭ.

Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 17-18).

2В первой половине 1934 года рыночные цены по сравнению с первой половиной

1933 года снизились в 2 раза (РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 39).

3РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 137.

151

голодных первых пятилетках, то он должен был бы создать памятник небольшому участку земли — огороду.

Предприимчивость людей двигала развитие рыночных отношений. Но приведенные факты показывают и другое. Рынок развивался не только энергией и изобретательностью людей, но и действиями власти. Неизбежное возвращение к рынку было трагедией советского руководства, которое и хотело бы обойтись без него, да не могло этого сделать: при каждой попытке воплотить в жизнь утопию безрыночной экономики страна оказывалась в кризисе. Плановое хозяйство нуждалось в рынке. Кризис и голод убедили в этом. Ввергнув форсированным огосударствлением экономику в хаос, руководство использовало предпринимательство и рынок, чтобы нормализовать продовольственную обстановку в стране. Конечно, не было пересмотра постулатов марксистской политэкономии, но был принят ряд постановлений, которые создавали некоторую легальную основу для развития рыночных отношений.

Однако пределы для развития легальных рыночных отношений, установленные руководством страны, были очень узки. По замыслу, частное предпринимательство могло быть только индивидуальной мелкой деятельностью по самообеспечению, дополнением к государственному снабжению, но не источником обогащения. Политбюро старалось втиснуть рынок и частное предпринимательство в прокрустово ложе политэкономии социализма. Остались незыблемыми постулаты о недопущении частной собственности на землю и средства производства. Использование найма рабочей силы запрещалось.

Масштабы легальной частной деятельности, допущенные Политбюро, были значительно уже не только капиталистического рынка царской России, но даже ограниченного рынка периода нэпа1. Так, в 20-е годы производство сельскохозяйственной продукции практически полностью являлось частным делом. В 30-е же годы частное аграрное производство, помимо оставшихся крестьян-единоличников, было представлено лишь огородами горожан и небольшими подсобными хозяйствами колхозников. Ограничение частной инициативы в сельскохозяйственном производстве приводило к тому, что предложение продуктов на рынке оставалось недостаточным, а материальное обеспечение населения даже с учетом покупок на рынке — невысоким. Бюджеты свидетельствуют, что усилиями всей семьи, с учетом всех источников снабжения, примерное ежедневное меню члена рабочей семьи в 1932—33 годах, выглядело так: треть буханки черного хлеба, два-три ломтя белого, тарелка каши, слегка сдобренная постным маслом, тарелка овощного или рыбного супа с крошечным кусочком рыбы в 30 гр, две-три картофелины с кусочком мяса в 40—70 гр, стакан молока каждые четыре дня, которое отдавалось в семье детям, кипяток почти без заварки, несколько кусков сахара, горстка дешевых конфет.

1 Рынок 30-х годов был уже и рынка периода военного коммунизма. Как показывают исследования, голод в период гражданской войны гнал на запрещенный рынок не только обывателя, но и государственные учреждения. Во время успешных наступлений «белых» на рынке шла продажа национализированных фабрик, заводов, имений их бывшими владельцами. Складывается впечатление, что рынок в период военного коммунизма, хотя и был ограничен декретами, во многом работал по инерции дооктябрьского времени (Павлюченков С.А. Военный коммунизм в России.

С. 229-250).

152

Сужение границ легальных рыночных отношений существовало и в сфере торговли, и в промышленном производстве. Частная торговля ограничивалась колхозным рынком, продажей бывших в употреблении вещей (продажа новых вещей запрещалась), а также мелочной торговлей с лотков по установленному правительством ассортименту!. Частное производство предметов одежды и обихода в 30-е годы представляло мелкую кустарную деятельность. Продавать свою продукцию кустари могли по ценам государственных и кооперативных организаций. Политбюро ограничивало масштабы кустарного производства, стремилось свести его к работе на заказ. В конце 1935 года постановление ЦИК и СНК СССР

запретило выдавать регистрационные удостоверения на занятие кустарными промыслами тем, кто работал «из своего сырья на рынок». Разрешалась только работа из материала заказчика. Заниматься кустарными промыслами можно было только во внеурочное время при наличии письменного разрешения руководителя предприятия, где протекала основная трудовая деятельность кустаря2.

Предпринимательство и рынок не умещались в отведенном для них легальном экономическом пространстве и развивались за его пределами. Все, что выходило за рамки разрешенной Политбюро рыночной деятельности, составляло империю черного рынка и было наказуемоЗ. Политбюро пыталось решить свои разногласия с нелегальным рынком не путем расширения экономической свободы, а запретами и ограничениями. Противозаконный характер черного рынка определялся не только и не столько криминалом в деятельности людей, сколько ограниченностью проведенных рыночных реформ. Подавляющая часть рыночной активности, которая в

СССР 30-х годов являлась незаконной, не считалась бы таковой в странах рыночной экономики. Значение черного рынка в обеспечении населения в годы карточной системы великой А заправлял там частный капитал.

1 В постановлении ЦИК и СНК СССР от 20 мая 1932 года о порядке проведения колхозной торговли говорилось: «Не допускать, чтобы частные торговцы открывали лавки и магазины». Инструкция Наркомфина СССР от 10 июня 1934 года позволяла финорганам выдавать частным лицам разрешение только на мелкую торговлю с рук и лотков такими товарами, как мелкая галантерея, замазка, сода, синька, вакса, мелкие железо-скобяные изделия, щепные изделия для хозяйственных нужд, игруш ки, фрукты, ягоды, орехи, семечки, прохладительные напитки, сладости, сырки, простокваша, варенец, СТАРАЯ (значит, бывшая в употреблении, выделено мной. —

Е.О.) одежда и обувь (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1071. Л. 14).

2ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 1-3.

3Постановление ЦИК и СНК СССР от 22 августа 1932 устанавливало в качестве меры наказания для спекулянтов и перекупщиков от 5 до 10 лет концлагерей без применения амнистии. Суровость наказания вредила делу борьбы со спекуляцией: суды не решались применять столь суровые приговоры к мелким спекулянтам, которые буквально наводняли рынки и создавали главную проблему. Они отделыва лись легкими штрафами. В конце 1934 года НКВД просил ввести, в качестве наказания для мелких спекулянтов, штраф в размере 500 рублей или 3 месяца принудительных работ с конфискацией имущества, сохранив для крупных спекулянтов в силе закон

1932 года.

4Вот только один из примеров. Опрос рабочих Челябинского тракторного завода

в1935 году показал, что 6 человек покупали одежду в комиссионках, 8 — по ордеру

взакрытом распределителе, 180 — в коммерческих магазинах, а подавляющее боль шинство — 512 человек — на толкучке (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 11).

153