Елена Осокина. За фасадом Сталинского изобилия

ресурсы в руках государства и направить их на развитие тяжелой и военной промышленности1. Что и сделали, ввергнув страну в глубочайший кризис.

Следует, однако, сказать, что, хотя кризис и стал результатом политики Политбюро, в развале рынка оно действовало без всякого плана, ситуатив-

но. Более того, Политбюро действовало вопреки принятому плану: В соответствии с решениями XV съезда ВКП(б), где обсуждался первый пятилетний план, вытеснение частника должно было идти постепенно, «в меру возможностей обобществленного сектора так, чтобы не образовывалась брешь в товаропроводящей сети и не возникли перебои в снабжении рынка». Частник и рынок, хотя и в сильно урезанном виде, должны были существовать на протяжении всей первой пятилетки. Планировалось, что к

концу первой пятилетки, к 1933 году, частник будет выпускать около 8% промышленной продукции и обеспечивать 9% розничной торговли. Плани-

ровалось сохранить и индивидуальное крестьянское хозяйство. Только пятая часть крестьянских дворов должна была быть коллективизирована к концу первой пятилетки. В действительности же уже в начале 30-х годов с легальным частным производством в городе и патентованной торговлей в основном покончили. Остались осколки легального рынка и империя черного. К концу первой пятилетки коллективизировали более 60% крестьянских хозяйств.

Действиями Политбюро руководил не план, а логика начатой форсированной индустриализации. Пытаясь поддержать ее высокие темпы, руководство страны стремилось монополизировать продовольственный фонд и

перераспределять его в индустриальных интересах. Этим объясняется парадокс, при котором партийные съезды, пленумы, комиссии, отлично пони-

мая причины кризиса, принимали решения о реанимации частника и

1 Многие годы в российской и западной историографии идет дискуссия об альтернативах нэпу, об эффективности советской индустриализации. Для одних победа СССР во второй мировой войне является доказательством эффективности и целесообразности индустриализации в сталинском стиле и оправданием жертв, которые принесли советские люди в 30-е годы. Другие считают, что тех же или почти тех же экономических результатов страна могла бы достичь, используя рыночные отношения, избегая форсирования, репрессий, которые принесли немало вреда не только людям, но и самой индустриализации, нивелируя успехи индустриального курса. Среди работ, авторы которых предприняли попытки моделирования результатов экономического развития на основе продолжения экономики нэпа, см.: Hunter H.,

Szyrmer J. Faulty Foundations. Soviet Economic Policies. 1928—1940. Princeton, 1992.

Перевод одной из ключевых глав книги и материалы ее обсуждения даны: Отечественная история. 1995. № 6; Бородкин Л.И., Свищев М.А. Ретропрогнозирование социальной динамики доколхозного крестьянства: использование имитационно-аль- тернативных моделей // Россия и США на рубеже XIX—XX вв. М., 1992.

Как и всякий спор типа «что было бы, если бы», эта дискуссия не имеет конца и, видимо, победителей. Не оспаривая необходимости индустриализации, я вслед за многими авторами ставлю под сомнение эффективность методов, которыми она проводилась в СССР. Для сферы торговли и потребительского рынка форсированная индустриализация имела плачевные последствия. Население любой страны в период индустриализации затягивает пояса потуже, но советские люди заплатили за нее массовым голодом. Более того, вопреки мнению тех, кто считает, что индустриализация вызвала хотя и тяжелые, но кратковременные трудности, на которые нужно было пойти, чтобы подготовиться к предстоящей войне, следует сказать, что трудности и проблемы вовсе не были кратковременными. Форсированная индустриализация привела к господству плановую централизованную экономику, а это имело тяжелые долговременные последствия для населения и страны.

42

рынка, но практика форсированной индустриализации вела к огосударствлению и централизации, а значит, к ограничению частника и рынка.

Как не было у Политбюро плана «развала рынка», так не было у него и плана мероприятий на случай кризиса. О какой антикризисной программе могла идти речь, если планировалось постепенное «обуздание рынка» и замена его плановым хозяйством. Сталин обратил серьезное внимание на

кризис только в 1930 году, когда недостаток продовольствия стал сказываться на промышленном производстве. Решения по преодолению послед-

ствий кризиса и нормализации снабжения принимались в Политбюро ситуативно, в конкретный момент под давлением конкретных обстоятельств. Это хорошо видно на примере введения всесоюзной карточной системы. Как будет показано дальше, Политбюро не направляло, не предвосхищало, а в значительной мере «шло в хвосте событий» — утверждало и регламентировало уже сложившийся в практике местного снабжения порядок. Ориентиром при принятии решений в вопросах снабжения неизменно оставались интересы форсированной индустриализации.

В тисках товарного дефицита

Репрессии против частника в городе и в деревне привели к падению показателей производства, особенно сельскохозяйственного. В результате в распоряжении государства оказался меньший товарный фонд, чем тот, который существовал в стране в период нэпа. Но даже если бы в руках государственных распределяющих органов оказался весь товарный фонд лучших времен нэпа, они все равно снабжали бы население хуже, чем частник.

Дело в том, что государственное снабжение работало принципиально иначе, чем частная торговля. Частник подчинялся законам рынка — прода-

вать там, где есть спрос, и всем, у кого есть деньги. Государственное же снабжение представляло целевое распределение товарных фондов. Значительная часть товаров при этом вообще не попадала в торговлю, а шла на так называемое внерыночное потребление — снабжение госучреждений, промышленную переработку, изготовление спецодежды, снабжение заключенных, создание неприкосновенных запасов и прочее. Много товаров требовала и армия. По мере огосударствления экономики внерыночное потребление быстро росло за счет сокращения рыночных фондов!. Из оставшейся товарной продукции значительная часть шла на экспорт, что

также было фактором обострения товарного дефицита на внутреннем рынке. В период нэпа СССР проводил сдержанный внешнеторговый курс,

с началом же индустриализации экспорт продовольствия стал быстро расти, представляя один из основных источников валютного финансирования промышленности.

Только то, что оставалось после обеспечения внерыночного потребления и экспорта, поступало в торговлю. Но и здесь принцип целевого распреде-

ления товаров продолжал действовать. Численность населения, покупательные возможности и спрос не являлись главными факторами распределения

1 В 1930-м по сравнению с 1928 годом товарная промышленная продукция выросла на 40%, но рыночный фонд при этом увеличился всего лишь на 26%, остальной прирост пошел на внерыночное потребление (Рубинштейн Г.Л. Развитие внутренней торговли в СССР. С. 349, 355—356; Дихтяр Г.А. Советская торговля в период построения социализма. С. 268, 404).

43

рыночных фондов между регионами. Снабжение зависело от важности территории в выполнении хозяйственного плана. Внутри региона товар в первую очередь шел на снабжение «плановых централизованных потребителей», т.е. занятых в промышленном производстве, а остальным — как получится. Иерархия государственного снабжения также являлась фактором обострения товарного дефицита.

Не только принципы распределения воспроизводили товарный дефицит в плановом хозяйстве, но и механизм распределения. Частник периода нэпа был сам себе и директор, и плановик, и продавец, и бухгалтер. Он

распоряжался небольшими партиями товаров, не зависел ни от каких планов и бюрократии, лично следил за сохранностью товара и его передвижением. В плановой экономике частника-собственника заменили обезличенные государственные ведомства — Наркомторг/Наркомснаб и их местные органы. Они распределяли внушительные товарные фонды (продукция госпромышленности, кооперированных кустарей, совхозов, заготовки), пытаясь сделать невозможное: в огромной стране со слабо развитой инфраструктурой забрать у производителя продукцию, перевезти ее на государственное хранение и переработку, а затем вновь развезти по всей стране потребителям. Например, кооперация по государственным заданиям заго-

тавливала у крестьян масло, мясо, яйца и другие продукты, затем сдавала их объединениям Наркомснаба с тем, чтобы потом Наркомснаб вернул все

это потребительской кооперации для продажи населению. По мере развития планового хозяйства государство увеличивало товарные фонды в своем распоряжении, стремясь к полному охвату производимой в стране продукции.

Централизованное распределение к тому же было чересчур детальным. С развитием планирования стали определяться не только общие показатели: величина товарного фонда, его деление на рыночный и внерыночный, на городской и сельский, но и распределение между торгующими системами, районами и дробными группами потребителей, вплоть до отдельных пред-

приятий и строительств. Практическое осуществление столь дробного распределения представляло сложную, если не сказать невозможную, задачу.

Государство пыталось облегчить выполнение гигантской задачи распределения товарных фондов с помощью планирования торговли. Был создан

огромный дорогостоящий бюрократический аппарат. В планировании участвовали тысячи людей. Наркомторг/Наркомснаб получал данные о производстве товаров от промышленных наркоматов и Центросоюза и на их основе составлял торговые планы (месячные, квартальные, годовые, пятилетние). План затем рассматривался в правительственных органах. Высшей инстанцией, утверждавшей план, являлось Политбюро. После утверждения план рассылался объединениям промышленности и Центросоюза, которые начинали отгрузку товаров торговым организациям.

Многоступенчатое и детальное планирование на деле являлось тормозом снабжения. Планы шли сложно и долго. Даже после утверждения их не-

однократно пересматривали, изменяли, что повторяло процедуры утверждения и рассылки на места. В результате планы хронически запаздывали. Бумажки ходили по инстанциям, продукция же портилась на железнодорожных станциях, в плохо оборудованных хранилищах, а то и просто под открытым небом. Торговые организации, не дождавшись плана, работали на свой страх и риск.

План не только запаздывал, но зачастую являлся фикцией, распределял несуществующие фонды. Так, Наркомторг/Наркомснаб составлял торговый план из расчета 100% выполнения производственного плана промышлен-

44

ностью, в то время как промышленность хронически его не выполняла. В самом аппарате Наркомторга/Наркомснаба «правая рука» не знала, что делает «левая». Сектор планирования работал сам по себе, сектор снабжения — сам по себе. Больным местом была и чехарда с контингентами снабжаемых. Точного количества едоков, состоявших на государственном снабжении, не знал никто. В конечном итоге, планирование на практике реализовывалось лишь в определении общих принципов и основных пропорций распределения товарных фондов.

Ни один из планов торговли выполнен не был. Причины тому — не только бюрократизм и хаос. Как показывают исследования, планирование в 30-е годы во многом являлось инструментом мобилизации экономики, методом подстегивания, а не сбалансированного социально-экономическо- го развития. План призывал к большому, и часто нереальному, с тем, чтобы добиться большего. В определении планов доминировали политики, а не ученые-экономисты. Планирование первой пятилетки отличалось особым экстремизмом 1.

Громоздкая, неповоротливая машина централизованного распределения делала быстрое маневрирование фондами невозможным. Торговля страдала от хронических перебоев и неразберихи. Товар отправлялся ради самого факта выполнения «бумажных предписаний»: картофель шел через всю страну из Западной области в Закавказье; в болотистые с тучами москитов районы лесозаготовок и сплава посылались летние футболки, купальные костюмы, детские летние костюмчики, тонкие женские чулки и фильдеперсовые носки; сандалии и майки поступали в торговлю в декабре, а ватные пальто и телогрейки в мае. Фабрики отгружали продукцию без сортировки прямо из-под станка, и, в результате, районы получали платья только одного размера или большую партию галош, но все на левую ногу.

Поскольку не спрос двигал производство, а план, самые необходимые товары неожиданно исчезали из продажи: либо промышленности было невыгодно их производить, хотя и спрос на них мог быть велик, либо кто-то забывал их поставить в план. Отсюда, например, такие казусы, как исчезновение из производства дешевых товаров (план определялся в ценовом выражении), выпуск необычайно толстого печенья (план определялся в тоннаже), замещение в производстве трудоемких товаров теми, которые легче производить. В отсутствии конкуренции, материальных стимулов к труду и всеядности покупателя брак в производстве товаров достигал огромных размеров. Централизация формировала иждивенческие настроения на местах: вместо того чтобы наладить в регионе местное производство необходимых товаров, руководители ждали, пока «спустят план и выделят фонды». Все это также были факторы обострения товарного дефицита, органически присущие централизованному распределению.

Товарный дефицит обострялся и огромными потерями в системе централизованного распределения, потерями гораздо большими, чем в частной

1 М.Харрисон, например, считает, что «мобилизационная концепция планирования» доминировала в советской экономике ЗО-х годов, что облегчалось сталинской политической системой. Хотя не исчезала и «концепция планирования как средства достижения социально-экономического равновесия». Последняя усиливалась в периоды, следовавшие за приступами форсирования, для ликвидации ущерба, нанесенного экономике страны. В свою очередь нормализация положения подготавливала наступление нового витка мобилизации экономики (Harrison M. Soviet Planning in

Peace and War. 1938-1945. Cambridge Un. Press. 1985. P. 3-5).

45

торговле. Хотя в органах государственного снабжения было немало людей, которые работали на совесть, в целом централизованное распределение представляло гигантскую обезличенную машину. В ней отсутствовал реальный собственник. Обезличка в условиях массовых и длительных перевозок, плохой работы транспорта, недостатка и плохого оснащения хранилищ и складов оборачивалась астрономическими потерями. Факты таковы, что вместо нескольких дней товар шел к месту назначения месяцами, вагоны продуктов выбрасывались на свалку, на бойни поступали павшие в пути и больные животные, в одежде и обуви заводились мыши. Обезличка оборачивалась и большими хищениями. Все сказанное объясняет, почему, несмотря на концентрацию в распоряжении государственных ведомств огромного товарного фонда, они не справлялись со снабжением населения.

Для иллюстрации сказанного приведу два эпизода, представляющих символические образы частной и государственной торговли. В дореволюционной России ходила байка о том, как известный булочник Филиппов — поставщик хлеба московскому губернатору — однажды съел булку с запеченным тараканом. Булка была куплена в магазине Филиппова, и разгневанный губернатор, обнаружив там таракана, вызвал булочника к себе. «Это — изюм», — заявил Филиппов, проглотив злосчастный кусок, и с этого дня начал выпускать булки с изюмом. Они стали знаменитыми по всей стране. А вот другой образ, уже из истории государственной торговли начала 30-х годов. На Днепропетровском хлебозаводе лаборант поставил в тесто термометр и ушел, забыв его вынуть. Термометр разбился, кусочки стекла и ртути попали в тесто, из которого тем не менее испекли хлеб. Только в целях предохранения продавцов, на ковриги были наклеены записки: соблюдать осторожность, разрезая хлеб на пайки.

Централизованное распределение, составлявшее суть государственной торговли, являлось детищем не только политэкономических идеалов большевиков, но и конкретной экономической ситуации — перераспределения средств в условиях их острого недостатка. Однако, будучи в определенной степени порождением дефицита, централизованное распределение было и его генератором. Не только индустриальные приоритеты — тяжелая промышленность в первую очередь, а производство товаров потребления как получится — создавали товарный дефицит в плановой централизованной экономике, которая набирала силу на рубеже 20—30-х годов. Не только невыполнение планов промышленного производства из-за слабых материальных стимулов к труду ухудшали положение на потребительском рынке. Воспроизводство и обострение дефицита было заложено в самой природе централизованного распределения, что делало перебои, кризисы и карточки в торговле хроническими. Взаимовлияние дефицита и централизованного распределения образовывало своебразный порочный круг, в котором торговля, да и вся социалистическая экономика вращались десятилетиями.

ГЛАВА2 1927/28: ПЕРВЫЙ УДАР ПО РЫНКУ -

ПЕРВЫЕ КАРТОЧКИ

Провал экономической программы Политбюро

В 1925 году XIV съезд ВКП(б) провозгласил курс на индустриализацию страны. Началась разработка первого пятилетнего плана. В декрете 8 июня 1927 года Совет Народных Комиссаров СССР поставил задачу использовать все ресурсы страны для развития индустрии, в первую очередь тяжелой и военной. XV съезд ВКП(б) в декабре 1927 года рассмотрел первые варианты пятилетнего плана, который был принят в 1929 году в наиболее амбициозном и заведомо неосуществимом варианте. Выполнение индустриальной программы, однако, началось уже в 1926/27 году, и к моменту утверждения плана индустриализация шла полным ходом!. Было начато три больших проекта: Днепрогэс, Турксиб и Волго-Донской канал. Хотя первый пятилетний план предусматривал развитие легкой и пищевой промышленности, ограниченность средств и стремление в первую очередь наращивать тяжелую индустрию делали выполнение этой программы невозможным.

Хлеб — главный продукт питания в России, и, в связи с начавшейся индустриализацией, расходы хлеба у государства резко возросли. Города вступили в индустриальный бум, и численность городского населения стремительно росла, опережая наметки плана. Нужно было гарантировать городскому населению, занятому в промышленном производстве, снабжение дешевым хлебом через кооперативы. У государства росли расходы хлеба и по военному ведомству. Кроме того, стимулируя развитие отечественной сырьевой базы, в которой нуждалась индустрия, Политбюро убеждало крестьян в районах технических культур не сеять хлеб для собственного потребления, а максимально увеличить посевы хлопка, льна, табака2. Правительство при этом брало на себя обязательство снабжать дешево и вдоволь хлебом поставщиков промышленного сырья. На государственном обеспечении находилась также и сельская беднота — социальная опора коммунистов в деревне. Нужно было наращивать и экспорт — главный источник валюты для импорта машин и оборудования, необходимых первенцам пятилетки. Зерно же исконно являлось одной из главных статей российского экспорта.

1 Капитальные вложения в промышленность в 1926/27 году выросли почти на треть. Главную ставку Политбюро делало на развитие металлургии и угольной промышленности. Инвестиции в новые строительства увеличились более чем в 2 раза.

2 Государство не случайно стимулировало отечественное производство технического сырья. Промышленность работала на импортном сырье. В 1928 году на ввоз хлопка, например, страна потратила 150 млн., на шерсть — 70 млн., на кожсырье — 40 млн. рублей золотом. Дальнейшее развитие промышленного производства требовало еще больших расходов. Между тем валютные ресурсы в стране были ограничены. Страна остро нуждалась в своей собственной сырьевой базе (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д 514

Л. 23).

47

Индустриализация нуждалась в хлебе. Хлебозаготовки, однако, шли не так быстро, как того хотело руководство страны. Первый поток хлеба на государственные и кооперативные заготовительные пункты (лето—сентябрь 1927 года), поступавший от нуждавшихся в деньгах бедняков и маломощного середнячества, быстро иссяк. Крепкое середнячество и зажиточные, выплатив денежный налог государству за счет продажи продуктов животноводства и технических культур, придерживали хлеб либо продавали его частнику — он платил хорошую цену. С октября 1927 года ход государственных хлебозаготовок упал. К концу года положение с хлебом стало критическим: по сравнению с прошлым годом государство недополучило 128 млн. пудов'.

По сведениям ОГПУ, с конца октября 1927 года продовольственная ситуация в промышленных районах ухудшилась2. Перебои с хлебом в городских магазинах вели к повышению цен на рынке. Подорожание зерна, которое кормило не только людей, но шло и на корм скоту, вызвало рост цен на продукты животноводства. Началась цепная реакция повышения цен. 1927/28 год был первым годом резкого скачка рыночных цен3.

Товарный дефицит в стране обострялся эмиссиями и ростом денежных доходов населения. Вместо планируемых 200 млн. рублей эмиссия в 1927/28 году составила 337 млн. Зарплата на промышленных предприятиях, вместо 7,2 по плану, выросла на 10,5%. Увеличение денежной массы в обращении при слабом росте производства товаров вело к быстрому развитию инфляции. Вместо запланированного роста рубль терял покупательную способность'*.

Резкое подорожание товаров на рынке породило ажиотажный спрос в кооперативах, где государство искусственно поддерживало низкие цены. В результате трудности с хлебом дополнились перебоями в торговле основными продуктами питания. Даже в Москве, которая снабжалась лучше других городов, хроническими стали очереди за маслом, крупой, молоком, перебои с картофелем, пшеном, макаронами, вермишелью, яйцами, мясом5.

1Дихтяр Г.А. Советская торговля в период построения социализма. С. 271.

2Продовольственные трудности в стране начались несколько раньше, с весны 1927 года. Но в тот момент они были вызваны паникой и покупательским ажиотажем населения, связанными с разрывом дипломатических отношений с Великобританией,

атакже событиями в Китае. Правительство речами и действиями подогревало «военную тревогу». К осени продовольственные трудности распространились по всей стране. Неудачи хлебозаготовок и форсирование индустриализации еще более обо стрили ситуацию. Об этом см.: Симонов Н.С. Крепить оборону Страны Советов («Военная тревога» 1927 г. и ее последствия) // Отечественная история. 1996. № 3.

См. также сводки ОГПУ о продовольственном положении в стране летом—осенью 1927 года: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 385, 386, 388. Из англоязычной литературы см.:

Carr E.H., Davies R.W. Foundations of a Planned Economy. 1926-1929. Vol. 1. P. 698— 700; Simonov N.S. «Strengthen the Defence of the Land of Soviets»: The 1927 «War Alarm» and its Consequences // Europe-Asia Studies. Vol. 48. № 8. 1996.

3В 1925—27 годах цены на продовольствие в частной торговле хотя и росли, но не давали резких сдвигов. В 1927/28 году произошел их скачок на 40% (среднегодовой индекс розничных цен на продовольствие вырос с 207 в 1926/27 году до 247 в 1927/28, индекс 1913=100), а в следующем году — уже на 119,8% (Малафеев А.Н. История ценообразования в СССР (1917-1963). М., 1964. С. 401).

4РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 6. Л. 4-8.

5ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 388. Л. 365, 398.

48

Поползли слухи о скорой войне, продаже всего хлеба за границу (в уплату долгов иностранным государствам или откупе хлебом за убийство консула в Одессе), голоде и перевороте. Недовольство росло. Активизировались антисоветские настроения. Материалы ОГПУ сохранили резкие высказывания тех лет:

«Коммунисты чувствуют приближение войны и поэтому весь хлеб попря- тали». «Откупаются хлебом от войны с Англией». «Не может быть, чтобы хлеба не было. Дали бы нам винтовки, мы бы нашли хлеб». «Сами не могут

торговать и частникам не дают, а еще воевать думают»^.

В декабре снабжение промышленных районов все ухудшалось. Очереди, давка, скандалы в магазинах стали обычным явлением. По словам одной из женшин: «Как подумаешь идти в кооператив, так сердце замирает. Того и смотри, раздавят». На рабочих собраниях доклады правлений кооперативов встречались резкой критикой и категорическими требованиями улучшить снабжение. Появилась угроза забастовок. Крестьяне в деревнях, обладая запасами, пока не страдали, за исключением бедняков, для которых хлеб поступал из государственных фондов.

О том, почему крестьяне не хотели продавать хлеб государству, написано

немало. Государственные и кооперативные заготовители предлагали низкие цены. Отчасти это было инерцией политики прошлых лет, когда Политбю-

ро, стимулируя развитие сырьевой базы, повышало цены только на технические культуры и продукты животноводства. В 1927/28 году крестьянину было выгодно продавать государству именно эти сельскохозяйственные продукты, что давало достаточно денег для выплаты налога.

В начале заготовок разрыв цен государственных и частных заготовителей был не столь уж большим, но время для ликвидации дисбаланса было упущено. К концу 1927 года, в результате ажиотажа на хлебном рынке, разрыв принял катастрофический характер: цены частника превышали государственные заготовительные цены в несколько раз. Логика форсированной индустриализации делала ликвидацию этого дисбаланса экономичес-

кими средствами невозможной: столь резкое повышение государственных закупочных цен привело бы к уменьшению финансирования промышлен-

ности3.

Кроме невыгодных цен на зерно были и другие причины, по которым крестьяне придерживали хлеб: гибель озимых хлебов на Украине и Северном Кавказе, поздняя весна 1928 года и ожидание неурожая в следующем году. На позицию крестьянства влияло и растущее насыщение деревни деньгами. Именно в деревне находились главные держатели «кубышки» — денег, которые не поступали в сферу обращения, а копились дома в банках, чулках, матрасах, — зажиточное крестьянство и середнячество. Крестьянина не привлекала перспектива получить в обмен на хлеб, постоянно растущий в цене, обесценивающиеся деньги.

Следует указать и еще одну причину. Шумиха, которую подняло Политбюро вокруг хлебозаготовок, рождала множество слухов и работала против

1ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 385. Л. 428-442; Д. 386. Л. 45-84.

2ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 386. Л. 1-44.

3Во время заготовок 1925/26 года, оказавшись в таком же кризисном положении, Политбюро пошло на повышение заготовительных цен и снижение темпов роста промышленности. В 1927/28 году оно отказалось это сделать. Изменение поведения руководства объясняется укреплением позиций Сталина и его сторонников в Полит бюро, ослаблением оппозиции курсу форсированной индустриализации.

49

планов Политбюро. Логика крестьянских рассуждений была проста: если государство так остро нуждается в хлебе, значит, что-то неладно. Крестьяне говорили о голоде не то в северных районах, не то в Москве, о приближающейся войне: «Весной, наверно, будет война, что-то уж усиленно отбирают, даже в принудительном порядке». Сказать определенно, с кем будет воевать Советская Россия, крестьяне не могли. Одни говорили — с Англией, другие — с Румынией и Польшей. Разъяснения местных коммунистов, которые часто сами не понимали, что творится, усиливали толки. Упорен был разговор, что советская власть «по науке» определила, что урожая не будет, и хлеб поэтому скупает. Аресты, конфискации, наезды правительственных комиссий укрепляли опасения крестьян и их решимость придерживать хлеб: «Пусть хоть сам ЦИК едет, хлеба не дадим». Крестьяне прятали хлеб1.

Срыв хлебозаготовок и ухудшение продовольственного снабжения промышленных центров угрожали индустриальным планам руководства страны. В конце декабря 1927 года, когда до распутицы, и, следовательно, до конца хлебозаготовок оставалось 2—3 месяца. Политбюро разродилось директивой «О хлебозаготовках»2. Это была программа экономических мер в борьбе за хлеб. Вопреки складывающимся в историографии новым стереотипам, архивные документы свидетельствуют, что руководство страны попыталось вначале взять хлеб не силой.

Прежде всего Политбюро категорически отказалось повысить заготовительные цены, положив конец даже тем единичным случаям, когда по специальному разрешению Наркомторга СССР заготовка зерна шла по рыночным ценам. Директива Политбюро недвусмысленно говорила:

«Считать недопустимым повышение хлебных цен и воспретить постановку

этого вопроса в печати, советских и партийных органах».

Отказавшись повысить закупочные цены, Политбюро решило взять зерно в обмен на промышленные товары: сдаешь хлеб государству — получи квитанцию на покупку товаров. При полупустых сельских лавках эта мера могла стимулировать заготовки. В соответствии с директивой Политбюро, 70—80% имевшихся в стране промтоварных фондов направлялось в хлебные районы «за счет оголения городов и нехлебных районов». Снабжение района промтоварами зависело от сдачи хлеба — коэффициенты снабжения районов стали показателями их «хлебной важности»3. Решение Политбюро о переброске товаров в деревню было секретным, ведь оно вело к ухудшению рабочего снабжения.

Поступление товаров в деревню оживляло заготовки, но радикальных изменений не произошло. Дефицит корректировал планы Политбюро. Государство не располагало достаточным промтоварным фондом для снабжения сдатчиков хлеба. Так, например, в январе 1928 года, в начале кампании по переброске товаров в деревню, нарком торговли Микоян разрешил местным торготделам и наркомторгам республик продавать дефицитные товары без ограничения, на всю стоимость сданного крестьянами хлебав Колхозы также могли получить дефицитные товары в неограниченном количестве в обмен на сданные государству излишки. В результате хлебоза-

1 ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 85. Л. 15-16, 154, 294; РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 116. Л. 269.

2Принята 24 декабря 1927 года (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 666. Л. 10-12). Документ будет опубликован в: Трагедия советской деревни. Т. 1.

3РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 65. Л. 202.

4РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 65. Л. 203, 204.

50

готовки стали принимать характер прямого обмена товаров на хлеб. Сдаваемый хлеб почти полностью оплачивался товарами. Такая практика грозила быстрым истощением скудных товарных фондов. Дефицит требовал бережного обращения с ними. Буквально через неделю, 14 января 1928 года, Политбюро положило этому конец. В циркулярной телеграмме оно указало, что платить за зерно нужно деньгами, товары же выдавать только на часть денег, полученных крестьянами за сдачу зерна!.

В той же телеграмме Политбюро требовало продавать промтовары в первую очередь тем, кто сдавал хлеб в данный момент. Таким образом, бедняки и маломощное середнячество, ранее сдавшие хлеб государству, оставались с бесполезными квитанциями на руках. Так Политбюро ухудшило положение сельской бедноты, которая за свою поддержку власти рассчитывала на государственный патернализм. «Советская власть боится кулаков» — беднота вынесла свой вердикт. Недовольство маломощных рождало комбедовские настроения в деревне и готовность поддержать репрессии.

Товарный дефицит являлся не единственной причиной провала экономической программы Политбюро. Бюрократическая волокита при разра-

ботке планов снабжения деревни, многозвенность и неповоротливость кооперативной торговли, плохая работа транспорта не позволили быстро

перебросить товары. Перевозка больших партий грузов сопровождалась неразберихой и огромными потерями. Бумаги свидетельствовали о том, что товар давно отправлен, но на места он прибывал с большим опозданием. Об этом, в частности, рассказывают сводки ОГПУ. В январе 1928 года, в разгар кампании по переброске товаров в деревню, они пестрели жалобами на отсутствие товаров для крестьян, сдавших продукцию государству. По словам сводок, «недостаток промтоваров принял в деревне характер самого больного вопроса»2.

Переброска товаров в деревню тормозилась также финансовой слабос-

тью кооперации, которая часто не имела денег, чтобы выкупить прибывшие товары. Крестьяне-пайщики, сытые зряшными посулами, неохотно

давали кооперации авансы. Вот только один из случаев. На собрании пайщиков Вознесенского кооператива объявили, что Мелитопольский райпотребсоюз получил 40 вагонов мануфактуры, но, чтобы их взять, нужно внести аванс 1000 руб. наличными или зерном. Таких денег у кооператива не было. Крестьяне же отказались авансировать деньги, не видя товаров. Один из выступавших середняков заявил:

«Довольно нас дурить. Десять лет дурите. Вы привезите нам мануфакту- ру, и мы пойдем и посмотрим и тогда будем покупать, а не выдуривайте какие- то авансы. А то, продай хлеб, внеси аванс, а тогда получится, что

рубль пшеничка, а 300 рублей бричка. Все равно пшеничку не выдурите»^.

Товары оставались лежать на станции или уплывали к частнику за взятки. К слову сказать, увеличение паевых взносов кооперации, являлось

1Протокол заседания Политбюро от 19 января 1928 года. Документ будет опубликован в: Трагедия советской деревни. Т. 1.

2Вот лишь одна из выдержек: «Основная масса промтоваров, намеченная по разверстке на январь месяц, до потребителя еще не дошла. Срединная система кооперации, райсоюзы, до сего времени получили незначительное количество про мтоваров, но и имеющиеся промтовары недостаточно быстро передаются низовой

сети кооперации (сельпо) по причине негибкости кооперативного аппарата и неуре гулированности условий расчета райсоюзов и селькооперации» (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6.

Д. 85. Л. 1-13; Д. 567. Л. 49).

3 ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 85. Л. 7.

51