Текст 4. С.О. Карцевский

«Об асимметричном дуализме лингвистического знака»⁴⁶

Знак и значение /1/⁴⁷ не покрывают друг друга полностью. Их границы не совпадают во всех точках: один и тот же знак имеет несколько функций, одно и то же значение выражается несколькими знаками. Всякий знак является потенциально «омонимом» и «синонимом» /1/ одновременно, /2/ т.е. он образован скрещением этих двух рядов мыслительных явлений. /3/

Будучи семиологическим механизмом, язык движется между двумя полюсами /4/, которые можно определить как общее и отдельное (индивидуальное), абстрактное и конкретное.

С одной стороны, язык должен служить средством общения между всеми членами лингвистической общности /1/, а с другой стороны, он должен также служить для каждого члена этой общности средством выражения самого себя, и какими бы «социализированными» /14/ ни были формы нашей психической жизни /14/, индивидуальное не может быть /5/ сведено к социальному. /6/ Семиологические значимости языка будут непременно /5/ иметь виртуальный и, следовательно, общий характер, для того чтобы язык оставался независимым от настроений индивида и от самих индивидов. Такого рода знаки должны, однако, применяться к всегда новой, конкретной ситуации. /7/

Если бы знаки были неподвижны и каждый из них выполнял только одну функцию, язык стал бы простым собранием этикеток /8/. Но так же невозможно /5/ представить себе язык, знаки которого были бы подвижны до такой степени, что они ничего бы не значили за пределами конкретных ситуаций. Из этого следует /5/, что природа лингвистического знака должна быть неизменной и подвижной одновременно. Призванный приспособиться к конкретной ситуации, знак может измениться только частично: и нужно, чтобы благодаря неподвижности другой своей части знак оставался тождественным самому себе. /9/

Независимо от того, направляется ли наше внимание в данной конкретной ситуации на новое, неизвестное, или на старое, одновременное присутствие этих двух элементов неизбежно для всякого акта понимания (или познания). Новое включается в старые рамки, оно осмысляется как новый род старого вида. Но это всегда род, а не индивид /6/. Познать или понять явление – это значит включить его в совокупность наших знаний, установить координаты, на скрещении которых его можно будет найти /10/. И все же /5/ действительно /5/ новыми являются не сами координаты, а их взаимоотношение, их скрещение. Само собой разумеется /5/, что акт познания не может затронуть «индивидуальное» в собственном смысле слова. /6/ Реальное бесконечно, и в каждой данной ситуации мы удерживаем /11/ только некоторые элементы, отбрасывая остальное как не имеющее значения с точки зрения наших интересов. Мы приходим /11/ тем самым к понятию, схематическому продукту интеграции, призванному с самого своего зарождения служить общим типом. /12/

Лингвистический знак по своей внутренней структуре соответствует скрещению координат различных степеней обобщения в зависимости от семиологического плана, которому он принадлежит. /12/ Истинно новым, например, в слове, которое только что создалось, является скрещение координат, а не координаты как таковые. Иначе и не могло бы быть /6/, так как всякое слово с момента своего появления обозначает род, а не индивид. Если мы /11/ являемся свидетелями перемещения границ между семой и морфемой внутри слова /1/, что часто имеет место в этимологизировании детей, например, mamagei, papont и т.д., то это явление возможно только благодаря существованию в языке таких слов, как papagei и mammouth, которые и оказываются затронутыми смещением координат. /15/ В момент ее «изобретения» координата является непременно общей, а не индивидуальной, созданной ad hoc для единичного явления. Можно было бы утверждать, что невозможно /6/ создание только одного слова и что можно создать по крайней мере лишь два слова одновременно. /5/

Общее и индивидуальное даны во всякой семиологической системе не как сущности /6/, а как взаимоотношения двух координат или двух рядов семиологических значимостей, из которых одна служит для дифференциации другой. /2/ Однако не следовало бы слишком настаивать на дифференциальном характере лингвистического знака. /6/ В введении к нашей «Системе русского глагола» мы говорили следующее: «Стало обычным утверждение, что лингвистические значимости существуют только в силу своего противоположения друг к другу. В такой форме эта идея приводит к абсурду: дерево является деревом, потому что оно не является ни домом, ни лошадью, ни рекой... Чистое и простое противоположение ведет к хаосу и не может служить основанием для системы. Истинная дифференциация предполагает одновременные сходства и различия. Мыслимые явления образуют ряды, основанные на общем элементе, и противополагаются только внутри этих рядов... Таким образом, оправдывается и становится возможной омофония, когда две значимости, принадлежащие двум различным рядам... оказываются обладающими одним звуковым знаком». /16/

Бессмысленно спрашивать, например, какова в русском языке значимость -а как морфемы. Прежде всего нужно установить ряды общих значимостей, внутри которых это -а проявляется. /17/ Например, стол, стола, столу..., паруса, парусов..., жена, жены... и т.д. /15/ Только тогда, учитывая ряд, мы /11/ можем понять, какова дифференциальная значимость этой морфемы.

Если один и тот же звуковой знак, как мы видели, в разных рядах может служить для передачи различных значимостей, то и обратное оказывается возможным: одна и та же значимость внутри различных рядов может быть представлена разными знаками; /18/ ср. /19/ имя существительное множественного числа – столы, паруса, крестьяне и т.д. /15/ Омофония /1/ – явление общее, омонимия же является ее частным случаем /2/ и проявляется в понятийных аспектах языка; противоположное ей явление (гетерофония) /1/ проявляется в понятийных аспектах как синонимия. /20/ Однако это не что иное, как /5/ две стороны одного и того же общего принципа, который можно было бы /5/ сформулировать, хотя и не очень точно, следующим образом: всякий лингвистический знак является в потенции омонимом и синонимом /1/ одновременно. /2/ Иначе говоря, он одновременно принадлежит к ряду переносных, транспонированных значимостей одного и того же знака и к ряду сходных значимостей, выраженных разными знаками. /13/ Это логическое следствие, вытекающее из дифференциального характера знака, а всякий лингвистический знак непременно должен быть дифференциальным, иначе он ничем не будет отличаться от простого сигнала. /5/

Омонимия и синонимия в том смысле, в каком мы их здесь понимаем /5/, служат двумя соотносительными координатами, самыми существенными, /2/ поскольку они являются самыми подвижными и гибкими; они более всего способны затронуть конкретную действительность. /12/

Омонимический ряд является по своей природе скорее психологическим и покоится на ассоциациях. Синонимический ряд имеет скорей логический характер, так как его члены мыслятся как разновидности одного и того же класса явлений. /20/ Однако число членов этого ряда не определено /26/, ряд остается всегда открытым /2/: даже если он существует в потенции, возможность введения данного значения в состав класса обязательно сохраняется. Именно /5/ эта идея класса в контакте с конкретной ситуацией становится центром излучения сходных значимостей.

Омонимический ряд также /20/ остается открытым /26/, в том смысле, что невозможно предвидеть, куда будет вовлечен данный знак игрой ассоциаций /27/. Однако в каждый данный момент мы имеем /11/ только два звена, относящихся друг к другу как знак транспонированный, знак в переносном смысле, к знаку «адекватному» и сохраняющихся в контакте в силу принципа tertium comparationis⁴⁸. /14/ Центром излучения омонимов является совокупность представлений, ассоциируемых со значимостью знака; их элементы изменяются в зависимости от конкретной ситуации, и только конкретная ситуация может дать tertium comparationis.

В «полном» знаке (таком, как слово /21/, которое сравнивается с морфемой /20/) имеется два противоположных центра семиологических функций; один группирует вокруг себя формальные значимости, другой – семантические. /3/ Формальные значимости слова (род, число, падеж, вид, время и т.д.) представляют элементы значений, известные всем говорящим: эти элементы не подвергаются, так сказать, опасности субъективного истолкования со стороны говорящих; считается /22/, что они остаются тождественными самим себе в любой ситуации. /2/ Семантическая часть слова, напротив, /5/ представляет некий род остатка, противящегося всякой попытке разделить его на элементы такие же «объективные», каковыми являются формальные значимости. /20/ Точная семантическая значимость слова может быть достаточно установлена лишь в зависимости от конкретной ситуации. Только значимость научных терминов зафиксирована раз и навсегда благодаря тому, что они включаются в систему идей. Между тем еще очень далеко до того, чтобы говорить о системе в отношении совокупности наших /11/ идей, соответствующих тому, что можно было бы обозначить «идеологией обыденной жиз- ни». /6/

Поэтому всякий раз, когда мы применяем /11/ слово как семантическую значимость к реальной действительности, мы покрываем более или менее новую совокупность представлений. /2/ Иначе говоря, мы постоянно транспонируем, употребляем переносно семантическую ценность знака. Но мы начинаем замечать это только тогда, когда разрыв между «адекватной» (обычной) и случайной ценностью знака достаточно велик, чтобы произвести на нас впечатление. Тождество знака тем не менее сохраняется: в первом случае знак продолжает существовать, потому что наша мысль, склонная к интеграции, отказывается учитывать изменения, происшедшие в совокупности представлений; во втором случае знак, видимо, продолжает существовать, потому что, вводя tertium comparationis, мы тем самым мотивировали новую ценность старого знака.

Какой бы конкретной ни была эта транспозиция, она не затрагивает индивидуальное. /2/ С момента своего появления новое образование представляется как знак, т.е. оно способно обозначать аналогичные ситуации, оно является уже родовым и оказывается включенным в синонимический ряд. Предположим /23/, что в разговоре кто-то был назван рыбой. Тем самым был создан омоним для слова «рыба» (случай переноса, транспозиции), но в то же время прибавился новый член к синонимическому ряду: «флегматик, вялый, бесчувственный, холодный» и т.д. /15/

Другой центр семиологических значимостей слова, а именно группировка формальных значимостей, может быть также /20/ транспонирован, использован в переносном смысле. Вот пример транспозиции грамматической функции. /15/ Повелительное наклонение выражает волевой акт говорящего, перед которым стушевывается роль собеседника как действующего лица (Замолчи!). Однако эта форма появляется в другой функции /20/: «Только посеяли, а мороз и ударь» (tertium comparationis: действие неожиданное, следовательно, «произвольное», независимое от действующего лица), или: «Смолчи он, все бы обошлось» (tertium comparationis: действие, навязанное действующему лицу); наконец, мы находим /11/ омофоны: «Того и гляди» и «То и знай» и т.д. Повелительная форма обладает, естественно, /5/ и синонимами, например: «Замолчать! Молчание! Тсс!.» и т.д. В своих основных чертах грамматическая транспозиция подобна семантической транспозиции. Обе они осуществляются в зависимости от конкретной действительности. /20/ Мы /5/ не можем останавливаться здесь на том, что их различает. /24/ Заметим /5/ все же основную разницу между ними. Формальные значимости, естественно, /5/ более общи, чем семантические значимости, /20/ и они должны служить типами, из которых каждый включает /25/ почти неограниченное число семантических значений. /26/ Поэтому грамматические значимости более устойчивые, а их транспозиция менее часта и более «регулярна». /20/ Сдвиг, смещение грамматического знака либо по омонимической, либо по синонимической линии можно если не предвидеть, то по крайней мере зафиксировать. Но невозможно предвидеть, куда повлекут знак семантические сдвиги, смещения. /27/ Однако в области грамматики подразделения происходят всегда попарно, и две соотносительные значимости противополагаются как контрастные. /20/ Впрочем, мы знаем, /11/ что в зависимости от некоторых конкретных ситуаций такие различные значимости, как совершенный и несовершенный вид, могут потерять свое противоположение. /28/ Следовало бы, таким образом, чтобы в «синтаксисе» не только изучались омонические и синонимические сдвиги каждой формы (что, впрочем, является единственным средством для понимания значения функции каждой формы /2/), но и были сделаны попытки определить, в какой конкретной ситуации и в зависимости от каких понятий значимость знака приходит к своей противоположности. /17/

<…>

Обозначающее (звучание) и обозначаемое (функция) постоянно скользят /29/ по «наклонной плоскости реальности». /8/ Каждое «выходит» из рамок, назначенных для него его партнером /29/: обозначающее стремится обладать иными функциями, нежели его собственная; обозначаемое стремится к тому, чтобы выразить себя иными средствами, нежели его собственный знак. Они асимметричны /14/; будучи парными (accouplés), они оказываются в состоянии неустойчивого равновесия /14/. Именно /5/ благодаря этому асимметричному дуализму /14, 30/ структуры знаков лингвистическая система может эволюционировать: «адекватная» позиция знака постоянно перемещается вследствие приспособления к требованиям конкретной ситуации. /13, 31/.

Основные тактики реализации авторских стратегий

1. Использование известных терминов в принятых значениях.

2. Выделение характеристик предмета, важных для задач исследования.

3. Первичный синтез объекта.

4. Нетерминологическое обозначение объекта.

5. Подчеркивание собственного мнения.

6. Отклонение неверного решения.

7. Выведение следствия.

8. Образное сравнение.

9. Вывод путем рассуждения «от противного».

10. Полное определение объекта в начале рассмотрения.

11. Стремление интегрироваться с читателем.

12. Обоснование тезиса при помощи аргументов.

13. Повторный синтез объекта.

14. Использование терминов других наук.

15. Сопровождение общего положения ясным примером.

16. Ссылка на собственное произведение, в котором уже доказано выдвинутое положение.

17. Непрямое побуждение.

18. Позитивный способ доказательства.

19. Побуждение «СР.» («сравни»).

20. Сравнение двух предметов исследования друг с другом.

21. Вкрапление примера в рассуждение.

22. Ссылка на общее мнение.

23. Прямое побуждение к совместным мыслительным действиям.

24. Ограничение задач исследования.

25. Статистический анализ.

26. Указание на неактуальность подсчета.

27. Деквалификация проблемы.

28. Формулирование общих положений в ходе анализа примера.

29. Нетерминологичное наименование предмета.

30. Изобретение собственного термина для вновь открытого явления.

31. Итоговый вывод.

Текст 5. Д.С. Лихачев. «О точности литературоведения»⁴⁹

В литературоведении /1/⁵⁰ существует своеобразный «комплекс собственной неполноценности» /2/, вызываемый тем, что оно не принадлежит к кругу «точных наук». /3/ Предполагается, что высокая степень точности в любом случае служит признаком «научности». Отсюда различные попытки подчинить литературоведение точной методике исследования и неизбежно /4/ связанные с этим ограничения диапазона /2/ литературоведения, придающие ему более или менее камерный /2/ характер. /5/

Д.П. Горский, автор статьи «О соотношении точного и неточного в точных науках», пишет: «Научная теория считается точной, строгой, если ее содержательные элементы (абстракции, идеализации, понятия и т.п.) уточнены до такой степени, что они допускают применение к ним (и соответствующим им объектам) определенных общих правил оперирования, т.е. правил, отличающихся формальным характером (к их числу относятся и математические правила). Поэтому процесс уточнения, приводящий к возможности такого оперирования, можно назвать процессом формализации».

Поскольку для точности нужна формализация объема изучения и самого изучения, все попытки создать точную методику исследования в литературоведении так или иначе связаны со стремлением формализовать материал литературы. И в этом стремлении, хочу это подчеркнуть с самого начала, /4/ нет ничего одиозного. /7/ Формализуется любое знание, и любое знание «само» формализует материал. /6/ Формализация становится недопустимой только тогда, когда она насильно приписывает материалу ту степень точности, которой он не обладает и по существу своему не может обладать. /8/

Поэтому основные возражения различного рода чрезмерным попыткам формализации материала литературы идут от указаний на то, что материал не поддается формализации вообще или, конкретно, – предлагаемому типу формализации. К числу наиболее распространенных ошибок относится попытка распространить формализацию материала, годную лишь для какой-то его части, на весь материал. Вспомним утверждения формалистов 20-х годов, что литература – только форма, в ней нет ничего кроме формы и она должна изучаться только как форма. /7/

Современный структурализм (я имею в виду /4/ все его многочисленные ответвления, с которыми мы теперь все больше должны считаться /9/), неоднократно подчеркивавший свое родство с формализмом 20-х годов, по своему существу гораздо шире формализма, /10/ так как дает возможность изучать не только форму литературы, но и ее содержание, разумеется, формализуя это содержание, подчиняя изучаемое содержание терминологическому уточнению и конструктивизации. Это позволяет оперировать содержанием по правилам формальной логики с выделением в постоянно движущихся, меняющихся объектах изучения их «жесткого существа». /2/ Вот почему современный структурализм не может быть в общеметодологическом плане сведен к формализму. Структурализм гораздо шире захватывает содержание литературы, формализуя это содержание, но не сводя его к форме. /11/

Однако вот что следует иметь в виду. /4/ В попытках обрести точность нельзя стремиться к точности как таковой и крайне опасно /12/ требовать от материала такой степени точности, которой в нем нет и не может быть по самой его природе. Точность нужна в той мере, в какой она допускается природой материала. /8/ Излишняя точность может оказаться помехой /13/ для развития науки и понимания существа дела.

Позволю себе привести еще одну цитату из статьи Д.П. Горского: «Известно, какую огромную роль в прогрессе точного естествознания играет точность измерений, совершенствование и развитие способов измерений. Однако, если бы прогресс процессов измерений намного опережал требования точности, предъявляемые наукой в целом, встретились бы дополнительные затруднения при обработке данных измерения и наблюдения в целях выявления в них существенного, закономерного. В таких случаях приходилось бы вводить более сложные упрощающие допущения. В этом отношении не лишено глубокого смысла замечание Зоммерфельда о том, что если бы Кеплер не опирался на достаточно неточные и грубые результаты наблюдений и измерений Тихо де Браге, а имел бы в своем распоряжении данные современной астрономии о движении планет, учитывающие всю сложность их взаимного влияния, то он никогда бы не смог сформулировать свои законы эллиптического движения планет. Неточность данных в таких случаях как бы производит за ученого ту огрубленность, ту идеализацию, без которой не может быть построена научная теория». /14/

Конечно, оправдывать неточность литературоведения парадоксом Зоммерфельда было бы грубейшей ошибкой. /8/ Литературоведение должно стремиться к точности, если оно хочет оставаться наукой. /8/ Однако именно это требование точности ставит вопрос о степени допустимой в литературоведении точности и степени возможной точности в изучении тех или иных объектов. /15/ Это необходимо хотя бы для того, чтобы не пытаться измерить миллиметрами и граммами величину океана. /16/.

Что же в литературе не может быть формализовано, где границы формализации и какая степень точности допустима? /15/ Эти вопросы очень важны /13/, и их необходимо решить, чтобы не создавать насильственных конструктивизаций и структура-лизаций там, где это невозможно по характеру самого материа-ла. /8/

Ограничусь общей постановкой вопроса о степени точности литературного материала. /17/ Прежде всего необходимо указать, что обычное противопоставление образности литературного творчества безо́бразности науки неверно. /7, 18/ Не в образности художественных произведений следует искать их неточность. /8/ Дело в том /4/, что любая точная наука пользуется образами, исходит из образов и в последнее время все более прибегает к образам как к существу научного познания мира. То, что в науке называется моделью, это и есть образ. /6/ Создавая то или иное объяснение явления, ученый строит модель – образ. Модель атома, модель молекулы, модель позитрона и т.п. – все это образы, в которых ученый воплощает свои догадки, гипотезы, а затем и точные выводы. /19/ Значению образов в современной физике посвящены многочисленные теоретические исследования. /20, 11/

Ключ к неточности художественного материала лежит в другой области. Художественное творчество «неточно» в той мере, в какой это требуется для сотворчества читателя, зрителя или слушателя. /21/ Потенциальное сотворчество заложено в любом художественном произведении. Поэтому отступления от метра необходимы для творческого воссоздания читателем и слушателем ритма. Отступления от стиля необходимы для творческого восприятия стиля. Неточность образа необходима для восполнения этого образа творческим восприятием читателя или зрителя. /19/ Все эти и другие «неточности» в художественных произведениях требуют своего изучения. Требуют своего изучения необходимые и допустимые размеры этих неточностей в различные эпохи и у различных художников. /8/ В зависимости от результатов будет зависеть и допустимая степень формализации искусства. Особенно сложно обстоит дело с содержанием произведения, /13/ которое в той или иной степени допускает формализацию и одновременно не допускает ее.

Структурализм в литературоведении может быть плодотворен только при ясном осознании возможных сфер своего применения и возможных степеней формализации того или иного материа- ла. /8/

Сейчас структурализм «прощупывает» /2/ свои возможности. Он находится в стадии терминологических поисков и в стадии экспериментального построения различных «моделей», в том числе и собственной модели – структурализма как науки. Нет сомнений /4/, что как и в каждой экспериментальной работе, большинство экспериментов окажется неудачным. Однако всякая неудача эксперимента есть в каком-то отношении и его удача. /13/ Неудача заставляет отбросить предварительное решение, предварительную модель и отчасти подсказывает пути для новых поисков. И эти поиски не должны преувеличивать возможностей материала, они должны строиться на изучении данных возможностей. /8/

Основные тактики реализации авторских стратегий

1. Использование известных терминов в принятых значениях.

2. Нетерминологическое наименование предмета.

3. Использование терминов других наук.

4. Подчеркивание собственного мнения.

5. Показать предел достижений предыдущих исследователей и свои расхождения с ними.

6. Показать связь нового с уже известным.

7. Неэмоциональная оценка чужого мнения.

8. Косвенное побуждение.

9. Стремление интегрироваться с читателем.

10. Сравнение исследуемых объектов друг с другом.

11. Доказательство тезиса.

12. Эмоциональная оценка предмета.

13. Неэмоциональная оценка предмета.

14. Заимствование у другого автора аргументов в пользу своей точки зрения.

15. Формулирование проблемы до ее решения.

16. Образное сравнение.

17. Заявление об ограничении решения тех или иных проблем.

18. Отклонение других решений проблемы как недостаточных или неверных.

19. Сопровождение общего положения ясным примером.

20. Ссылка на те научные труды иных авторов, в которых доказаны определенные положения.

21. Выделение характеристик предмета, важных для осуществления задач исследования.