1 Марков в. М. Историческая грамматика русского языка. Именное скло­нение, с, 17—18.

Именно в связи с утратой категории двойственного числа в про­цессе развития русского языка происходит разрушение словоизме­нительного единства числовых форм, которое создает между ними формообразовательные отношения, временами доходящие до сло­вообразовапия, определяет разное отношение числовых форм к ро­довой классификации имен, формирует категории слов singularia и plural ia tantum, т. е. употребительных только в единственном или только во множественном числе, и т. д. В этом отношении процесс утраты категории двойственного числа в истории существительного как части речи занимает едва ли не центральное место по своим по­следствиям, связанным с качественными отличиями современной системы категорий и форм существительного в сравнении с древне­русской. В плане историческом разрушение системы трех чисел, означавшее развитие грамматической оппозиции единственного ~ множественного числа как двучленной, определило относительно самостоятельное развитие словоизменительных парадигм единст­венного и множественного числа.

ПЕРЕГРУППИРОВКА ТИПОВ СКЛОНЕНИЯ В ЕДИНСТВЕННОМ ЧИСЛЕ

§ ПО. Богатая синонимия флексий, сложившаяся в результате переразложения древних именных основ и унаследованная древ­нерусским языком, в плане функциональном оказалась граммати­чески «немотивированной». То, что, например, в словоформах слуг-ы, стол-а, сын-у, гост-и, камен-е одно и то же грамматиче­ское значение Р ед. ч. (муж. р.) выражалось разными флексиями, в структуре древнерусского языка представляло лишь историче­ски обусловленную грамматическую традицию, не связанную с ак­туальными для языка характеристиками основ. Отмеченная выше общая тенденция к преодолению синонимии флексий неизбежно должна была «упорядочить» исторически сложившиеся отношения, т. е. либо привести к объединению флексий, тождественных по своему грамматическому значению, либо закрепить разные флек­сии за разными группами имен, противопоставленными друг другу по актуальным для сложившейся языковой системы признакам.

Наиболее ярким грамматическим классификатором существи­тельных в древнерусском языке и в последующие эпохи оставалась,, как указывалось, категория рода, которая и оказывается в центре перестройки унаследованных типов склонения.

«Образцами» для объединения парадигм с общим родовым значением слу­жили давние различия флексий, связанные с родовой принадлежностью суще­ствительных— ne:j3iicnMo от типа древнерусской основы. Таковы, например, показатели значения Т ед. ч. -ию, -ою/-ею (материю, ночию, свекръвию; водою, землею) — с общим формантом -ю, указывавшим на принадлежность к женскому роду в разных словоизменительных классах, и -ъмь'-ьмь (столъмь, селъмь, сынъмь; гостьмь, каиеньмь, именьмь) —с общим формантом -мь, указывавшим (частично — в тех же словоизменительных классах) на принадлежность к муж­скому или среднему роду. Существительные мужского рода разных типов скло­нения (кроме I и II классов) оформляли значение И-В сд. ч. посредством флек­сии -ъ'-ь (столъ, сынъ; гость, дьнь, как и камень), а существительные среднего рода в основной своей массе имели в качестве показателя того же падежного значения флексию -о/-е (село, слово; поле, знамение). Указанные случаи озна­чают, что в древнерусском языке уже на начальном этапе его развития флексии, повторявшиеся в нескольких словоизменительных классах и внутри некоторых из них противостоявшие другим флексиям с тем же падежным значением, также

повторявшимся в нескольких классах как связанные с родовий принадлежностью соответствующих существительных, в единственном числе составляли во всех типах склонения (кроме этимологических основ на *-a/-ja) половину флективных морфем парадигмы, включая флексии наиболее употребительных падеже;'].

Единство имен одного рода поддерживалось в форме единствен­ного числа во всех, без исключения, падежах флексиями согласуемых слов (которые были основным и универсаль­ным средством выражения родовой принадлежности существитель­ных), не зависевшими от тина склонения определяемого слова. Например: в Р ед. ч. стол-а, сын-у, гост-и, камен-е — всегда мо-его, а сестр-ы, земл-гъ, кост-и, матер-е — только мо-егь; Д ед. ч. стол-у, сын-ови, гост-и — мо-ему, а сестр-гь. земл-и, матер-и — мо-еа. Еще более выразительно это проявлялось в И (и В) ед. ч., где сел-о, пол-е, им-я — мое, слуг-а, суди-я, гост-ь —мои, а сестр-а, земл-я, кост-ъ — моя.

§ Ш. Общность актуальной для функционирующей языковой системы родовой характеристики существительных уже к концу праславянской эпохи оказалась противопоставленной граммати­чески «бессодержательному» различию флексий, не отвечавшему сложившимся системным отношениям. Сохранение такого несоот­ветствия становилось делом времени и зависело от устойчивости исторически сложившихся словоформ. Различие флексий, выражав­ших тождественные грамматические значения, в системе языка оказывалось наиболее «слабым» звеном в тех случаях, когда оно затрагивало лишь часть парадигмы, характеризовавшей непродук­тивную или не обладавшую высокой частотностью группу имен, т. е. в тех случаях, если одна из тождественных по комплексу грам­матических значений флексий характеризовала малочисленную группу слов, редко употреблявшихся в речевой практике ^], и про­тивостояла флексии, свойственной многочисленному классу сущест­вительных, включавших широко употребительные словоформы.

Указанными обстоятельствами определяется отраженное ста­рейшими древнерусскими текстами раннее разрушение парадигмы единственного числа, характеризовавшей этимологические основы на согласные. В частности, общность родовой принадлежности и раннее совпадение наиболее употребительных форм И-В ед. ч. обусловили начавшееся еще в дописьменное время сближение древ­них основ на *-(e)s (типа дерев-о, слов-о) с существительными типами мпст-о, сел-о. (см. § 101)

¹ Последнее обстоятельство чрезвычайно важно: именно оно определяет поразительную устойчивость «индивидуальных» словоформ, не «подчиняющихся» продуктивным типам словоизменения. Яркий пример — глагольные слово­формы дам, ем, сохранившие очень древнее окончание 1-го л. ед. ч. только для этих двух слов; ср. сохранение очень древнего по происхождению склонения личных местоимений, практически представленного лишь двумя словами.

Выравнивание основ И-В ед. ч. муж. р., исторически принадле­жащих к тому же типу склонения, что и слосо, имело следствием совпадение частотных падежных форм этих существительных с фор­мами этимологических основ того же рода на *-1 (которому до развития согласных «вторичного смягчения» предшествовал фонети­чески полумягкий согласный основы): И-В камен-ь (как пут-ь); Д камен-и (как пут-и); Т камен-ьмь (как пут-ьмь; ср. древнерус­ские парадигмы ед. ч. IX и XI классов). Результатом этого совпа­дения явилась унификация форм остальных падежей (Р-М камен-и, как пут-и), что фиксируется уже старейшими текстами и началось, безусловно, в дописьменное время (вероятно, еще в эпоху прасла­вянского языкового единства). Тот же набор флексий в период создания старейших текстов закрепляется и в склонении существи­тельных среднего рода с этимологическими основами на *-теп, сохра­нявших (в отличие от имен мужского рода) противопоставленность основ И-В и остальных падежей (имя — имен-и и т. д.). В системе книжно-литературного языка сложившаяся таким образом «вто­ричная» парадигма существительных типа имя прочно сохраня­лась на всем протяжении его истории и вошла в систему норм со­временного русского литературного языка.

Те же процессы отражены древнерусскими текстами и в слово­формах имен женского рода, очень рано объединивших (кроме названий лиц женского пола) основы И-В. (см. § 103)

Таким образом, если отвлечься от возможных диалектных различий, хронологическая специфика которых пока в полной мере не может быть восстановлена, для древнерусского языка позднего периода памятники письменности отражают утрату в един­ственном числе особого склонения, представленного парадигмами X — XIV классов: основная масса соответствующих имен в зависи­мости от родовой принадлежности в это время получила формы словоизменения по VIII пли IX классу, т. е. (с учетом «вторичного смягчения» и падения редуцированных, хотя в большинстве памят­ников при оформлении флексий оно отражено очень непоследова­тельно):

Падеж	VIII класс			IX класс
И-В	волос [т'-0]	церковь.	мати/матерь	пу [т'-0]	камень,	имя
Р-Д	волос [т'-и]	церкви,	матери	пу [т'-и]	камени,	имени
т	волос [т'-jy]	церковью.	матерью	пу[т'-ем']	каменемь,	именемь
м	волос [т'-и]	церкви,	матери	пу [т'-и]	камени.	имени

§ 112. Эта же парадигма, судя по памятникам письменности, реализовалась и в словоформах имен типа жеребя, теля, которые в дальнейшем ие сохранили древних форм, заменив их новообразо­ваниями с суффиксом (точнее, с комплексом суффиксов) уменьши­тельности -ён-ок > -Vobi-ок: жереб-ён-ок, тел-ён-ок (ср. сохране­ние древней основы в формах множественного числа: жереб-ят-а, тел-ят-а). Без первого форманта известно лишь образование щен-ок (и соответственно щен-к-и; по ср. диал. щен-ят-а).

Напротив, сохраняется основа множественного числа в широко распро­страненном по диалектам образовании реб-ят-ён-ок, семантически оторвавшемся от формы рев-лт-а — со значением 'молодежь', не являющимся для него пер-епчным. Большинство говоров сохраняет при этом первоначальное оформление корня: роб-ят-а (и робятёнок) от др.-русск. роб-я с исходным значением 'сын раба, работника' (от в.-сл. роб-). Еще во времена Пушкина это слово moi.to упо­требляться лишь по отношению к «простонародью», отражая таким образом связь со своим давним значением.

Только новые образования известны чуждым книжному влиянию деловым текстам XVI—XVII вв.: Взяли... жеребёнок гнпд трех лат в Курск, гр. 1623. Время же их появления установить трудно, так как сложились они в обиходной речи сельского населения и не получили отражения в собственно древнерусских текстах.

Повсеместное (в диалектологическом плане) распространение образовании на -ен-ок, которые в ряде говоров проникают и в формы множественного числа (жеребёнк-и, телёнк-и, в том числе ребя-тёнк-и со значением 'дети, малыши' — в отличие от ребята — 'мо­лодежь'), указывает на их давность, на то, что они должны были появляться еще в период древнерусского языкового единства, хотя, видимо, и оставались в то время диалектными.

П. С. Кузнецов, ссылаясь на указанные Л. А. Булаховским украинские формы типа кош-ен-я (Р кош-ен-ят-и), предполагает, что в новообразованиях типа тел-ён-ок древний славянский суффикс уменьшительности -ък- мог присое­диняться не к основе тел-, а к более сложной основе *тел-еня (Р тел-ен-ят-е?). Если учесть крайне редкую употребительность рассматриваемых лексем в пись­менных памятниках (даже в близких к разговорной речи текстах берестяных грамот встречаются только формы слова д/ьтя), в связи с чем реальные древне­русские диалектные формы до нас не дошли, предположение Кузнецова может аргументироваться только диалектным материалом. Возможность существования в праславянском языке основы *tel-en- как диалектной (наряду с *iel-) подска­зывается фактами других славянских языков, где она как будто также сохра­няется (как и в украинских формах типа кош-ен-я) в уменьшительных ново­образованиях; ср., например, сербск. ждребёнце, телёнце « тел-ен-ьц-е) — с оттенком, близким русск. жеребёночек, телёночек. Формы гус-ен-ят-ы, кот-■ен-ят-ы, кур-ен-ят-ы отмечены в русских говорах на территории JIhiBh.

Вместе с тем формы без -ен-ок (типа теля — теляти) в единст­венном числе были известны и диалектной древнерусской речи (а не только книжному языку), так как они встречаются в поговор­ках и пословицах, нередко сохраняющих формы, давно исчезнув­шие из повседневной речи: Нашему теляти да волка поймати; Озин с овсом, жеребя с хвостом; У кошки котя такое же дитя.

Литературный русский язык, усвоив наименования детенышей животных с суффиксом -ен-ок в форме единственного числа, назва­ние ребенка сохраняет без этого суффикса: дитя (из более раннего д/ътя, ср. дети) с устаревшей словоформой дитяти. Однако это «исключение» — явление сугубо книжное; в живой речи (и не толь­ко диалектной) такие формы не употребляются, заменяясь либо си­нонимом ребёнок (с супплетивной основой множественного числа дет-и; формы от основы ребят-а вне обращения употребляются с иным оттенком значения), либо производными (детка, деточка — обычно при обращении; во многих говорах зафиксировано произ­водное детёнок). В диалектной речи это слово известно, но и здесь оно не сохраняет прежних форм, склоняясь (утратив аффикс -ят-) как остальные существительные среднего рода (что проникает и в просторечие): И-В дитё (в северных говорах детё); Р дитя; Д дитю; Т дитём (ср.: Я помню, ты дитёй с ним танцевала у А. С. Грибоедова — отражение просторечной формы с «женским» окончанием).

§ 113. Дальнейшая судьба существительных, объединившихся в единственном числе в склонении типа волость (церковь, мати/ матерь) — путь (камень, имя) с вариантами словоизменения жен­ского и мужского рода, оказалась в русском языке различной, что опять-таки зависело от родовой принадлежности соответствующих существительных. Прежде всего это касается замкнутой группы существительных среднего рода типа имя, племя, которые в системе литературного языка удерживают формы словоизменения по IX классу (с сохранением противопоставленности основ И-В и осталь­ных падежей), отражая нормы церковнославянского языка, сложив­шиеся еще в древнерусский период.

Не исключено, что устойчивость книжной традиции словоизменения этих имен поддерживалась тем, что среди них были образования мужского рода, соотносившиеся в живой речи с формами типа имя, а в литературном языке — с формами типа камень; это — пламя (пламень) и стремя < стрьмя (ср.: Тогда въступи Игорь князь въ злать стремень в Сл. ПИ). Образцом изменения таких имен в литературном языке, безусловно, служила заметная группа церковно­славянизмов: знамя ('знак', в древних текстах 'божественный знак'), письмя (см.: писмя едино в Остр, ев.; ср. совр. литер, письмен-а — всегда со значением 'древнее письмо, надписи'), бремя [ср. диал. беремя — всегда с конкретным значением 'вязанка (дров), охапка, ноша'], время (см. по вгьремьнемь в Смол, гр. 1229), а также пламя (диал. поломя — полымя; см.: Из огня да в полымя) и др., не отмеченные в памятниках в форме единственного числа. Вряд ли эти слова (кроме время и, вероятно, пламя) были известны обиходной диалектной речи; исследователями зафиксированы словоформы имен: беремя, время, имя, племя, полымя (и пламя), семя, стремя, темя.

В отличие от литературного языка, сохранившего традицион­ные формы этой группы образований, диалектная речь, где общая тенденция к объединению существительных одного рода в едином типе склонения до недавнего времени не сдерживалась вмешатель­ством книжно-литературных норм, отразила «естественный» путь морфологического развития этих имен — их последовательное сбли­жение с остальными существительными среднего рода, включая (наряду с обобщением форм словоизменения) ликвидацию противо­поставленности основ И-В и остальных падежей.

В некоторых говорах была обобщена основа форм множествен­ного числа, в результате сложились формы И имено, стремет; Р имена, стремена: Д имену, стремену. Но такие образования встре­чаются лишь в говорах северных окраин. В подавляющем большин­стве диалектов была обобщена в единственном числе основа И-В (противопоставленная основе множественного числа имен-а, стрг-мен-а); в результате существительные рассматриваемой группы усвоили формы словоизменения по типу поле (VI класс): И-3 име, семе (на севере имё, семе, стреме, на юге имя, семя, как пд\лг\); Р имя, семя; Д имю, семю; Т имгм, семем (ср. дитём). Повсеместная распространенность таких форм словоизменения говорит об их давности; однако в памятниках письменности они долгое время не находят отражения. Лишь с конца XVI в. в южновеликорусских деловых текстах изредка попадаются примеры таких форм: до време, сгьмя конопляного; вместо знамя, свободного время в письмах Петра I и др. В XVIII в., в связи с характерными для этого времени поисками путей демократизации литературного языка, подобные формы нередко попадают в произведения известных писателей: от твоего время (Кантемир); до высоты темя (Радищев); чужого племя, по имю, по времю, от бремя дел, п ламе л, в прошлом време (Державин); в пламе, из племе (Дмитриев); к темю, ни время ни охоты пет (Крылов). Встречаются они еще и у авторов первой половины XIX в.: до время (Рылеев); из пламя, другого имя, от время (Лер­монтов); время нет (Грибоедов), хотя уже А. С. Пушкин считал их неприемлемыми для нормализованного литературного языка. В раз­говорной же речи (в том числе и носителей литературной нормы) они и сейчас обычны (ср. постоянный вопрос Сколько время"?).

§ 114. Существительные мужского рода, объединившиеся в древнерусском языке в IX словоизменительный класс (т. е. не только пьнь, путь, но и камень, ячьмень и т. д.), в памятниках пись­менности довольно долго сохраняют окончания древних основ на И лишь редкие примеры (некоторые из которых очень вырази­тельны) подсказывают, что объединение их в одном склонении с ос­новной массой существительных мужского рода (этимологическими основами на *-б/-/о) началось уже в древнерусский период, однако вряд ли ранее развития согласных «вторичного смягчения».

Дело в том, что имена мужского рода, изменявшиеся по IV и IX классам (конь, путь), хотя и имели общие окончания в большинстве падежей единственного числа (включая частотные И-В кон-ь, меч-ь, пут-ь, камен-ь; также: Т кон-ьмь, меч-ьмь, пут-ьмь, камен-ьмь; М кон-и, меч-и, пут-и, камен-и), до развития согласных «вторич­ного смягчения» противопоставлялись разной морфонологической характеристикой основы: имена IV класса характеризовались искон­но смягченным согласным на конце основы (т. е. /со[н']-, и*е|ч']-, но[ж']-, отьЫ']-), а имена объединенного IX класса — полумягким (фонологически — твердым) согласным: голу\б-]-, звп>\р-]-, ло\с]-, медвпЖд.-]-, ог1н-]-, шДт-]-, как и камеЫЛ-. Развитие согласных «вторичного смягчения» ликвидировало это различие лишь для су­ществительных с мягким сонорным на конце основы (в синхрониче­ском плане согласные оказывались тождественными в таких слу­чаях, как коЫ']- и огЫ']-, звп\р'\-, пь[н]-, каме\н']-); в остальных случаях сохранялось противопоставление основ на непарный (быв­шие основы на *-/о) ~ парный мягкий согласный (бывшие основы на Возможно, это обстоятельство и способствовало устойчиво­сти книжно-литературной нормы, продолжавшей длительное время удерживать старую флексию -и в Р-Д существительных мужского рода с основой на парный мягкий согласный (в остальных падежах флексии совпадали). Такие формы довольно последовательно вы­держиваются в летописных текстах разного происхождения: къ зяти своему в Новг. лет.; от тести своего в Лавр, лет; и даже в грамотах: роуському гъстьи в Смол. гр. после 1230; без пути в Новг. гр. XV; до поути в Двинск. гр. XV, а в текстах, ориентированных на церковнославянские нормы, флексии IX класса в Р-Д удержи­ваются вплоть до XVII в.

И все же изредка встречаются примеры, указывающие па то, что уже в древнерусском языке начался процесс сближения пара­дигм IX и IV классов, где окончания Р, Д были те же, что и в III классе, следовательно, характеризовали основную массу существи­тельных мужского рода. Старейшие случаи, отражающие это сбли­жение, отмечены уже в текстах XI — XII вв., притом церковносла­вянских; и вряд ли случайно в новой форме ранее всего зафиксиро­вано существительное с основой на сонорный согласный: огня в Мин. 1097 и Юрьевск. ев. ок. 1120.

Появление инновации под пером писцов, стремившихся следовать тради­ционным книжно-литературным нормам, ни в коем случае не отражает началь­ного этапа развития новообразования: книжник, учившийся чтению и письму путем заучивания Псалтыри и евангельских чтений, писанных церковнославян­ским языком, мог, переписывая более ранний по происхождению текст, нарушить норму лишь в том случае, если она решительно расходилась с его повседневной речевой практикой. Именно поэтому, учитывая факты отражения новых форм Р, Д ед. ч. существительных типа огнь, путь уже в текстах XI — XIII вв., сле­дует согласиться с мнением II. Н. Дурново о том, что активное распростра­нение таких форм происходило уже в «общерусском языке-осноье» (т. е. в собст­венно древнерусском), а потому почти без исключения характеризует все совре­менные восточнославянские языки.

Консервативность древних текстов, избегавших форм, противоре­чивших устойчивой и авторитетной грамматической традиции и тем самым затрудняющих реконструкцию реальных для живой речи мор­фологических процессов, хорошо иллюстрируется отражением форм существительного путь, которое в современном литературном языке является единственным словом мужского рода, последовательно удерживающим парадигму древнерусского IX класса, но в говорах отнюдь не составляет «исключения».

Формы Р-Д-М пути в настоящее время известны в северновелико­русских говорах; но сохранение таких форм в условиях, когда су­ществительные мужского рода уже объединены в одном типе склоне­ния (с флексиями, продолжающими традиции давних основ на *-б), имело следствием переход этого существительного в класс жен­ского рода: большая путь, от дальней пути. В литературном языке то же произошло и с существительными отвлеченного значения (типа степень), которые, сохранив флексии древних основ на также перешли в класс имен женского рода (ср.: др.-русск. предъ степеньмь соудищьнымъ в Мин. 1096; паевой ему святительский степень в Новг. лет.).

В южиовеликорусских говорах существительное путь, сохранив принадлежность к классу имей мужского рода, вынуждено было рас­статься со своими древними формами: долгого путя, к долгому путю. В памятниках первый пример перехода этого существительного в «объединенное» мужское склонение отмечен в довольно строгом в орфографическом отношении церковнославянском списке «Рязан­ской кормчей» 1284: долготы поутя, от поутя. А следующие (очень редкие) фиксации относятся уже к южновеликорусским текстам XVII в.: А зима... была малосшъж на и путя небылоъ Курск, гр. 1640. Но и в это время, когда можно ие сомневаться в исключительности по­добных форм в живой речи, в южновеликорусских текстах, как пра­вило, продолжают употребляться традиционные словоформы: от тежелоео пути (с подтверждением принадлежности к мужскому роду), зимним тяжелым путем в Курск, гр. 1643.

То же касается и имен типа камень, ячмень, которые прочно удерживают в сохранившихся памятниках окончания Р-Д по IX классу. Даже в деловых текстах XV в., чуждых церковнославян­скому влиянию, форме Р ячменя противопоставлены более многочис­ленные примеры с формой ячмени; в деловых памятниках первой по­ловины XVI в. отмечены только формы Р корени, ячмени; обычны такие формы и в текстах XVII в., где лишь единичными примерами представлены формы Р кореня, ячменя; Д каменю. Еще в записях Петра I (конец XVII — начало XVIII в.) чаще употребляются формы Р камени, ячмени, хотя встречаются и каменя и даже камню. В настоя­щее время формы типа камени изредка фиксируются на севере, но неизвестны центральным и южновеликорусским говорам. Поэтому, с точки зрения возможностей отражения разговорных форм в не­нормированных текстах, показательно, что в южновеликорусских челобитных XVII в. (знающих формы кореня, ячменя) продолжают постоянно употребляться словоформы с традиционным окончанием: 10 копен ячмени; Овса и ячмени по полутретьи чети в Курск, гр. 1628.

«Беглый» гласный, являющийся нормой при склонении существи­тельных этой группы в литературном языке (камень — камня, ко­рень— корня), отражает процесс морфонологического преобразова­ния основ [по аналогии с формами словоизменения основ, некогда содержавших редуцированный, типа день (<< дьнь) — дня, локоть (<локъть) — локтя), происходившего в северо-восточных, со вре­менем— центральных, великорусских говорах (см. Р камню в одном из писем Петра I). На юге эти слова склоняются без «беглого» глас­ного; см. записи, осуществленные в окрестностях Курска: Там кдр'ьи'а н'ётут'и; Ваз'м'и път-кам'ьн'ам; fi-6:m т'иб'ё р'ём'ьн'-ам! Вошедшее в литературный язык из южных говоров слово яч­мень ¹ отразило эту особенность (поддержанную «нежелательностью» возможного стечения трех согласных): ячменя (или ячменю).

¹ Культура ячменя в Восточной Европе преимущественно распространена к югу от границы леса; на севере (где он не везде вызревает) его называют житом (в отличие от преимущественно северного распространения ржи, которую на юге называют житом); ср.: ярая жита — 'яровой ячмень' в Новг. гр. (рубеж XIII - XIV вв.).

С XIII в. встречаются в памятниках новые формы других сущест­вительных мужского рода, исторически связанных с основами на *-Г. Который русинъ... гшьть татя в Смол. гр. 1229; немечькому гостю в Гр. 1204; Взяша... шьет я своего в Лавр, лет.; Поиде на тестя своего; зятю своему в Двинск. гр. и Тверск. лет. Они еще довольно редки на фоне более обычных для текстов XIII — XV вв. форм Р-Д-М гости, зяти, тати, тьсти. Легко заметить, что все это — названия лиц мужского пола, которые в форме Р встречаются со значением В: иметь татя, на тестя, взяша тьстя. В этой связи А. А. Шахматов полагал, что фактором, определившим появление таких форм, было распространение категории лица на прежние */-основы, которые под влиянием форм В муж-я, отьц-я принимали форму зят-я, тат-я, тьст-я, что и способствовало их переходу в IV класс. Если, однако, учесть, что наиболее ранние фиксации таких форм связаны не с личными именами (Р огн-я, пут-я), то в пред­положение Шахматова необходимо внести «поправку»: развитие категории лица было, скорее, не причиной объединения двух склонений мужского рода в одно, а условием, создававшим возмож­ности нарушения нормативной для книжно-литературного языка системы форм, поскольку именно и В традиционные зять, тьсть, соотносившиеся с И, совпадая с формой И мужь, отьць, особенно резко противоречили уже сложившейся форме В зятя, тьстя, соотносившейся с формами В-Р мужя, отьця, и тем самым подчер­кивали словоизменительное единство имен мужского рода с лич­ным значением, исторически склонявшихся по-разному. Сохранив­шиеся в очень большом количестве и разнообразные по содержанию деловые и бытовые тексты XVI — XVII вв. знают только формы В-Р и Д гостя, зятя, татя, тестя — гостю, зятю, татю, тестю, которые к этому времени уже повсеместно были единственно воз­можными, хотя в списках литературных произведений XVI в. еще можно встретить: к гости, от своего тести.

¹ Формой единственного числа родового названия гуси является гусь (самец; самка—гусыня), волки — еолк (самец; самка — волчица), лоси—лось (самец; самка — лосиха), львы — лев (самец; самка — львица); древнее родовое название куры имело формой единственного числа название самца — куръ (самка — ку­рица). Между прочим, то же и в названиях лиц: гости — гость (женщина — гостья), студенты — студент (женщина — студентка), ученики — ученик (жен­щина — ученица).

Памятники письменности не отражают рассматриваемого морфо­логического процесса в кругу названий животных, птиц, рыб, по­скольку в форме единственного числа они в письменном языке чрез­вычайно редки. Однако в живой речи эти существительные меняли формы словоизменения параллельно названиям лиц. При этом ро­довые названия животных, которые языковая традиция в формах единственного числа склонна использовать также в качестве назва­ния самцов (особей мужского пола) \ нередко переходили в класс существительных мужского рода, если в древности они принадле­жали к женскому роду (как выпь, лебпдь, лосось, мышь, рысь и др., в том числе и тюркское заимствование IX — X вв. лошадь; к муж­скому роду всегда относились, кроме общеродового слова звгьрь, также: вьпрь, лось, медвгъдь, олень, соболь и др.) В системе литератур­ного языка это нашло отражение в современной родовой принад­лежности существительных лосось (ср. форму женского рода дв/ъ лососи в Гр. 1500), гусь и лебедь (былая принадлежность этого слова к женскому роду закреплена в традициях устнопоэтического на­родного творчества, где лебедь всегда связывается с девицей, жен­щиной: лебедь белая). В русских говорах, как на юге, так и па се­вере, к мужскому роду относится слово мышь: большой мыш(ь), мыша поймали. Другие названия, исторически принадлежащие к основам на *-1 женского рода, в обиходной речи малоупотреби­тельны в форме единственного числа и редко фиксируются диалек­тологами.

В окрестностях Курска записано: Вып (г. е. выпь) —он дробнай, а р'ив'ет' как бык (форм других падежей не отмечено). От одного таежного охотника доас-лось услышать: Крупный рысь прошел; впрочем, будучи человеком грамотным, он тут же заметил реакцию одного из спутников-горожан и стал пояснять, что размеры следов указывают на матерого самца.

Слово лошадь, обозначая только родовое понятие (в качестве наименовании особей мужского пола используются специализированные термины жеребец и мерин), устойчиво сохраняет принадлежность к женскому роду.

Таким образом, ко времени обособления восточнославянских языков (к XIV — XV вв.) древнерусские диалекты фактически уже утратили парадигму IX класса, сохранив флексии бывших основ на *-Х только в формах существительных женского рода — как ста­рых, так и тех, которые некогда были именами мужского рода (вроде степень или путь в северновеликорусских говорах).

Единственным существительным мужского рода, в словоформах которого не только в литературном языке, но и в диалектной речи долгое время удерживались окончания IX класса, оставалось слово день (этимологически относившееся к основам на согласный и в церковнославянских памятниках встречающееся в форме Р-М ед. ч. дьне, которая, безусловно, была книжной). Во многих северно-великорусских говорах форма Р дни сохраняется до настоящего времени *, в то время как на юге нормальные формы: Р дня; Д дню. Однако в южновеликорусских памятниках делового и бытового ха­рактера (известных с конца XVI в.) явно преобладает форма дни, которая в это время была нормой литературного языка; на десятки примеров этой формы в Р (форма Д не отмечена), например, в кур­ских грамотах начала XVII в. (после Велика дни, до Петрова дни, канун Троицына дни и т. п.; постоянно: в таком-то часу дни) при­ходятся единичные фиксации: с Петрова дня до Велика дня; до Велико дня; а дня сказал не упомнит. Между тем форма эта в кур­ских говорах давняя; в прошлом столетии она зафиксирована в пес­нях традиционного масленничного обряда, сложившихся в далеком прошлом:

СударынЯчИаша маслиница! Ат Вялнка дьня

¹ См.: Обнорский С. П. Именное склонение в современном русском языке. Вып. I. Единственное число. Л., 1927, с. 82. См. записи П. С. Кузнецова в Зго-нежье: с ыл'jund дни, с петровл дни, идкого дни. Форма этого существитель­ного по IX классу сохранилась в наречии намедни ('недавно') из сочетания с фор­мой М ед. ч. оаомь-дони.

Пратянися да Вялйка дьня. Да Пятрбва дьня.

В московских текстах, в том числе бытового и делового харак­тера, форма Р дни нормальна до XVII в., что кажется естественным, учитывая северное происхождение говора Москвы. Нормативность ее, видимо, поддерживалась и устойчивостью конструкций, в кото­рых слово день обычно употребляется в форме единственного числа (см. однотипность приводившихся выше примеров разных столетий и разной территориальной приуроченности). Тем ие менее единич­ная форма дня отмечена в московском Суд. 1497; редкие примеры формы Р дня встречаются у Г. Котошихина (вторая половина XVII в.), где вчетверо чаще употребляется форма Р дни, которая не уступает форме Р дня даже в письмах Петра I и закрепляется в ка­честве нормы литературного языка, складывающегося в XVIII в. В речи московской интеллигенции она еще обычна в первой половине XIX в. (Пушкин бессмертный жил два дни, а вчерась, в пятницу, он отлетел от нас — в письме Е. Карамзиной 1837 г.), но позднее полностью оттесняется разговорной формой Р дня.

§ 115. Разрушению IX класса противостоит стабилизация пара­дигмы единственного числа VIII класса как типа словоизменения существительных только женского рода. Эта парадигма (с учетом фонетико-фонологических преобразований в окончаниях: кос[т--ь! > кос[т'-ь] >• кос[т-0]; кос[т-й']у\ > /codT'-ujy] > KociY-jy]) устой­чиво сохраняется в литературном языке (современное III склоне­ние) и в подавляющем большинстве диалектов ^х. Ее дальнейшее преобразование, известное многим русским говорам, связано с бо­лее поздними процессами, реализующими тенденцию к объединению всех имен женского рода в одном склонении. Этим процессам пред­шествовало обобщение форм И-В ед. ч. существительных, историче­ски связанных с основами на *-ег и *-й/-йи, которое древнейшими текстами отражено лишь в кругу существительных с неличным зна­чением.

¹ Авторы исследования, обобщающего диалектный материал всей европей­ской части РСФСР, констатируют: «Мощность III типа склонения колеблется по говорам незначительно и только за счет отдельных лексических различий» (Брпмлей С. В., Булатова Л. И. Очерки морфологии русских говоров. М., 1972, С 45).

Преимущественно субъектное употребление существительных с личным значением мати и дъчи определило наиболее известное для говоров русского языка обобщение древней формы И, которая (как и у всех существительных женского рода VIII класса) получает также и значение В. Это соотношение распространено повсеместно (в ряде областей — наряду с другими) и стало нормой литератур­ного русского языка, но в текстах (в том числе и поздних, вплоть до XVII в.) не отражается. И в литературном языке, и в диалектах общая форма И-В никогда не встречается с конечным -и — только лш[т'], до[ч'], что при иных соотношениях форм И, В известно лишь в южновеликорусских и среднерусских (акающих) говорах. Вместе с тем только на территории великорусского центра (бывшей Ростово-Суздальской земли) формы И-В мать, дочь не сосущест­вуют с иными формами В *. Все это позволяет утверждать, что коди­фикация в качестве литературных форм И-В мать, дочь обусловлена их развитием в говорах вокруг Москвы, где они должны были окон­чательно сложиться после распространения здесь аканья, т. е. после XIV в.; а их широкое распространение в русских говорах обуслов­лено тем, что они уже характеризовали московскую речь ко вре­мени сложения на ее основе собственно великорусского языкового единства и в дальнейшем распространялись, вытесняя иные формы рассматриваемых существительных.

Древнее соотношение форм И и В продолжает сохраняться как на крайнем севере, так и к югу и далеко на запад от Москвы (в сосед­стве с белорусскими говорами); причем на севере противопоставле­ние сенов И и В существует при сохранении форм И ед. ч. мати, дочи, а в акающих говорах при И мать, дочь. По соседству с та­кими диалектами (чаще на севере) встречаются говоры, обобщившие для обоих падежей древнюю основу В (и других косвенных падежей) матерь, дочерь, т. е. полностью завершившие унификацию форм этих существительных по типу VIII класса (И-В мате[р']0, как kocW\o; Р матер-и, как кост-и). То же встречается в некоторых северо-западных говорах, обобщивших форму И и склоняющих: И-В до\ч^,]0, как кос[т']0; Р-Д-М доч-и, как кост-и; Т доч-ью, как кост-ью (для слова мать такие формы единичны).