2 См.: Котков с, и, Южновеликорусское наречий в XVII столетии, с, 42—43,

§ 121. Иначе обстоит дело с изменением склонения сущест­вительных, характеризующихся уменьшительно-ласкательными и уничижительными суффиксами, которые частично (предметные) или полностью (личные) перешли из среднего рода в женский или мужской. В частности, уменьшительно-уничижительные образова­ния от имен мужского и среднего рода с предметным значением, сохраняя принадлежность к среднему роду или переходя в разряд существительных мужского рода (что отражено только формами согласуемых слов в И и В), продолжали сохранять формы словоизме­нения по типу село. Сами такие образования в современной диалект­ной речи отмечаются редко, но в старой актовой письменности они обычны: И-В на дворишко мое; Р своево дворишка; Д к моему двориш­ку; Т шал с товаришком; М во дворишке моем. Аналогичные образо­вания от имен женского рода (которые лишь в окраинных северных говорах изредка сохраняют принадлежность к среднему роду) обычно, характеризуясь как существительные женского рода, склоняются по I классу. Для южновеликорусских говоров такое склонение отражено уже текстами конца XVI — начала XVII в. (более ранних деловых памятников, созданных на собственно южно­великорусской территории, нет): В за ту службишку, повел в конюш-нишку; Р из своей деревнишки, позад конюшнишки; М о той моей службишке в курских грамотах 20—40-х годов XVII в.

Аналогичные образования со значением лица (собственно ласка­тельные: батюшка, матушка, сынишка и др.) во всех говорах при­надлежат к родовым классам, соответствующим реальному полу обозначаемых ими лиц, что, видимо, произошло достаточно рано, поскольку находит отражение в памятниках с XVI в. Есте­ственно, что названия лиц мужского пола продолжают сохранять исторически свойственные им формы косвенных падежей, которые издавна были общими для мужского и среднего рода. В северно­великорусских говорах такие формы обычны, в южновеликорусских нередки и почти не знают исключений еще в памятниках XVII в.: В-Р Батюшка моего называл боярскимъ холопомъ; Брата моего и сынишка учали бить; Д дано батюшку моему; моему сынишку; Т с меншим с братшиком; Меня с сынишком били и др.в курских грамотах. Относительно флексии И таких образований необходимо отметить, что она всегда является безударной, поэтому в акающих говорах оформляется как -а, что возможно и в северных говорах (наряду с -о: мой батюшко, братишка), но по причинам морфоло­гического порядка, поскольку имена с личным значением мужского рода с флексией -а обычны: старост-а, слуг-а. Это последнее обстоя­тельство в южновеликорусских говорах сказалось на формах скло­нения уменьшительно-ласкательных образований мужского рода, которые в новое время начинают принимать флексии по I классу, что закрепилось в качестве нормы литературного языка (вероятно, под влиянием акающего говора Москвы): В моего батюшк-у, маль-чишк-у; Р моего батюшк-и; Д моему батюшк-е; Т с моим батюшк-ой, с мальчишк-ой (как и нашего старост-у, старост-ы, старост-е, старост-ой; формы М у разных классов одинаковы). В южновелико­русских памятниках такие формы изредка фиксируются с XVII в., но только у образований, соотносящихся с производящими име­нами, изменяющимися по I классу: Искал батюшки своево бес­честья (ср. батя — бат-и); Дядюшку моего Семгъна оне били (ср.: дядя — дяд-ю) в курских грамотах.

Образования, обозначающие женщин, будучи всегда женского рода, естественно, склоняются только по I классу: И моя бабушка, матушка; В мою бабушку, матушку; Р моей бабушки, матушки. Изредка встречающиеся в юридических актах XVII в. (не только северных, но и южных) формы типа с женишком — явные канцеля­ризмы, попадающие в текст под влиянием более многочисленных образований мужского-среднего рода; см. в Курск, гр. 1637: & женишком своим — с моею женишкомъ — над моею женишкою

С XVI в. деловые тексты дают многочисленные примеры имен собствен­ных мужского рода с уменьшительно-уничижительными суффиксами -к-, -шк-, которые принимают флексии разных словоизменительных классов:

И Ивашк-о — Ивашк-а Д Ивашк-у — Ивашк-е

В Ивашк-а — Ивашк-у Т Ивашк-ом — Ивашк-ою

Р Ивашк-а — Ивашк-и М Ивашк-е — Ивашк-е

Явление это, чрезвычайно характерное для текстов разной территориаль­ной принадлежности, не раз привлекало внимание исследователей. Была высказа­на мысль о связи склонения таких образований со склонением имен без -к-, от ко­торых они произведены. Многочисленные наблюдения показывают, что подобная связь возможна; она особенно заметна в контекстах, употребляющих уничижи­тельные образования с разными флексиями в однородных конструкциях: Кирю-шка з братамсвоимс ФеЭькаю даПотапказбратам с Сидаркам (ср.: с Федею, с Сидором) в приказном документе 1622 г.; Губных дьячков Наумка Кабатова и Федьку Бозарова допрашивал (ср.: Наума, Федю); Жалоба наМикишку да на Захарка Федорова (ср.: Микишу, Захара); Вывез... крестьянина Степанна Рыксва и крестьянина Ортюшку (ср.: Степана, Артюшу) в документах 1623 г.

В актовой письменности XVI — XVII вв. подобные факты многочисленны, хотя указанный принцип пе выдерживается последовательно. Ср., например, рядом: Привели ко мшь Бориска Соленика... и я дворника его Бориску Соленика да Демидку роспрашевал в деле 1625 г.

При объяснении подобных явлений нельзя не учитывать, что они не отра­жают непосредственно живого употребления и язляются принадлежностью канцелярского стиля. Не случайно уничижительные образования в большом количестве появляются в юридических документах именно с XVI в. — с того времени, когда завершается образование централизованного государства и раз­вивается чиновно-бюрократический аппарат, что ведет к формированию офици­альных условностей, в том числе и в языке. Одной из таких условностей, свя­занных с закреплением сословной иерархии, было называние в официальном Документе уничижительными именами всего, что связано с нижестоящим лицом при обращении к более высокой особе; в «нейтральном» случае уничижительные образования имен обычно отсутствуют. Типично, например, оформление переписки местной администрации с центральным правительством; все (без исключения) воеводские донесения начинаются с обращения: Г(осуда)рю Царю и великому князю Михаилу Фёдоровичу всеа Русии холоп твои Ивашка Стрешнев челомъ бьет (другим может быть имя царя и имя воеводы); в инструкции из Москвы обязательно: От Паря Г(осуда)ря и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии в Курескъ столнику и воеводе нашему Ивану Филиповичю Стрешневу. То же — в прошениях горожан, служилых или крестьян и в решениях по делу. Ср. примеры из документов первой половины XVII в., хранящихся в делах Раз­рядного приказа (тогдашнего военного ведомства); Бьёт челом Остатка За-xiroe. — Изымался Остах Захаров сынъ Бочеров; Пришёл он (беглый крепостной) к крайнее Коневу. — за Ероху Конева... А Яроха Конев был в полону; Мирон: <а Ярыгин. — Ыароха Ярыгип; например, воевода сообщает: Дан ему приставь курской россилщикъ Петрушка Еглгьевской; горожане в своих поручительствах на имя «вышестоящего» по отношению к ним П. Еглеевского именуют его иначе: Выручили семи у пристава у курского разсылщика у Петрушп Еглглвгкого; Пору-чилшя есмы... приставу курскому рассылщику Петру хи Еегл/ъевскому,

Подобные факты объясняют природу частого соответствия уничижитель­ных форм имен собственных формам производящих имен собственных: поскольку употребление уничижительных образований требовалось условностями при­казного делопроизводства, писец, «переводя» житейскую форму имени на «приказ­ный язык», т. е. употребляя вхесто обычного полного или сокращенного имени соответствующее ему уничижительное образование, мог перенести на последнее и падежную форму производящего имени собственного. А колебания в склонении уничижительных образований, формы которых не всегда соответствуют формам производящих имен, с одной стороны, обусловлены разным склонением самих производящих (например, как видно из примеров, для производных Петруиит, Остатка реально фиксируются производящие Петру ха/Петруша, Остах, скло­няющиеся по-разному), с другой стороны — уже вполне отстоявшимся к XVII в. в повседневной речи москвичей и носителей южновеликорусских говоров скло­нением уменьшительно-уничижительных образований мужского рода по I классу.

УНИФИКАЦИЯ ТИПОВ СКЛОНЕНИЯ ВО МНОЖЕСТВЕННОМ ЧИСЛЕ

§ 122. Если в единственном числе тенденция к преодолению синонимии традиционных именных флексий реализовалась в нап­равлении сближения парадигм существительных одного рода, то во множественном числе та же общая грамматическая тенденция должна была вести к полной унификации словоизменительных парадигм. Связано это с тем, что в единственном числе тождествен­ное падежное значение разных флективных морфем еще не означало их полной синонимии, если они характеризовали словоформы су­ществительных не одного рода; и это обязательно поддерживалось формами согласуемых слов (ср., например, в Р, с одной стороны: гост-и—псчал-и, камен-е—матер-е, с другой стороны: наш-его гост-и, камен-е, отьц-а, но наш-en печал-и, матер-е, сестр-ы). Во множест­венном числе родовая классификация существительных очень рано начинает нивелироваться.

Тенденция к унификации форм словоизменения во множест­венном числе наиболее последовательно реализовалась в непрямых падежах, т. е. не в И и В , а в связи с развитием категории одушевлен­ности, связанной с соотнесенностью форм В и Р, в ряду непрямых обособляются также и формы Р. Связано это с синтаксическими отношениями, ибо с самого начала древнерусской языковой истории различие флексий — выразителей одного и того же падежного зна­чения, обусловленное исторической принадлежностью имен к раз­ным типам склонения, в непрямых падежах множественного числа поддерживалось формами согласуемых слов лишь в том случае, если существительное определялось «кратким» (именным) прила­гательным (ср.: Д добр-омъотьцемъ, воеводамъ — добр-амъженамъ, матерьмъ), в то время как формы местоимений и «полных» (член­ных) прилагательных были общими для всех родов (Д т-гьмъ добр-ымъ отьцемъ, воеподамъ, женамъ, матерьмъ). Если же учесть, что как раз именные формы прилагательных в функции определения использовались редко (а со временем вообще исчезли), то наиболее последовательная реализация тенденции к унификации форм слово­изменения существительных во множественном числе именно в непрямых падежах, и прежде всего в Д, Т и М, окажется вполне естественной.

Последовательная реализация тенденции к преодолению си­нонимии флексий в Д, Т и М определяет целесообразность начать рассмотрение истории форм множественного числа именно с этих падежей. При этом причины, условия и течение процесса в Д и М, как они представляются на основании показаний памятников пись­менности и современных говоров, совершенно идентичны, в то время как в Т мн. ч. заметны своеобразные особенности реализации того же процесса, что требует специального описания.

§ 123. В унаследованных древнерусским языком парадигмах множественного числа флексии Д и М сохраняли древний темати­ческий гласный именной основы, за которым следовали универсаль­ные показатели падежного значения -жъ, -хъ: Джен-а-мъ, город-о-мъ (отьц-е-мъ), вол-ъ-мъ, кост-ь-мь; Жжен-а-хъ, город-гь-хъ (отьц-и-хъ), вол-ъ-хъ, кост-ь-хъ.

Можно напомнить, что в М древних основ на *-о тематический гласный был представлен на ступени дифтонга *о((>ё)/ *ei{>i); славянский ь < *i, а ъ < *й. Нетематические основы уже в позднем праславянском характеризова­лись либо флексиями древних основ на *-i (камен-ь-мъ — камен-ь-хъ, матер-ь-мъ — матер-ь-хъ), либо флексиями основ на *а (цьркъв-а-мъ — цьркъв-а-хъ), в связи с чем при рассмотрении процесса унификации форм Д, М флексии этих древних словоизменительных классов специально выделять нет необходимости,

После падения редуцированных (следовательно, уже в XII в.) это разнообразие флексий значительно сократилось (так как волъмъ > волом, костьмъ > костем), в связи с чем специфичес­кий гласный распространитель обеих флексий сохранили лишь старые основы на *-й, в то время как все остальные основы по причинам неморфологического характера оказались объединенными флексиями, не соответствовавшими их разному словоизменению не только в единственном числе, но и в остальных падежах множест­венного числа; ср.: Ц, жен-ам — стол-ом (кон-ем), волом, кост-ем (как пут-ем); М жен-ах — стол-гьх (кон-их), вол-ox, кост-ех (как пут-ех).

Позднее, независимо от собственно грамматических изменений, в связи с судьбой ё(>ь) (> [е] или [и]) и изменением перед твердыми согласными ['е>'о] противопоставление флексий оказывается двучленным не только в Д, где -(')ши ~ -(')ож, но, по существу, и в М, где при наборе флексий имен неженского рода -ех, -их, -С)ох формы типа в манастырихъ, на кораблихъ после XIII в. спорадичес­ки встречаются лишь в книжно-литературных текстах, в то время как тексты некнижного характера знают только формы типа въ лицгьх(ъ), на конгьх(ъ) [как въ городпх(ъ) (в городех), въ селгьх(ъ) (в селех)\, следовательно, отражают сложившееся в живой речи противопоставление флексий М мн. ч. -ах ~ -гьх, где второй член был представлен вариантом -ех/-(')ох.

Наконец, для понимания причин и условий расширения функ­ций флексий -ам, -ах необходимо отметить, что как памятники письменности, так и современные говоры указывают на раннее

обособление форм непрямых падежей существительных женского рода типа кость, лошадь, которые не принимали участия в общем процессе унификации флексий Д, М, а также Т, Р мн. ч. вплоть до нового времени, т. е. до завершения перестройки системы слово­изменения существительных во множественном числе, когда прочно закрепившиеся единые флексии непрямых падежей стали распро­страняться и на словоформы этой группы имен. Это подтверждается и тем, что до XVII в. слова типа крепость, площадь, по существу, не зафиксированы с -ям или -ях в Д и М; и тем, что в современных периферийных великорусских говорах (на запад и юго-запад от Москвы), а также в пограничных белорусских достаточно прочно продолжают удерживаться формы существительных с основой на мягкий согласный: дочерём — о дочерёх, к дверём — в дверёх, лоша-дём —- на лошадёх, а также к лаптем — в лаптёх, к людём — в людёх, к санём — на санёх и др., отражающие древние окончания основ на *-/, пережившие естественные фонетические изменения: -ьмъ > -ем > -\'о\м, -ьхъ > -ex > -Vo]x.