1 См.: Образование севернорусского наречия и среднерусских говоров, с. 80—82.

Дело в том, что этимологические основы на *-а/-йи со значе­нием конкретных предметов распространены в диалектной речи в формах типа свекрова, которые древним памятникам фактически неизвестны; это почти повсеместное диалектное церква — 'церковное здание' (но не 'религиозная организация'), морква (форма морковь говорам фактически неизвестна и явно отражает книжные тради­ции), тыква (ср. цел. тыкы — тыкъвь), Москва (лишь однажды, в ряду иных, в Суздальской летописи отмечена форма В на Мо-сковь <Москъвь), буква (ср. цел. буш — букъвь; но в старых тек­стах обычно во множественном числе, в том числе в формах букъ-вамъ, букъвахъ). Причины связи этих образований с наиболее про­дуктивным склонением имен женского рода (I класса) понятны: такое сближение началось еще в дописьменное время, что и нашло свое продолжение в дальнейшем развитии форм единственного чи­сла в живой речи, не отразившись, однако, в старых памятниках. (А. И. Соболевский, правда, считал, что встречающаяся в некото­рых текстах конца XIV — XVI вв. форма И ед. ч. церкви как-то связана с народной формой церква.) Судя по тому, что формы скло­нения по I классу названия Москва (которого, естественно, не было в древних книгах) в летописи фиксируются уже под 1147 г., в жи­вой речи включение таких образований в единое склонение с древ­ними основами на *-« в это время уже активно осуществлялось. Литературный язык кодифицировал формы этимологических основ на *-а по III склонению, поэтому не признал ни церкви, ни моркву. Но слова, вошедшие в него в новое время из обиходно-разговорной (диалектной) речи, а не из старых книг, естественно, закрепились в народной, а не в книжной форме.

Формы тыкы — тыкъвь встречаются в старославянских и церковнославян­ских текстах, но, во-первых, чаще со значением 'круглый сосуд с узким горлыог ком, кубышка', а во-вторых, — параллельно с формами склонения единствен­ного числа по I классу (см. в примерах, приводимых II. И. Срезневским из пере­водных текстов: Обргътоша тыкву воды; Кровь святаго мученика Пантелеймона в одной тыквгъ; Лиха чловгька учити аки въ оутлу тыкву воду лити). Что я е касается явно разговорных форм такой сугубо книжной лексемы, как буква, то, скорее всего, они были кодифицированы в период сложения норм нового лите­ратурного языка как противопоставленные церковнославянской форме букы, ассоциировавшейся с названием второй буквы славянского алфавита.

§ 116. Рассмотренные процессы означали, что в великорусских диалектах сложились в единственном числе три словоизменитель­ные парадигмы существительных женского рода (для удобства сопо­ставления сохраним номера тех древнерусских словоизменитель­ных классов, с которыми связаны окончания каждой из парадигм):

Падеж	I	класс	II класс		VIII класс
И	вод-а,	церква	зги л-я.	воля	каст- (ь),	жизнь
В	вод-у.	цсркву	3"МЛ-Ю,	волю	каст- (ь).	жиз<ь
Р	вод-ы,	церквы	згмл-гъ,	волгъ	кост-и,	жиз л
Д	вод го,	церкз ъ	З'МЛ-и,	воли	кост-и,	жизни
т	вод-ою,	церквою	зем 1-сю,	во гею	кост-ию.	жизчию [>-]">]
м	вод-1ъ,	цер,.зъ	земл-и,	воли	кост-и,	жизни

Единственным собственно морфологическим показателем, объе­динявшим эти парадигмы, был «родовой» формант в окончании Т

ед. ч. [-jyl: -o/e-jy jy (<; -ujy). В говорах, распространенных

вдсль полосы соприкосновения северно- и южновеликорусского на­речий (со значительным расширением в западной части ареала, вдоль границы с белорусским языком) отражена тенденция к унифи­кации флексий «женских» склонений в Т: костей, грязей (как зем-леи) ¹; костьей, грязьей или костьюй, грязыой, т. е. гря[з'-]у\] (в ре-

¹ СО изменении флексии Т сд. ч. -(o)iy > - (o)j см. в главе о местоиме-итх.

зультате контаминации кос[т'-]у] + зелЛл'-ej]), и, наконец, коспгюй, грязюй — землюй, солюй ¹.

В целом по набору падежных окончаний II класс занимал как бы «промежуточное» положение, объединяясь с I классом флексиями частотных форм И и В, а с VIII классом — единством морфоиологиче-ской характеристики основы, оканчивавшейся мягким согласным (что для русского языка, фонологизовавшего противопоставление твердых ~ мягких согласных, является очень существенным при­знаком) — при тождестве флексий Д-М (земл-и, кост-и). В ряде се­верных говоров, переживших в конце слов изменение [ё] (гь) >• [и], а также в южновелнкорусских (акающих) говорах в словоформах с ударением на основе (типа боля, еолгъ) на фонетическом уровне сов­пали также и флексии Р ед. ч. III и VIII классов. Постоянно дейст­вующая тенденция к преодолению синонимии флексий не могла ие использовать указанных совпадений в парадигмах имен одного грам­матического рода, что и отражено всеми, без исключения, русскими говорами, ни один из которых (так же как и литературный язык) не сохраняет трех словоизменительных классов для существитель­ных женского рода.

Судя по памятникам письменности, наиболее ранним процессом, который должен рассматриваться в плане реализации тенденции к объединению форм словоизменения имен одного рода, явилось вза­имодействие парадигм I и II классов. Начиная с XI в. в памятни­ках встречаются примеры употребления флексии -п/-е (которая была возможна после твердых и мягких согласных) в Д-М ед. ч. сущест­вительных типа земля, что, безусловно, отражает окончание соот­ветствующих падежей I класса: с(оя)паьи г(оспо)ж/ъ богородицгь, въ ветъс/г одеж/ъ в Мин. 1095; въ поустынгьъ Мин. 1096; въ влася-ницгь, въ тьмьниигь в Ев. XII; на землгъ в Мил. ев.; по ноуже, въ тяже, въ продаже в Р. пр. — параллельно с отражением того же процесса в формах имен мужского рода III и IV классов: на конгъ в Новг. гр. XI; въ Ярославл/ь в Новг. кормч.; на жерепц/ь, на одиномо конгъ в Новг. гр. XIV; въ манастыргъ в Лавр. лет. (как на столп, по брат/ь).