§ 225. Судьба именных причастных форм также связана с их функциями, т. Е. Для действительных и для страдательных при­частий неодинакова.

Страдательные причастия прочно закрепились в функции ска­зуемого пассивных конструкций и сохраняют эту функцию как в системе литературного языка, так и во всех говорах. Что же касается действительных причастий, то они, продолжая употреб­ляться в качестве «второстепенного сказуемого», определяющего действие субъекта и вместе с тем характеризующего обстоятельства действия, выражаемого глаголом, в противоположность членным формам, утрачивали адъективный характер и примыкали к глаголу-сказуемому, теряя непосредственную связь с подлежащим. Это отразилось, между прочим, в утрате действительными причастиями форм словоизменения, поскольку, примыкая к глаголу, они теряли согласование с подлежащим. Так оформилась специализированная категория глагольных распространителей, которая в современном литературном языке характеризуется как деепричастия, являющиеся неизменяемыми отглагольными образованиями: сидя, будучи, написав, искупавшись. Единственная формальная «память» о происхождении деепричастий из причастных форм, характеризо­вавших сопутствующее действие подлежащего (т. е. употреблявшихся в форме подлежащего) сохраняется в том, что, примыкая к глаголу, современные деепричастия могут указывать только на действие подлежащего. Значение сопутствующего, «второстепенного» действия субъекта соответствует традиционному книжно-литератур­ному употреблению именных форм действительных причастий, которое обнаруживается уже в языке старославянских памятников письменности.

Функциональная соотнесенность с деепричастиями и должна была поддерживать устойчивость книжно-литературной традиции упо­требления причастных форм, что не дает возможности по памятни­кам письменности восстановить в деталях историю причастий в жи­вой речи. Об этой истории можно лишь догадываться по ряду кос­венных свидетельств, подсказывающих, когда мог начаться и как мог протекать процесс преобразования именных форм действитель­ных причастий в неизменяемые отглагольные образования.

§ 226. Прежде всего необходимо обратить внимание на то, что в диалектной речи бывшие действительные причастия встречаются только в неизменяемых формах (типа уставши, наклоня, умеючи), т. е. в таком оформлении, в каком в русском литературном языке они функционируют в качестве деепричастий.

Кроме того, непредикативное употребление таких образований (назовем его условно деепричастным) — явление в целом довольно редкое для диалектной речи; что же касается предикативного упо­требления таких форм, то в значительной степени оно связано с разбиравшимся ранее «новым перфектом» — образованиями на -(в)ши в значении сказуемого, и очень редко — с образованиями на -(')а или -(у)чи (генетически — «застывшими» формами И ед. ч. муж. и жен. р.).

Любопытно распределение трех типов образований с точки зре­ния их общего грамматического значения: формы на -(в)ши, одина­ково возможные от основ как совершенного, так и несовершенного вида, противопоставлены двум другим оттенком состояния, опре­деляемого действием субъекта (или воздействием на объект), что особенно заметно при их употреблении в функции сказуемого. Формы на -(у)чи, более заметно обнаруживающие значение активного действия, образуются от основ несовершенного вида (жалеючи, живучи, идучи, крадучи, сшибаючи, умеючи, хвораючи и т. п.) и всегда указывают на действие, сопутствующее основному: Устала в байнемоючи; Ногу досадила грядыкопаючи; Едучи из леса колесо сломалось. Напротив, формы на -(')а явно тяготеют к основам совер­шенного вида (зажмуря, заходя, отворя, отделя, отдохня, прислоня и т. п.). Хотя эти образования возможны и от основ несовершенного вида (стоя, сидя, лёжа, любя, шутя и т. п.), противопоставляясь в этом случае образованиям на -(в)ши не столько временным значе­нием, сколько функционально или территориально: они не употреб­ляются в предикативной функции там, где эту функцию выполняют формы на -(в)ши, и имеют ее в говорах, не использующих в этой функции формы на -(в)ши.

Указанные морфологические различия образований на -(у)чи, -С)а, -(в)ши (но обязательно в «деепричастном» употреблении) последовательно прослеживаются в деловых и бытовых текстах XVI — XVII вв., в языковом отношении противопоставленных книжно-литературным, где в том же «деепричастном» употреблении продолжают функционировать согласуемые формы действительных причастий. См., например, в курских грамотах XVII в.: Жил за ним бгьгаючи из-за меня; Выпустил его без сыску и бес поруки норавлючи ему; И яблони перепортили вгъ(ть)я обломали шибаючи палками; Дпти боярские... к смотру не ходет и по городам ездет и по селом и по деревням не спрашиваючися; ср. образования дру­гих типов: И у мысля воровски покрал у меня... записи и пократчи в ночи от меня з двора побежал; И тот Трафим су гоня брата моево на улице зар/ъзал ножем на смерть; Лохтионосы покиня свою усаду на чем сидели и перешед через усаду себра моего... поселилися на отца нашего усаде; Сыщик... поблюдяс ево Якушка поймав посадил ево в тюрму; Наше шабры советався с попом Тимофпем у мысля по недружбе... дали на нас обыскъ лиховнои.

В грамотах этого периода формы на -в(ши) (формант -ши почти никогда не употребляется) очень заметно обнаруживают оттенок непосредственного временного предшествования: И пригъховсказал; А татаровя стаяаъ пошли Муравскимъ шляхомъ; Велено... за то ево воровство раз на став бить; И тотСавостькастакавсяс теме людме... били меня в курских грамотах XVII в. Юридические тек­сты, стремящиеся к фактологической точности, постоянно исполь­зуют указанный временной оттенок, употребляя деепричастия на ■в(ши) для повторения только что названного действия, за которым непосредственно следует другое: Те дозоришки тому Дмитрею вымерзли... 45 четвертей и сымерив отделили тому Дмитрею землю; Ту сестру умысля соровски... убил и убив отвез на Снавы и вкинул в воду в рпнку Снаву; Учел... бить и бив замертва наки­нул; Белена мшь... сыскать и сыскав поставить перед собою; Нас... пергьвязали и пр/ъвязазъ отвели в город; ...Вел/ьл взя(ть) а вземь велпл держа(ть) в курских грамотах 20-30-х годов XVII в.

Приведенные факты свидетельствуют о том, что «деепричастное» употребление именных причастных форм, типичное для книжно-славянского языка, соответствовало традициям живой речи, ибо только примыкая к глаголу и характеризуя действие подлежащего, они могли утратить в восточнославянских говорах формы измене­ния и «застыть» в форме бывшего И. Вместе с тем редкая употреби­тельность рассматриваемых образований в собственно «дееприча­стном» значении, отмечаемая для всех русских говоров, говорит о том, что идущее от древних причастий значение признака как свя­занного с действием состояния обусловливало возможность исполь­зования этих образований в предикативной функции — при указа­нии на наличное (в настоящем или прошлом) состояние, откуда берет начало «новый перфект» с формами на -(в)ши (или иными; например, в вологодских и некоторых южновеликорусских говорах: Я у их живучи; Хата растваря; Пришол яео брат старшай, а йон уже был аддяля), или, при более тесной связи с глаголом, превращения этих образований в наречия со значением действия как обстоятельства осуществления «основного» действия субъекта: Сидит зажмуря; Сгибя косили; Лёжа парюсь; Собравшись баяли басни. Поскольку и в том и в другом случае бывшие причастия функционируют только в неизменяемой форме, то можно утверждать, что в плане относительной хронологии собственно деепричастное употребление нечленных причастий предшествовало их использо­ванию в качестве сказуемых; или иначе: «новый перфект» сложился тогда, когда формы типа уставши (живучи, наклоня и т. д.) уже были неизменяемыми [в противном случае эти формы сохранили бы изме­нение по родам и числам, как сохранили их закрепившиеся в пре­дикативной функции причастия на -л и страдательные причастия:писал-(ъ) — писал-а — писал-о — писал-и, (на)писан(ъ) — писан-а — писан-о — писан-ы].

Поскольку, по данным лингвистической географии, «новый пер­фект» мог оформиться не позднее XII в., то следует предполагать, что утрата форм рода и числа нечлениыми причастиями осуществи­лась до этого времени. Она могла, например, произойти в период, синхронный времени сложения старославянского языка, — как естественный результат тех функций причастных форм, которые вполне оформились к концу праславянского периода и явились базой тех норм употребления нечленных действительных причастий, которые отражены собственно старославянскими переводами гре­ческих текстов, с одной стороны, и привели к образованию восточно­славянских деепричастий (и аналогичных форм других славянских языков) — с другой. Более того, только такое предположение поз­воляет естественно объяснить функциональную соотносительность собственно причастных форм старославянского языка и восточносла­вянских (в частности, русских) деепричастий. Вместе с тем это предположение позволяет удовлетворительно объяснить разрознен­ные, но хорошо известные факты из древнерусских памятников письменности, в целом стремившихся следовать старославянским традициям употребления нечленных действительных причастий, обозначающих «второстепенное» действие субъекта и последова­тельно согласованных с подлежащим.

§ 227. Если процесс преобразования нечленных действительных причастий в неизменяемые глагольные формы деепричастного типа в живой речи отнести к достаточно раннему времени, то оказываются понятными редкие случаи «нарушения согласования» такими при­частиями, отмечаемые с XI — XII вв. в текстах книжного харак­тера, явно стремившихся следовать старославянским нормам (на­пример, в «Минее» 1096 г., в «Ефремовской кормчей» и др.) ¹⁸. Присматриваясь к этим случаям, нельзя не отметить в оригинальных древнерусских текстах (прежде всего в летописных списках XIII — XIV вв.) фактов преимущественно одиночного употребления с явно обстоятельственным значением (т. е. совершенно «деепричастным») генетически причастных форм с хорошо знакомым по диалектологи­ческим записям суффиксом -учи/-учс (во втором случае формально можно было бы видеть форму согласованную; но это вряд ли так)— на фоне последовательных и многочисленных согласованных при­частных форм с -ущ-, типичных для языка соответствующих текстов. В Новгородской летописи в таких случаях встречается обычно -уче (для удобства синтаксического членения фраз расставим совре­менные знаки препинания): Иниже татары поидоша по роу(с)скыхъ кнзихъ, бьюче, до Днгьпря; А иныхъ кнзь, до Днппр/ь гоняче, оубиша. В Лаврентьевской летописи чаще находим -учи, т. е. по происхождению форму И ед. ч. жен. р., в действительности никогда не определяющую имя женского рода, что следует воспринимать не

как «нарушение согласования», а как отражение реальной деепри­частной формы с обстоятельственным оттенком, именно поэтому появляющейся среди обычных для текста согласованных причастий в соотносительном «деепричастном» употреблении. См., например: Чтите гость...: тибо, мимоходячи, прославить человека по всгь(м) земля(м) у В. Мономаха; Поидоша противу Володимеру, кличючи, яко пожрети хотяше; Они оке, не пустячи в вежгь, сргътоша ихъ в Сузд. лет.; И поидоша, бьючися; И о(т)тудп> слюче ['посылая друг к другу послов'], межю собою створиша миръ в Ии. лет.

В тех же текстах образования на -учи/-уче встречаются и в не­обычном предикативном употреблении, совершенно аналогичном известным диалектологическим фактам: А копьи не снимали, а дру-зюины ожидаючи, а к водп не дадуче имъ ити в Сузд. лет.; извест­ную сентенцию В. Мономаха Его же оумгъючи, того на забывайте, а его же не оумгъючи, а тому ся оучите нельзя не сопоставить, напри­мер, с записями, осуществленными в наши дни в Кировской области: Я ведь старуха-то умеючи, только ребенка не носила — это (я) не умеючи; Сегодня я хвораючи.

Признание соотносительности книжно-славянских нечленных причастных форм с рано оформившимися в живой речи неизменяе­мыми формами причастного происхождения, возможными не только в собственно «деепричастном», но и в предикативном употреблении, позволяет объяснить очень распространенное в восточнославянских текстах соединение склоняемых действительных причастий в функ­ции «второстепенного сказуемого» и спрягаемых глагольных форм посредством союзов, т. е. как однородных (или, во всяком случае, равноправных) членов предложения. Причем встречается эта осо­бенность не только в текстах бытового назначения и деловых, язык которых лишен церковнославянизмов (Се Жядъке пославъ. ябепг-ника дова и пограбила мя в Новг. бер. гр. XII; Ащеоутнеть мечемъ а не вынемъ его в Р. пр.), но и в текстах книжно-литератур­ных, с большей или меньшей последовательностью следующих церковнославянским языковым традициям: И вьсь уставъ испьсавъ и посъла; И се увпд/ъвъ Стоплъкъ посълавъ два варяга а прободос-та и мечемъ в Усп. сб.; И одариша князь роусьскыхъ арекоуче та-ко...; Итп>хъ прия.а въНовъгородъ приславъ Ивора в Новг. лет.; И бишася дружина моя с нимъ... ингвдадуче имъ в острогъ у В. Мономаха; А копьи не снимали, а дружины ожидаючи в Сузд. лет.; Игорь же возргъвъ на нбо и видгь слнце; И тако оуга-да вше. и гъхаша черес ночь в Ип. лет. Явление это, для собственно старославянских текстов не характерное, обычно объясняется близостью «второстепенного сказуемого» основному, глагольному, а также утратой древнерусскими книжниками «чутья» к церковно­славянским причастным формам, смешивавшимся в период пере­стройки старой системы прошедших времен с уже «неживыми» формами имперфекта и аориста. Предположения о более ранней перестройке системы спрягаемых форм и раннем использовании неизменяемых отглагольных образований в предикативной функции объясняют отмеченные факты тем, что книжно-славянское согласо-350

ванное «второстепенное сказуемое», усвоенное древнерусскими книжниками из канонических (старославянских по происхождению) текстов, в их языковом сознании соотносилось с собственно преди­кативной функцией тех же причастных по происхождению форм, которые синтаксически действительно были однородны глагольному предикату, когда, как и в современных говорах северо-запада, уже могли сказать: Он написавши и послал; Копья не снимали и дружины оохидаючи.

§ 228. История причастий очень ярко отражает основное направ­ление морфологической истории русского языка, которое заклю­чается в последовательной грамматической дифференциации частей речи. Оно проявляется в собственно морфологическом разграничении существительных и прилагательных, закрепляющем различие их синтаксических функций и семантики их грамматических категорий; в выделении числовых названий в особую лексико-грамматическую категорию; в последовательном разрушении причастий как переходных гла-голыю-именных образований, если иметь в виду историю причастий в живой речи, а не в системе литературного языка, который в новое время компенсировал утрату этой переходной категории за счет кодификации церковнославянских причастных образований.

С точки зрения исторической морфологии причастия предстают как вполне автономная часть речи — со своим комплексом грамма­тических категорий и форм, со своей специфической функцией и со своей «собственной» историей, различной в разных сферах функцио­нирования языка и особенно ярко подчеркивающей соотноситель­ность, но не тождественность истории живой русской речи (во всех сферах ее функционирования) и истории книжно-литературного языка.

СОДЕРЖАНИЕ

От авторов • 3

Введен г.е 7

Предмет и задачи исторической грамматики русского языка 7

Источники исторической грамматики русского языка 12

Методы исторического изучения языка 21

Периодизация истории русского языка 24

Краткие сведения из истории науки 30

Фонетика , , 37

Предмет и проблематика исторической фонетики 37

Звуковой строй восточнославянских диалектов древнейшей (доппсьменной)

эпохи 43

Праславянское наследие 44

Общевосточнославяские фонетические изменения 51

Проблема вторичного смягчения согласных 53

Фонетическая система древнерусского языка 57

Ззуковые особенности раннего периода 57

Основные диалектна различия 61

Развитие звуковой системы древнерусского языка 65

История фонологическо! системы русского (великорусского) языка (XIV—