4.6.Актуальность вопроса об альтернативах идеологии прогресса.

В наше время формируются два новых типа знания, альтернативные завоевательной идеологии прогресса экологическое знание, предостерегающее относительно экологических издержек прогресса, и историософское знание, предостерегающее от социальных издержек. Эти типы знания озвучивают проблемы до недавнего времени безгласных объектов, разрушаемых в ходе модернизаций.

Авторы фундаментального учебника «Философия истории» (под ред А.С.Панарина) полагают, что «первым таким объектом выступает природная среда, терпящая невосполнимые убытки, вторым — социокультурная среда — маргинальное большинство мира, на счет которого авангарды списывают все убытки. Исторический прогресс, как и прогресс научно-технический, в конечном счете оказывается “игрой с нулевой суммой”. В случае технологического прогресса в роли потерпевшего выступает природа. В случае исторического прогресса тоже действует механизм переложения тягот. Например, жертвой социалистической индустриализации оказалось российское крестьянство: ценой его полного закабаления осуществили ускоренное строительство социализма.

В механике идея вечного двигателя была развенчана 300 лет назад. Но метафизика прогресса до последнего времени полагала, что он чудодейственным образом подзаряжается от какого-то вечного двигателя. И только теперь наступает прозрение оказалось, что ни природная, ни социокультурная среда больше не в состоянии выносить возрастающих нагрузок прогресса.

В частности, вопрос стоит так будут ли и впредь возможны скачки исторических ускорений, если станет ясно, что отныне издержки предстоит нести всем — избранных любимцев истории не будет? Если и в национальном масштабе и в масштабе планеты «молчаливое большинство» перестанет играть роль терпеливого объекта — среды, куда сбрасывается энтропия прогресса, то не утратят ли авантюры историцизма всякий смысл? Это означало бы, что сутью грядущего формационного сдвига стал бы конец модерна — возвращение человечества к стабильному способу производства, делающему бессмысленной индивидуалистическую “революцию притязаний”.

Западная цивилизация некогда объявила миру, что она в отличие от всех других изобрела принципиально новый способ производства богатства, ничего общего не имеющий с прежними перераспределительно-завоевательными способами. Западный предприниматель получает прибыль не от отчуждения, не в результате спекуляций, недоплаты, хищений и проч. Теория эквивалентного рыночного обмена гласит: там, где политическая демократия устанавливает гражданское равенство, прибыль перестает быть функцией экспроприаторского насилия, она становится продуктом предпринимательского творчества. Маркс попытался реставрировать экспроприаторскую концепцию богатства, указав на рабочую силу как на особый товар, способный создавать стоимости, превышающие его собственную. Либеральная теория отвергла эту неоархаику марксизма, вернувшись к теории предпринимательского творчества, исключающего любые «игры с нулевой суммой»⁶⁴.

Некоторые исследователи полагают, что Запад может «доказать свою невиновность на процессе по делу эксплуатации» только посредством алиби, называемого теорией творчества. Многие современные социальные эксперты уже отметили, что технологическая эпопея XX в. в культурном отношении является паразитарной: она питается в основном фундаментальными открытиями и идеями, подаренными ей прошлым веком. Особенность технотизированного творчества состоит в том, что здесь творческое воображение получает импульс не от субъекта, а от созданной техникой же технической проблемной ситуации. Творчество получает профанируемую форму саморазвития техники. Проблема, однако, состоит в том, чтобы вырваться из плена спонтанной логики технического мира, вернуться к бытию человека, к его статусу не придатка и агента техника, а субъекта, имеющего собственные задачи и собственную логику⁶⁵.

4.7. Ориентиры будущего: идеи стабильности и сотворчества.

Итак, можно выделить две альтернативные концепции философии истории, фиксирующие разно отношение к идее прогресса: согласно одной, модернистская устремленность к прогрессивному обновлению — окончательный выбор человечества, которому предстоит продолжать эпопею прогресса, согласно другой, прогрессистская эпоха — это преходящая промежуточная форма между старым традиционным и новым, грядущим типом нестабильности.

Вообще ускорение социокультурного развития, усложняющаяся дифференциация, непрерывная инновизация различных сфер жизни общества, в результате которой возникают риски утраты тождественности че­ловека с самим собой и расползания единства социума часто рассматриваются социальными теоретиками как факторы наступления «эры кризисов».

В современной социально-исторической ситуации актуальное значение приобретает идея стабильности.

Категория стабильности отныне уже не может считаться ориентиром одного только традиционного или консервативно-реставраторского типа сознания. Формула «стабильность и развитие», принятая на форуме в Рио-де-Жанейро в 1992 г., получила статус общепринятого ориентира человечества. Но не имеем ли мы здесь дело с неразрешимой антиномией: если есть развитие, то исключается стабильность и наоборот?

В современном обще­стве одной из базисных ценностей является обновление, новатор­ство. В результате социальные и культурные подсистемы подвер­гаются постоянному изменению, а следовательно, находятся в со­стоянии непрерывного кризиса. Идея стабилизации является од­ной из самых главных для современного общества. Стабильность понимается как естественное, нормальное развитие общества в про­тивовес нестабильности, часто отождествляемой с кризисом. По мнению С. Хантингтона, стабильность определяется как «порядок плюс преемственность» . Социокультурные институты функционируют стабиль­ным образом, если они основываются на тех же ценностях и уста­новках, господствующих в семье, в системе образования, в сфере обыденной жизни. А, например, активность и вовлеченность населения в политический процесс, значимость общественного мне­ния является необходимым условием стабильности в рамках де­мократии. Кроме того, важнейшей чертой стабильного об­щества является существование определенных моделей поведения, которые являются социально приемлемыми и не нарушаются индивидами, поскольку обладают статусом психологической привыч­ки и социального стандарта.

Понятие нестабильности связано с несоблюдением условий и нарушением параметров, о которых говорилось выше. Нестабиль­ное общество «не справляется» с теми изменениями и новациями, которые возникают в той или иной сфере его жизни. Наибольшая нестабильность проявляется в ситуации «раскола». В авторитар­ных режимах недовольство граждан загоняется вглубь. Все это со­провождается массовым неверием, отчуждением от официальных структур и является предпосылками и признаками наступающей эпохи нестабильности.

Для современного этапа также особенно актуальной является идея коэволюционного развития, указывающая, что творчество отныне должно стать делом рук не безответственного маргинала Вселенной, безразличного к ее внутренней гармонии, а интегрированного в космический порядок экологически ответственного субъекта. Это предполагает, что статус природы повышается: из пассивного объекта нашей преобразующей воли она превращается в полноправный субъект, а сама историческая эволюция переходит от субъект-объектной к субъект-субъектной фазе, основанной на диалоге. Последнее означает, что требования природы учитываются безусловно, а на экологически безответственные технологические инициативы налагается строгое вето. По-видимому, аналогичное решение может получить и историческая коллизия, связанная с взаимоотношением авангарда и периферии прогресса, гегемонов и объектов их преобразовательной воли. Диалоговый, или субъект-субъектный принцип означал бы подлинную демократизацию исторического процесса, обретающего коэволюционную форму, равноответственного сотворчества⁶⁶.

Рассмотрение богатства современных теорий и концепций цивилизационного развития общества ставит в повестку научного анализа и моделирования перспективы глобализации и постиндустриализма.