7. Верования и религии

В целом, религиозные верования оседлого и кочевого населения многое заимствовали от предшествующих эпох. Посреднические функции в об­щении людей с божественными силами были монополизированы особой прослойкой в обществе — шаманами, которые в древнетюркских текстах названы кам. Шаманы были прорицателями, лекарями, глашатаями «бо­жественной воли».

Основой религии древних тюрков было поклонение Небу (Тенгри) и Земле-Воде (Йер-Суб)¹¹³. В этой паре божественных сил основным было Небо. Именно по воле Неба правили каганы, которые именовались «небо­подобными и на Небе рожденными». «Небо, руководя со своих (небесных) высот отцом моим Ильтерши-каганом и матерью моей Ильбильгя-катун, возвысило их (над народом), Небо, дарующее (каганам) государства, поса­дило меня самого, надо думать, каганом, чтобы не пропало имя и слава тюркского народа»^{1 ы}. По воле Неба «тюрки одерживали победы или терпе­ли поражения». Небо и Земля-Вода спасали тюркский народ в лихую годи­ну. Тюркские ханы в своих надписях постоянно призывают Небо быть бла­госклонным к ним.

Следующим по значению было женское божество Умай - покровитель­ница домашнего очага и детей¹¹⁵. Культ Умай еще сохранялся у некоторых тюркоязычных народностей Алтая в конце XIX в. Вместе с тем, Умай вхо­дила в триаду высших божеств тюрков и покровительствовала всем их де­лам, это видно, например, из памятника в честь Тоньюкука, где при описа­нии одного из удачных походов тюрков, говорится: «Небо, (богиня) Умай, священная Земля-Вода, вот они, надо думать, даровали нам победу!».

Важное значение в верованиях всех тюркоязычных племен раннего сре­дневековья был культ священных гор (ылук баш), сохранявшийся в Юж­ной Сибири еще в прошлом веке. Древние тюрки особо почитали «священ­ную Отюкенскую чернь» (Хантайские горы), дух которых считался духом- покровителем каганского рода. Там находилась «пещера предков», где по тюркским сказаниям, волчица родила их предков. Все вокруг было, по мнению тюрков, населено духами, которых надо было умилостивить жер­твами. Подземным царством, куда переселялись после смерти души людей управлял владыка подземного мира Эрклиг¹¹⁶.

Все описанные верования были общими для древнетюркских племен, в том числе и для огузов, карлуков, кимеков, кыпчаков. Об этом, в част­ности, свидетельствуют те краткие и отрывочные характеристики веро­ваний тюрков, которые встречаются в средневековых арабских и пер­сидских сочинениях. Вот как пишет о религии тюрков Средней Азии арабский географ ал-Макдиси (X в.): «Тюрки говорят бир тенгри, под­разумевая под этим «един господь». Некоторые из них утверждают, что тенгри — это название небесной голубизны, а некоторые из них гово­рят, что тенгри — это небо»¹¹⁷.

Среди древних тюрков получили распространение различные культы, среди которых наиболее популярными были культ огня, культы животных, культы растений. Византийский историк Менандр, описывая прибытие посла Земарха к тюркскому кагану Дизабулу, пишет: «Некоторые люди из этого тюркского племени, о которых уверены, что они имели способность отогнать несчастье, пришли к Земарху, взяли веши, которые римляне вез­ли с собой, сложили их вместе, потом развели огонь сучьями дерева Лива­на, шептали на скифском языке какие-то варварские слова и в то же время звонили и ударяли в тимпан над поклажею. Они внесли в круг ливанскую ветку, которая трещала от огня: между тем, приходя в исступление и про­износя угрозы, казалось они изгоняли лукавых духов. Им приписывали силу отогнать их и освобождать людей от зла, отвратив, как они полагали, все несчастья, они провели самого Земарха через пламя, и этим, казалось, они и самих себя очищали*'¹⁸.

Существование культа огня у горожан и оседлого населения подтверж­дается археологическими материалами. При раскопках цитадели городи­ща Баба-Ата в главном зале дворцового комплекса, судя по толстому слою зоны, отправлялись религиозные обряды, связанные с огнем¹¹⁹. Из раско­пок городищ происходят фигурки баранов, которые бесспорно связаны с культом этого животного. Святилище, где был устроен подиум для огня и ниша с налепом в ввде рогов барана, раскопано в слое VI—VII вв. на горо­дище Кок-Мардан в Отрарском оазисе.

Многие средневековые авторы пишут о тюркских «колдунах», которые будто бы способны вызвать дождь магической силой камня «яда». О вере тюрков в магию, в шаманские камлания, пишут и персидские историки и географы.

Умерших тюрков хоронили по древнему шаманскому ритуалу. В источ­никах сохранились описания похорон, покойника помещали на возвыше­нии в юрте. Через порог родами клали принесенных в жертву овец и лоша­дей, затем семь раз объезжали юрту по кругу. Каждый раз, проезжая перед входом, разрезали себе лицо и плакали, далее в назначенный день брали лошадь, одежду и вещи покойника и сжигали их вместе с трупом умерше­го. Затем собирали пепел, чтобы захоронить его в подходящее время, если кто умирал весной или летом, тогда ждали, пока травы и листья деревьев не становились желтыми, если кто умирал осенью или зимой, тогда ждали, пока распустятся и расцветут деревья. Тогда вырывали могилу и хоронили (пепел)... После похорон они накладывали камни и ставили на них памят­ный столб. Количество камней находилось в зависимости от количества людей, которых убил при жизни умерший. Затем вешали все головы при­несенных в жертву овец и лошадей на столб¹¹⁹.

Однако со временем погребальные! обряд изменился и умерших стали хоронить в земле, в ямах и насыпать курганы из земли или камня. Наряду с древними языческими верованиями и культами л городе и степи распро­странились мировые религии. Важную роль в этом процессе играл Вели­кий Шелковый путь.

По мнению исследователей, проникновение буддизма из Индии в Ки­тай шло через Среднюю Азию и Казахстан. Начался этот процесс с середи­ны I в. до н. э. В распространении буддизма в восточном Туркестане и Ки­тае важная роль принадлежала среднеазиатским богословам и миссионе­рам, в особенности, согдийцам, парфянам, кангюйцам¹²⁰.

В раннем средневековье роль основных миссионеров буддизма взяли на себя согдийцы. Из согдийского языка слово «бодисатва» проникло в среднеперсидский, уйгурский, китайский. Анализ терминов из тюркских буддийских текстов Восточного Туркестана свидетельствует о том, что они были заимствованы при посредничестве согдийцев.

Как уже отмечалось, тюрки с VI в. испытывали сильное влияние буд­дизма. Сюань-Цзян пишет о благожелательном отношении к буддизму ка­гана западных тюрок. По мнению исследователей, в первой половине VII в. некоторые правители западных тюрок становятся буддистами или покро­вительствуют буддизму. На юге Казахстана и в Семиречье буддизм имел достаточно широкое распространение. Об этом в первую очередь свиде­тельствуют находки буддийских храмов, монастырей. Достаточно широко среди случайных находок представлен индийский импорт: бронзовые и серебряные с позолотой и инкрустацией драгоценными камнями статуэтки будд и буддистов, стелы с сюжетами из буддийских храмов и монастырей.

К числу недавних открытий археологов относится подземный монас­тырь, обнаруженный неподалеку от развалин известного средневекового города Испиджаба - Сайрама. Прототипы пещерных монастырских ком­плексов следует искать в Индии, где традиции пещерной архитектуры раз­вились в период Маурья, в Магадхе и вблизи нее (в современном Бихаре). Ранние пещерные сооружения Западной Индии были монастырями. Каж­дый монастырь состоял из одной или нескольких чатья — святилищ и не­скольких вихара - помещений для проживания монахов¹²¹. Возможно, от­крытые вблизи Испиджаба помещения являлись вихара.

Наряду с буддизмом по Шелковому пути, следуя с запада на Восток, распространялось христианство. В первой половине V в. в Восточной Рим­ской империи возникла «еретическая» секта приверженцев священника Нестория. Последний учил, что дева Мария родила не бога, а человека, и что Христос был только «обителью божества», носителем святого духа. По мнению Нестория, деву Марию следует называть не богородицей, а хрис- тородиией, что «Мария не родила божество, а человека — Христа». Именно это новшество произвело смятение в массах. Это противоречило принято­му на Никейском соборе в 325 г. символу веры, согласно которому Хрис­тос считался обладателем нераздельно слитых ипостасей - человеческой и божественной, и отрицание единосущности его с богом-отцом ортодок- сальная церковь считала величайшей ересью. Учение Нестория было осуж­дено на Эфесском соборе в 431 г., и начались жестокие гонения на несто- риан. В результате преследований они вынуждены были бежать на Вос­ток¹²².

Поразительно, какие отдаленные области Азии оказались связанны­ми с несторианами. Их колонии и торговые фактории тянулись от бере­гов Средиземного моря до «Небесной империи». В оазисах на этих до­рогах, проходивших по горам и низменностям, обнаружены памятники христианской культуры. Распространение христианства у согдийцев, как в метрополии, так и в колониях, привело к знакомству согдийцев с си­рийским письмом. От согдийцев-христиан сирийское письмо перешло к древним тюркам; это письмо аимствовано уйгурами: «...сирийцы внес­ли огромный вклад в мировую науку и культуру. Они приобщили Вос­ток к той тенденции развития мировой культуры, которая исходила из достижений античности»¹²³.

В VII—VIII вв. несторианство широко распространилось в городах Южного Казахстана и Семиречья. Во многих городах имелись христиан­ские церкви. При патриархе Тимофее (780-819) христианство было приня­то царем тюрок, видимо, карлукским джабгу. На рубеже IX-X вв. была образована особая карлукская митрополия, в Таразе и Мирки действовали христианские церкви¹²⁴.

Находки, связанные с несторианством в семиреченских и южно-казах­станских городах, достаточно убедительно подтверждают сведения пись­менных источников. Это остатки христианской церкви, раскопанной на городище Ак-Бешим¹²⁵. При раскопках некрополей городов Джамукат и Навакет были обнаружены захоронения христиан с серебряными, бронзо­выми крестами¹²⁶. В музее г. Шымкента хранится каменная ступка, най­денная на городище Тортколь-тобе, отождествленном с городом Шарабом. На ней изображены символы христианства — крест и голубь¹²⁷.

При раскопках Тараза в слое VI—VIII вв. была найдена керамическая кружка с сирийской надписью «Петр и Гавриил»¹²⁸. К изделиям несториан- ских ремесленников следует отнести два серебряных блюда, изготовлен­ных в Семиречье и получивших известность как Аниковское и Григоровское, с сюжетами из раннехристианской иконографии¹²⁹. На Григоровском серебряном блюде-дискосе в трех переплетающихся медальонах были изо­бражены «Вознесение», «Жена у гроба» и «Распятие», а в промежутках — «Даниил во рву львином», «Отречение Петра» и «Стража гроба господня»¹³⁰.

О существовании христианской общины в Навакете свидетельствуют согдийские надписи на керамике, на венчиках больших хумов для вина. На одном из них было написано: «Этот хум (предназначен) для учителя Йарук- Тегина. Мастер Пастун. Пусть будет он (хум) наполненным, аминь, аминь!». Слово «учитель» в этой надписи аналогично терминам тюрко-согдийских эпитафий — «учитель, наставник». Заключительное «аминь» не оставляет сомнений, что Йарук-Тегин был руководителем христианской общины. На венчике хума, найденного на городище Кысмычи, было написано: «Епи­скоп Ширфан»¹³¹. Судя по тому, что надписи вырезаны на винных сосудах, можно предположить, что производство вина в Семиречье находилось в руках христиан, в обрядах которых вино играло важную роль.

По Шелковому пути распространилась еще одна религия - манихейст­во. Она возникла в III в. в Иране и быстро завоевала большое число адеп­тов от Италии до Китая. Она представляла в целом синтез зороастризма и христианства. Из христианства манихейство заимствовало идею мессиан­ства, а из зороастризма — идею борьбы добра и зла, света и тьмы.

Своих приверженцев имело манихейство в Семиречье и на юге Казах­стана, в первую очередь, в среде оседлого населения. В обнаруженной в Турфанском оазисе древнеуйгурской рукописи манихейского сочинения «Священная книга двух основ» говорится о том, что эта книга писалась в городе «Аргу-Таласе (Алтын Аргу Талас-улуше, Талас-улуше)», «чтобы пробудить (веру) в стране десяти стрел». Речь здесь идет об известном го­роде Таразе¹³². Известно, также, что манихейские обители были еще в ряде семиреченских городов — Баласагуне, Ч гильбалыке. Видимо, к числу ма- нихейских реликвий следует отнести найденный при раскопках Тараза брон­зовый медальон с женским изображением с луной (полумесяцем), которая является символом манихейского астрального божества¹³³.

Среди жителей казахстанских средневековых городов были представи­тели еще одной мировой религии - зороастризма, возникшего в VII-VI вв. до н. э. на территории древнего Ирана. Для его обрядовой практики харак­терно почитание четырех элементов Вселенной — воды, огня, земли, воз­духа. Памятники зороастризма можно проследить в Средней Азии, в сыр- дарышских городах и Семиречье. Это остатки башнеподобных сооруже­ний, которые можно связывать с башнями огня. Они сохранились в топо­графии городищ Костобе и Красная Речка. Однако в Средней Азии и Казах­стане получил распространение особый вариант зороастризма, отличный от канонического. Он был тесно переплетен с местными языческими куль­тами, в частности, с культом огня, рода, предка, животных — барана, лоша­ди, верблюда.

Находки, связанные с этой религией, представлены захоронениями в оссуариях - глиняных ящиках для костей, хумных захоронениях, трупо- положением в наземных склепах-наусах, захоронениях кучек костей¹³⁴. Зороастрийская вера была занесена в VI—VII вв. в казахстанские города согдийцами, хотя формирование ее элементов началось задолго до этого в среде сако-массагетских племен, населявших Южный Казахстан. Многие связанные с зороастризмом культуры продолжали бытовать в городах Казахстана и после того, как здесь появился ислам. Однако ислам посте­пенно вытеснил на Востоке и христианство, и буддизм, и зороастризм, и местные культы. Новая религия утвердилась во многих городах на Шелко­вом пути. Источники, повествующие о событиях конца VIII—IX вв., свиде­тельствуют об исламизации населения Южного Казахстана. В 840 г. Нух ибн Асад подчинил себе Испиджаб¹³⁵. В 859 г. его брат Ахмед ибч Асад совершил поход на Шавгар, где было совершено избиение нескольких тысяч человек¹³⁶.

Карлуки, захватившие с 766 г. политическое господство в Семиречье и на юге Казахстана, подверглись наибольшему влиянию мусульманской культуры. Есть мнение о том, что они приняли ислам еще при халифе Мах- ди (775-785)¹³⁷. Однако, видимо, это относилось лишь к какой-то их части, так как в 893 г. Исмаил ибн-Ахмад взял Тараз и «обратил главную церковь этого города в мечеть»¹³⁸.

Археологические раскопки памятников IX—X вв. свидетельствуют о формировании городской мусульманской культуры в области. В Таразе и Мирки христианские церкви были превращены в мечети¹³⁹.

Во второй половине IX-X вв. меняется погребальный обряд горожан. Он совершался по мусульманским канонам: в грунтовых ямах, склепах из сырцового кирпича. Умершие ориентированы головой на северо-запад, ли­цом на юг. Инвентаря в погребениях нет. Наиболее ранние мусульманские некрополи открыты в Отрарском оазисе и датируются IX-X вв.¹⁴⁰

Во И—I тыс. до н. э. в среде «алтайских» племен Сибири и Центральной Азии постепенно сформировались пратюрко-монгольская и пратунгусо- маньчжурская языковые общности. Внутри первой из них в середине I тыс. до н. э. началось сложение прототюркских и протомонгольских языков, причем племена-носители протомонгольских языков консолидировались в Северной Маньчжурии и Северо-Восточной Монголии, а племена-носи- тели прототюркских языков расселялись, главным образом, в Централь­ной и Внутренней Монголии, от Байкала до Ордоса. Процессы языковой дифференциации были весьма сложными и протекали в разных областях неодинаково; на многих территориях прототюркские и протомонгольские племена жили смешанно; в Западной и Центральной Монголии, где до на­чата II в. до н. э. преобладали юэчжи (вероятно, ираноязычные), прото­тюркские племена находились в непосредственном соседстве с ними.

Такова была, в самых общих чертах, этнолингвистическая карта Сред­ней и Центральной Азии до образования Хуннской «империи» в Централь­ной Азии, которая была создана племенным союзом хунну (гуннов). Внут- ри хуннской конфедерации преобладали племена, говорившие, по-види­мому види­мому, на древнейших тюркских языках.

Однако языковая ситуация в степной зоне юга Казахстана и в Семире­чье начала существенно меняться в середине VI в., когда, после возникно­вения Тюркского каганата, началось массовое переселение сюда древне­тюркских племен. В VI—VIII вв. в Казахстане и на соседних территориях складывается несколько древнетюркских языковых групп: булгарско-ха- зарская, западнотюркская (огузская), карлукская. Конечно, все указанные этнические группы были весьма смешанными по определяющим их язы­ковым признакам из-за постоянного изменения состава входивших в них племен, а также постоянного скрещения и взаимовлияния самых различ­ных племенных диалектов. Так, именно в среде западнотюркских и кар- лукских племен, существовали племена, говорившие на так называемых «джекающих» диалектах.

В VIII—X вв., первоначально в Прииртышье, складывается значитель­ная древнетюркская языковая группа - кимакско-кыпчакская¹⁴¹.

Наряду с языками тюркской группы, в Южном Казахстане и Семире­чье в зоне оседло-земледельческой и городской культуры, продолжала со­храняться иранская (по преимуществу согдийская) языковая группа. В той же среде имелись очень небольшие группы населения, говорившие на од­ном из семитских языков - сирийском. Позднее сюда проник другой се­митский язык, язык завоевателей Средней Азии, арабов, но он бытовал здесь в очень ограниченной сфере религиозной и юридической практики после принятия в X в. некоторыми тюркскими племенами ислама и возникнове­ния Караханидского государства. В Северном Казахстане к концу I тыс. н. э. завершился процесс постепенного вытеснения тюркскими язы­ками угорских языков.

Таким, образом, середину и вторую половину I тыс. н. э. можно рас­сматривать как период тюркизации населения степей к западу от Алтая и вплоть до Поволжья, включая Прикаспийско-Приаральский регион, где сформировалось в VIII—X вв. государство огузов, а также тюргешско-кар- лукское (западнотюркское) Семиречье¹⁴².

Народы, жившие на территории Средней Азии и Казахстана, уже в древ­нюю эпоху (середина I тыс. до н. э. — середина I т-гс. н. э.) овладели пись­менной культурой и использовали для хозяйственной, религиозной и ад- министративно-политической практики несколько различных систем пись­ма. К сожалению, древнейшие памятники письменности, обнаруженные на этой территории, пока сравнительно малочисленны.

Едва ли не древнейшей находкой в Казахстане является Иссыкская над­пись на серебряной чашечке, обнаруженной при раскопках сакского кур­гана близ Алматы. Однако, она все еще не прочитана и определение ее языка дискуссионно¹⁴³.

В VI—VII вв. тюркоязычные племена Центральной и Средней Азии и Казах­стана, входившие в состав Тюркского каганата, а также западнотюркские пле­мена Нижнего Поволжья, Подонья и Северного Кавказа, создавшие Хазар­ское государство, уже пользовались собственным письмом. Очевидно, необ­ходимость в письме возникла из нужд административной и дипломатической практики, необходимоста фиксации государственных актов и государствен­ной традиции; определенную роль могли играть и религиозные мотивы.

Источники сообщают о деревянных дощечках, на которых у тюрков наносились резы (знаки?) при исчислении «количества требуемых людей, лошадей, податей и скота». Вместе с тем, тюркские послы снабжались гра­мотами. Так, прибывший в 568 г. в Константинополь, ко двору Юстина, тюркский посол, согдиец Маннах, привез послание от кагана, написанное, как рассказывает византийский историк Менандр «скифскими письмена­ми».

В начальный период истории Тюркского каганата, не позднее первой половины VII в., на основе согдийского письма, дополненного нескольки­ми знаками, сходными с древнетюркскими тамгами (родовыми символа­ми), в тюркской среде возникло новое письмо. Оно состояло из 38 не сли­вавшихся между собой на письме знаков геометризованных очертаний и, в отличие от согдийского, было хорошо приспособлено для фиксации на дереве или камне¹⁴⁴.

Первоначально, древнетюркское письмо было открыто в долине Ени­сея в 20-е гг. XVIII в. немецким ученым Д. Мессершмидтом, состоявшим на службе у Петра I, и сопровождавшим его пленным шведским офицером И. Страленбергом. Они назвали письмо «руническим», по его сходству со скандинавским руническим письмом. Название, хотя и не совсем точное, оказалось удобным и закрепилось в науке. В 1889 г. ученый Н. М. Ядрин- цев открыт в Северной Монгол™, в долине р. Орхон, каменные стелы с надписями руническим письмом. Дешифровали и прочли найденные текс­ты датский ученый В. Томсен, который первый нашел ключ к алфавиту, и русский тюрколог В. В. Радлов, давший первое чтение надписей. По месту находки основных памятников письмо стали называть «орхоно-енисей- ским», а по другим признакам (язык и характер письма) его продолжают именовать древнетюркским руническим письмом.

Самыми крупными памятниками рунического письма из всех найден­ных остаются памятники Северной Монголии, сосредоточенные, главным образом, в бассейнах pp. Орхона, Толы и Селенги. Все они были воздвиг­нуты в эпоху второго Тюркского каганата (689—744 гг.) и Уйгурского кага­ната в Монголии (745-840 гг.). Наиболее известны памятники в честь Биль-ге-кагана и его брата, полководца Кюль-тегина, воздвигнутые в 732-735 гг., и памятник советника первых каганов второго Тюрк кого каганата, То- ньюкука, созданный вскоре после 716 года, еще при жизни Тоньюку- ка¹⁴⁵.

На территории Средней Азии и Казахстана следует выделить две груп­пы рунических памятников - ферганскую и семиреченскую. Сюда отно­сятся девять надписей на надмогильных камнях-волнах и наскальные над­писи в ущелье Терек-сай в долине р. Талас, надписи на керамике, обнару­женные близ г. Жамбыла, мелкие надписи или отдельные знаки на моне­тах и бытовых предметах, надпись на деревянной палочке (случайно обна­ружена при горных работах в долине р. Талас), а также рунические надпи­си на двух бронзовых зеркалах из Восточного Казахстана, мелкая надпись на глиняном пряслице с Талгарского городища.

Все эти памятники созданы в Западнотюркском каганате и Карлукском государстве (VII—IX вв.); надписи на бронзовых зеркалах принадлежат кимекам. Наиболее загадочна надпись на деревянной палочке. Тип письма на ней очень отличается от орхоно-енисейского, но совпадает с письмом мелких надписей, обнаруженных в небольшом количестве на древней тер­ритории Хазарского государства — в Поволжье, Подонье и на Северном Кавказе, а также с письмом так называемых «печенежских» надписей на золотых сосудах, открытых при раскопках в долине Дуная (надписи Надь- Сент-Миклоша). Этот западный вариант рунического письма, несмотря на все попытки, все еще остается не расшифрованным из-за отсутствия сколь­ко-нибудь крупных текстов¹⁴⁶. Быть может, таласская палочка указывает на древние связи между хазарами и Западнотюркским каганатом.

Древнетюркское руническое письмо вышло из употребления после XI- XII вв. В Центральной и Средней Азии его потеснил сначала уйгурский курсив, а затем арабское письмо, распространившееся среди тех тюркских племен, которые приняли ислам¹⁴⁷.

Наряду с тюркским руническим письмом на юге Казахстана и в Семи­речье был распространен согдийский язык. Им пользовались и как язы­ком международного общения и в среде согдийского и тюркского населе­ния. Использовалась сирийская и уйгурска'.' письменность. Конечно, пись­мом пользовались прежде всего образованные представители верхушки общества и духовенство, однако многочисленные находки надписей на ке­рамике, зеркалах свидетельствуют о распространении грамотности и в широких слоях населения.

Рунические тексты Монголии и Енисея являются не только важными историческими документами, но и выдающимися литературными произ­ведениями. Особенно показательны в этом отношении два самых больших рунических текста - надписи в честь Бильге-кагана и Кюль-тегина. Они написаны от имени самого Бильге-кагана, хотя, как написано в конце текс­тов, их автором было другое лицо. Во всей средневековой тюркоязычной литературе нет более блестящих образцов политической прозы, сохранив­ших традиционные формы ораторского искусства и обработанного веками устного повествования о деяниях богатыря.

Композиция обеих надписей совершенно аналогична; более того, зна­чительные части надписей текстуально совпадают. Вводные строки памят­ников посвящены давним временам: «Когда вверху возникло голубое небо, а внизу - бурая земля, между ними обоими возникли сыны человеческие. Над сынам: - человеческими воссели мои предки!.. Четыре ума света все были им врагами. Выступая в поход с войском, народы четырех углов света все они покорили... Они правили.., устанавливая порядок среди голубых тюрков, не имевших до того господина. Они бьыи мудрые каганы, они были мужественные каганы; и их приказные бьпи, надо думать, мудрыми, были, нздо думать, мужественными, и их дети и народ были единодушны. Поэто- му-то, надо думать, они и правили столь долго государством... После них стали каганами их младшие братья, а потом стали каганами их сыновья. Так как младшие братья не были подобны старшим, а сыновья не были подобны отцам, то сели на царство, надо думать, неразумные каганы, и их приказные были также неразумны, были трусливы. Вследствии невернос­ти бегов и народа, вследствие обмана и подстрекательства обманщиков из Китая и их козней, из-за того, что они ссорили младших братьев со стар­шими, а народ - с бегами, тюркский народ п pi тел в расстройство свое до того времени существовавшее государство и навлек гибель на царствовав­шего кагана»¹⁴⁸.

Так повествует Бильге-каган о создании и упадке, подъеме и крушении первого Тюркского каганата, время возникновения которого (середина VI в.) казалось в 731 г., когда писался текст надписи, легендарно далеким. Традицию, сохранившую через два столетия память о минувших событиях, можно было бы назвать скорее эпической, нежели исторической, если бы за лаконичным текстом памятника не чувствовался отзвук больших обще­ственных потрясений, а в размеренном ритме повествования не проступа­ла столь отчетливо патетика политической декларации, прославляющей то новое социальное устройство, которое дали тюркам далекие предки царст­вующего кагана. В той же ритмике изложены далее события, связанные с созданием второго Тюркского каганата, рассказано о подвигах Бильге-ка- гана и Кюль-тегина¹⁴⁹.

Политическая декларация с немалой долей социальной демагогии, хва­ла и упрек прежним и нынешним Поколениям, постоянные обращения и призывы к «слушателям», разнообразная палитра художественных приемов, речения и афоризмы эмоционально окрашивают и преобразуют стиль офи­циального повествования, говорят о незаурядном литературном даровании автора текста, историографа и панегириста царствующей династии. Авто­ром же, начертавшем на «вечном камне» «слова и речь» своего сюзерена, был Йолыг-тегин, родич Бильге-кагана, первый названный по имени автор в истории тюркоязычных литератур.

1. Аболин Р. И. От пустынных степей Прибалхашья до снежных вершин Хан- Тенгри. //Труды Института почвоведения и геоботаники САГУ. Вып. 5. Ташкент, 1930; Казахстан. Природные условия и ресурсы СССР. М., 1969, с. 400—405.

2. Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. XIX. Турке­станский край. СПб, 1913, с. 18—19.

3. Pipes К. Muslims of Soviet Central Asia: trend and prospect ;he Middle East Journal. Washington, v. 9, N 2,3, 1955.

4. Толстое С. II. Древний Хорезм. М., 1948, с. 245; Маргулан А. X. Из истории городов и строительного искусства древнего Казахстана. Алма-Ата, 1950, с. 4—8; Жданко Т. А. Номадизм в Средней Азии и Казахстане. — В кн.: История, археоло­гия и этнография Средней Азии. М., 1968, с. 247—281; Плетнева С. А. Кочевники средневековья. М., 1982, с. 147.

5. Руденко С. 'И. К вопросу о формах скотоводческого хозяйства и к< гевниках. Материалы по отделению этнографии. Ч. I. Географическое общество Союза ССР. JI. 1961, с. 5-12.

6. Беленицкий А. М., Бентович И. Б., Большаков О. Г. Средневековый город Средней Азии. JI., 1973; Байпаков К. М. Средневековая городская культура Юж­ного Казахстана и Семиречья в VI — начале XIII вв. Алма-Ата, 1986; Плетнева С. П. Кочевники средневековья. М., 1982.

7. Распопова В. И. Согдийский город и кочевая степь в VII—VIII вв. // КСИА, вып. 12. 1970, с. 86-91.

8. Распопова Б. И. Строительное дело Согда и Тохаристана в раннем средневе­ковье. — В кн.: Бактрия и Тохаристан на древнем и средневековом Востоке. // Тезисы докладов конференции, посвященной десятилетию Южно-Таджикистан- ской археологической экспедиции. Душанбе, 1983, с. 73—74.

9. Негматов Н. П., Хмельницкий С. Г. Средневековый Шахристан. Душанбе, 1966. С. 149-150.

10. Бартольд В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия. — Соч. М., Наука, 1963, т. I, с. 232-233.

11. З

    *

    уев 10. А. Китайские известия о Суябе. — Изв. АН КазССР. Сер. ист., архе- ол. и этногр., 1960, вып. 3 (14), с. 91. Волин С. Л. Сведения арабских и персидских источников о долине р. Талас и степных районах. Труды ИИАЭ. Т. 8. 1960. С. 78, 80.

12. Там же, с. 76.

13. Агеева Е. И, Пацевич Г. II. Из истории оседлых поселений и городов Южного Казахстана. — Тр. ИИАЭ АН КазССР, 1958, т. 5, с. 134—135.

14. Байпаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья, с. 25.

¹⁶Бартольд В. В. Соч. Т. 1П. М., 1965, с. 225.

17. Байпаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья, с. 26.

18. Шуховцов Л К. Заметки по топонимике Южного Казахстана. // Материалы конференции молодых ученых АН КазССР, Алма-Ата, 1978, с. 153.

19. Беленчцкий А. М., Бентович И. Б., Большаков О. Г. Средневековый город Средней Азии. С. 3—4.

20. Кожемяко П. II. Раннесредневековые города и поселения Чуйской долины. Фрунзе, 1959, с. 65—130; Он же. Оседлые поселения Таласской до­лины. // Археологические памятники Таласской долины. Фрунзе. 1963, с. 145-224.

^;1 Байпаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья. С. 63—71.

22. Кожемяко П. II. Раннесредневековые города и поселения Чуйской долины, с. 134—184; Байпаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахста­на и Семиречья, с. 128.

23. Агеева Е. И. Археологические исследования на северных склонах Каратау. Тр. ИИАЭ АН КазССР, 1962, т. 14, с. 117-153.

24. Мерщчев М. С. Городище Актобе I (IV — начало XIII в.). В кн.: Древности Чардары. 1968, с. 121—131.

25. Байпаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья. С. 73.

26. Там же.

27. Нершахи М. История Бухары. TaniKeirr, 1897. С. 69.

28. Кабанов С. К. Раскопки жилого квартала в западной части городища Варах- ша. — Тр. ИИА АН УзССР, 1956, вып. 8, с. 95—125; Князев П. И. Разведочно- археологические работы в квартале металлистов древнего Термеза. — Тр. АН УзССР. Сер. I. История, Археология, 1945, т. 2, с. 163—175; Лунина С. Б. Гончар­ное производство в Мерве. — Тр. ЮТАКЭ. 1962, т. 14. С. 218—409; Массон М. Е. Городища старого Термеза и их изучение. — Тр. ТАКЭ, 1940, сер. I, вып. 2. С. 98— 99; Вактурская Н. Н. Хронологическая классификация средневековой керамики Хорезма (IX—XVII вв.) — КСИЭ. 1955, вып. 22, с. 88; Шишкина Г. В. Методика изучения городского квартала в свете работ на Афрасиабе. — В кн.: Средневеко­вые города Средней Азии и Казахстана. Л., 1970, с. 15—18; Федоров-Давыдов Г. А. Раскопки торгово-ремесленного квартала XII—XV вв. на городище Таш-Кала в Ургенче. - Тр. АЭЭ, 1958, т. 2, с. 84-104.

29. Всеобщая История Архитектуры. М.: 1958, т. I, с. 121—122, рис. 119. Развитие градостроительства. Братаслава, 1963, с. 65.

30. Беленчцкий А. М. Из итогов последних лет раскопок Пенджикента — СА, № 3, 1965, с. 178-195.

31. Лавров В. А. Градостроительная культура Средней Азии. М. 1950, с. 33; Неразик Е. Е. К проблеме развитая городов Хорезма. — В кн.: Культура и искусст­во древнего Хорезма. М. 1981, с. 140\ Сухарева О. А. Квартальная община поздне- феодального города Бухары. М. 1976, с. 286—327.

32. Байпаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья, с. 76.

33. Сухарева О. А. Квартальная община позднефеодалыюго города Бухары. С. 338.

34. Киспяков II. А. Очерки по истории семьи и брака у народов Средней Азии и

Казахстана, 1969, с. 17.

35. Там же, с. 18.

36. Амбрамзон С. М. К вопросу о патриархальной семье у кочевников Средней Азии. КСИЭ, № 28, 1957, с. 32-34.

37. Большаков О. Г. Город в конце VIII — начале XIII вв. В кн.: Средневековый город Средней Азии. Л. 1973, с. 334.

38. Сухарева О. А. Квартальная община позднефеодального города Бухары, с.

33.

35. Писарчик А. К. Традиционные способы отопления жилищ оседлого населе­ния Средней Азии. В кн.: Жилище народов Средней Азии и Казахстана. М., 1982, с. 72-77.

36. Якубов Ю. Раннесредневековые бытовые очага из поселения Гардони-Хи- сор. В кн.: Жилище народов Средней Азии и Казахстана, с. 115—116, рис. 1, 3, 4.

37. Брыкина Г. А. Юго-западная Фергана в первой половине I тысячелетия нашей эры. М., 1982, с. 48-50.

38. Неразик Е. Е. Сельские поселения афригадского Хорезма. М. 1966, с. 68—76.

39. Кондауров А. Н. Патриархальная домашняя община и общинные дома у ягнобпев. M.-JL, 1940, с. 42—60; Давыдов А. С. Традиционное жилище таджиков Верхнего Зеравшана. — СЭ, 1969, № 6, с. 99—101.

40. БаГтаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья, с. 83—87.

41. БаГтаков К. М. Раскопки раннесредневековой мастерской в Семиречье. // Вестник АП КазССР, 1964, № 7, с. 88-9J.

42. БаГтаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья, с. 82.

43. Толстое С. П. По древним дельтам Окса и Якеарта. М., 1961, с. 51.

44. БаГтаков К. М. Средневековая городская культура... Рис. 11.

45. Сенигова Т. II Средневековый Тараз. Алма-Ата, 1972, с. 65.

46. Кожемяко П. Н. Оседлые поселения Таласскрй долины. // Археологические памятники Таласской долины. Фрунзе, 1963, с. 167—171.

47. Беленицкий А. М., Бентович И. Б.. Большаков О. Т. Средневековый город Средней Азии, с. 14—23; Воронина В. Л. Раннесредневековый город Средней Азии. — СА, М» 1, 1959, с. 93—97; Нильсен В. А. Становление феодальной архитектуры Средней Азии (V—VIII). Ташкент, 1966, с. 224—232.

^5:Левина Л. М. Керамика нижней и средней Сырдарьи. М., 1971, с. 217.

53. Максимова А. Г. Гробница типа науса у с. Чага (Шага). I! кн.: В глубь веков. Алма-Ата, 1974, с. 117.

54. Ремпель Л. И. Некрополь древнего Тараза. - КСИИМК, вып. 69, 1957, с. 102-110.

55. Паиевич Г. И. Зороастрийское кладбище на Тек-Турмасе. // Известия АП КазССР. Серия археологич. 1948, вып. I, с. 98—104.

⁵⁽' Арсланова Ф. X. Памятники Павлодарского Прииртышья (VII—XII вв.). // «Новое в археологии Казахстана». Алма-Ата, 1968, с. 98—11'.

⁵⁷ Арсланова Ф. X. Погребения тюркского времени в Восточном Казахстане. / / «Культура древних скотоводов и земледельцев Казахстана». Алма-Ата, 1968, с. 43-51; Археологические памятники в зоне затопления Шульбинской ГЭС. Алма- Ата, 1987.

⁵⁸Кибиров А. К. Работа Тянь-Шанского археологического отряда. КСИЭ. XXVI, 1957, с. 86-86; Бернштам А. Н. Историко-археологические очерки Центрального Тянь-Шаня и Памиро-Алая. МИА, 1952, вып. 26, с. 81—84.

59. Максимова А. Г. Средневековые погребения Семиречья. // Новое в археоло­гии Казахстана. Алма-Ата, 1968, с. 146—153.

60. Курманкулов Ж. Погребение воина раннетюркского времени. // Археологи­ческие исследования древнего и средневекового Казахстана. Алма-Ата, 1980, с 191-196.

61. БаГтаков К. М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья, с. 85.

62. Агеева Е. И., Пацевич Г. И. Отчет о работах Южно-Казахстанской археоло­гической экспедиции в 1953 г. // ТИИАЭ АН КазССР. Т. I, 1956, с. 53—54; Нурма- ханбетов Б. II. Некоторые итоги раскопок Борижарского могильника. // По сле­дам древних культур Казахстана. Ллма-Лта, 1970, с. 108—120.

63. Максимова А. Г. Гробницы типа mvca v с. Чага (Шага). // В глубь веков, с. 95-118.

64. Бентович И. Ю. Керамика верхнего слоя Пенджикента( VII—VIII вв.). МИ А, 1964, № 124, с. 269—271, рис. 6.

65. Байпаков К. М. Раскопки средневекового замка в Семиречье. // BAII КазССР, 1966, № 8; рис. 3.

66. Левина Л. М. Керамика нижней и средней Сырдарьи в I тысячелетии н. э., с.

69.

59. Кляшторный С. Г. Древнетюркские рунические памятники, с. 101—103.

60. Зуев 10. А. Китайские известия о Суябе, с. 87—96.

⁶⁹Бартольд В. В. Очерк истории Семиречья. Соч. т. II, ч. I. М., 1963, с. 31.

⁷⁰Пигулевская Н. В. Византия на путях в Индию. В кн.: Из истории торговли Византии с Востоком в IV—VI вв. M.-JL, 1951, с. 90-94.

71. Шефер Э. Золотые персики Самарканда. Kimra о чужеземных диковинах в империи Тан. М., Наука, 1981, с. 164, 270, 312; Распопова В. И. Археологические данные о согдийской торговле. КСИИМК, 1974, вып. 138, с. 83.

72. Волин С. Л. Сведения арабских и персидских источников IX—XVI вв., с. 73.

73. Зуев Ю. А. Китайские известия о Суябе, с. 90.

74. Бурнашева Р. 3. Монета с городища Отрар-тобс и Отрарского оазиса. // Археологические исследования в Казахстане. Алма-Ата, 1975, с. 85—92.

75. Байпаков К. М. Некоторые вопросы исторической этнографии Отрарского оазиса. // Вестник АН КазССР, 1985, № 1, с. 66—73.

76. Настин В. Н. Монетные находки с городища Красная Речка. // Красная речка и Бурана. Фрунзе, 1989, с. 96—158.

77. Юсупова С. М. Древнетюркские монеты Отрарского оазиса и Семиречья. / / Известия НАН РК. Серия обществ, наук. 1993, № 5, с. 81—83.

78. Зуев Ю. А. Китайские известия о Суябе, с. 93.

79. Байтакся К. М., Грошев В. Историческая динамика ирригации на средней Сырдарье. // Аральский кризис. М., 1991, с. 175—177.

⁸⁰Байпаков К. М. По следам древних городов Казахстана. Алма-Ата, 1990, с.

58-59.

81. Зуев Ю. А. Китайские известия о Суябе, с. 90—91.

82. Лившиц В. А. Согдийцы в Семиречье: лингвистические и этнографические свидетельства. // Красная Речка и Бурана. Фрунзе, 1989, с. 82.

83. Байпаков К. М. Раскопки раннесредневековой мастерской в Семиречье, с. 88-91.

84. Сенигова Т. Н. Средневековый Тараз, с. 68.

85. Байпаков К. М. К вопросу о локализации Джамуката. // Маргулановские чтения. Алма-Ата, 1989, с. 18-27.

86. Буряков Ю. Ф., Богомолов Г. И. К планировке и архитектуре раннесредне­векового Хараджкета. // Градостроительство и архитектура. Ташкент, 1889, с. 66, рис. 1-4.

⁸' Шарденова 3. Ж. Раннесредневековая жилая архитектура Южного Казах­стана и Семиречья. Автореф. дисс. канд. архитектуры. Ташкент, 1955, с. 12-17; Филанович М. И. Ташкент. Зарождение и развитие города и городской культуры. Ташкент, 1983, с. 104, 108, 109, табл. IV. Г. Том 2.

⁸⁸Там же, с. 103-106. Табл. IV. В. Г., с. 117-122.

⁸⁹ Агеева Е. II. Памятники средневековья (расколки на городище Баба-Ата). / / Археологические исследования на северных склонах Каратау. Алма-Ата, 1972.

⁹“ Кызласов Л. Р. Археологические исследования на городище Ак-Бешим, 1953—1954 гг. Тр. Кирг. арх.-этнограф, экспедиции. Т. И. М., 1954, с. 155-227.

41. Зяблин Л. II. Второй буддийский храм Ак-Бешимского городища. Фрунзе, 1961.

92. Чуйская долина. Труды Семиреченской археологической экспедиции. МИ А, 14, М.-Л., 1950, с. 48-55.'

93. Горячева В. Д., Перегудова С. Я. Памятники христианства на территории Кыргызстана. // Из истории древних культов Средней Азии. Христианство. Таш­кент.

^w Горячева В. Д. Наусы некрополя Краснореченского городища. // Красная Речка и Бурана. Фрунзе, 1989, с. 86—87.

95. Ахраров И, Ремпель JI. Резной штук Афрасиаба. Ташкент, 1971, с. 80; Шиш­кин В. А. Варахша. М., 1963, с. 170, рис. 80.

96. Шишкин В. Я. Варахша, с. 160.

97. Беленицкий А. М., Маршак Б. И. Черты мировоззрения согдийцев в VII— VIII вв. в искусстве Пенджикента. В кн.: История и культура народов Средней Азии (древность и средние века). М., 1976, с. 81.

98. Дьяконова Н. В., Смирнова О. И. К вопросу о культе Наны (Анахшы) в Согде. - СА, 1967, № 1, _с. 71-83.

99. Альбаум Д. II. Живопись Афрасиаба. Ташкент, 1975, с. 69, рис. 21.

100. Альбаум Л. И. Балалык-тепа. Ташкент, 1960, с. 128-129, рис. 97, 98.

101. Гаферов Б. Г. Таджики. М., 1972, с. 240—243.

102. Бернштам. Историко-археологические очерки Центрального Тянь-Ыаня и Памиро-Алая. МИА 26, M.-JI., 1952, с. 151.

¹⁰³Кляшторный С. Г., Савинов Д. Г. Степные империи Евразии. СПб. 1994, с. Пв—129.

¹⁰⁴ Самашев 3. С. Наскальные изображения Верхнего Прииртышья. Алматы, 1992, с. 174-182; 203-211.

¹⁰³Горячева В. Д. Город золотого верблюда. Фрунзе, 1987, с. 48—61.

106. Зяблин Л. Второй буддийский храм Акбешимского городища. Фрунзе, 1961, с. 39—49, рис. 3, 6.

107. Бернштам А. Н. Историко-археологические очерки Центрального Тянь- шаня и Памиро-Алая. МИА, 26, М.-Л., 1952; Маргулан А. X. Третий сезон архео­логических работ в Центральном Казахстане. — Изв. АН КазССР, сер. арх., вып. 3,1951; Шер Я. А. Каменные изваяния Семиречья. М.-Л., 1966.

¹⁰⁸Кляшторный С. Г., Савинов Д. Г. Степные империи Евразии, с. 128.

109. Чуйская долина. Труды Семиреченской археологической экспедиции, с. 113— 119; Терновая Г. Г. Керамика Таласской долины. Известия НАН РК. 1993, № 5, с. 40—50.

110. Горячева В. Д. Город золотого верб.пода, с. 32—39, рис. 8, 10.

111. Распопова В. И. Поясной набор Согда VII—VIII вв. — СА, 4. 1965, с. 89—91; Плетнева С. А. От кочевий к городам. МИА, 142, 1967, с. 161—163; Настич В. II. Поясная накладка из Отрара. //Древности Казахстана. Алма-Ата, 1975, с. 97—105.

¹¹²Маршак Б. И. Согдийское серебро. М., 1971, с. 78—81.

113. Стеблева TI. В. К реконструкции древнетюркской религиозно-угафологи- ческой системы. Тюркологический сборник. 1971. М., 1972, с. 213—226.

114. Малое С. jЕ. Памятники древнетюркской писыменности. М.-Л., 1951. С. 37.

115. Стеблева И. В. Ук. ст., с. 215.

116. Там же, с. 218.

117. История Казахской ССР. Т. I. Алма-Ата, 1977, с. 431.

118. Дестунис С. Византийские историки. СПб, 1860, с. 376.

119. Байпаков К. М., Подушкин А. Н. Памятники земледельческо-скотоводчес­кой культуры Казахстана. Алма-Ата, 1989, с. 88—89, рис. 11—12; Археологические исследования на северных склонах Каратау. Труды ИИ АЭ АН КазССР. Т. 14. Алма- Ата, 1962, с. 131—132.

¹²⁰Литвинский Б. А., ЗеИчаль Т. И. Аджина-тепе. М., 1971, с. 110—115.

121. Литвинский Б. А., Пичикян И. Р. Пещерная культовая архитектура Вос­точного Туркестана. // Восточный Туркестан и Средняя Азия в системе культур древнего и средневекового Востока. М., 1986, с. 81—125.

122. Пигулевская Н. В. Культура сирийцев в средние века. М., 1979. С. 13—14.

123. Там же, с. 22-27.

124. Кляшторный С. Г. Историко-культурное значение Суджинской надписи. — Проблемы востоковедения. 1959, № 5, с. 168.

125. Кызласов Л. Р. Археологические исследования на городище Ак-Бешим, с.

231.

121. Памятники культуры и искусства Киргизии. Каталог выставки. JL, 1983, с. 159, рис. 261а.

122. Ремпелъ Л. И. Каменный сосуд из Торткуль-тобе. // Художественная куль­тура Средней Азии в IX—XIII вв. Ташкент, 1983, с. 169—176.

123. Борисов А. А. Сирийская надпись на сосуде из Тараза. // Известия АП КазССР, сер. археол. Вып. I, 1948, с. 105—108.

124. Даркевич В. П.. Маршак Б. И. О так называемом сирийском блюде из Пермской области. // СА, 1974, № 2, с. 213-232.

125. Даркевич В. П. Аргонавты средневековья, с. 66—68.

126. Лившиц В. А. Согдийцы в Семиречье: лингвистические и этнографические свидетельства. // Красная Речка и Бурана. Фрунзе, 1989, с. 81—83.

127. Кляшторный С. Г. Древнетюркские рунические памятники, с. 130—131.

128. Сенигова Т. Н. Вопросы идеологии и культов Семиречья. // Новое в архео­логии Казахстана. Алма-Ата, 1968, с. 53—54, рис. I. I.

129. Сенигова Т. Н. Там же, с. 54—61; Горячева В. Д. Наусы Краснореченского городища. // Красная Речка и Бурана, с. 85—95.

130. Волин С. О. Сведения арабских и персидских источников о долине р. Талас и смежных районах, с. 75.

^п6 Бартольд В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия. Соч., т. I. М., 1963, с. 268.

137. Бартольд В. В. Очерки истории Семиречья. Соч., т. II, ч. I, М., 1963, с. 39.

138. Бартольд В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия, с. 315—316,318.

139. Волин С. Л. Сведения арабских и персидских источников, с. 80—82.

140. НурмуХанбетов Б. II. Раш ie мусульмане кое кладбище близ города Куйрук- тобе. // В глубь веков, с. 85—94.

141. Кляшторный С. Г., Савинов Д. Т. Степные империи Евразии. СПб, 1994, с. 9-12.

142. Кляшторный С. Г.. Султанов Т. II. Казахстан. Летопись трех тысячелетии. СПб, 1992, с. 159-160.

143. Акишев К. А. Курган Иссык. М., 1978, с. 53—60.

144. Лившиц В. А. О происхождешш древнетюркской рунической письменнос­ти. // Археологические исследования древнего и средневекового Казахстана. Алма- Ата, 1980, с. 3-13.

145. Кляшторный С. Г. Древнетюркские письменные памятники.

146. Кляшторный С. Г., Сатшов Д. Г. Степные империи Евразии, с. 76—77. Батманов И. А. Таласские памятники древг тюркской письменности. Фрунзе, 1971; Аманжолов А. С. Тюркская руническая графика. Алма-Ата, 1986.

¹⁴⁷Лившиц В. А. Согдийцы в Семиречье: лингвистические и этнографические свидетельства. // Красная Речка и Бурана. Фрунзе, 1989, с. 78—84; Борисов А. Я. Сирийская надпись на сосуде из Тараза. Изв. АН КазССР. Сер. арх. 46, вып. I. 1948, с. 105-108.

148. Кляшторный С. Г., Султанов Т. А. Казахстан... С. 156—157; Стеблева И. В. Поэтика древнетюркской литературы и ее трансформация в раннеклассический период. М., 1976.

149. Айдаров Г. Язык памятника Кюль-тегину. Алма-Ата, 1993.