24. Ранние стихотворения в. Маяковского и поэма «Облако в штанах».

В.В. Маяковский (1893-1930). Ранний Маяковский – неразрывно связан с историей русск футуризма. Автобиография «Я сам». До 27г. Родился на Кавказе в селе Багдаде, где отец служил лесничим. И по отцу и по матери – восходит к казакам. Учился в кутаисской классич гимназии. После смерти отца – переехали в Москву, продолжал учиться, но исключен за неуплату. Жили плохо. Вступил в РСДП. Агитировал рабочих. Трижды его арестовывали. 11мес – в Бутырской тюрме. Важнейшее время – прочитал всю классику. Наиболшее впечатление произвел А.Белый. Исетовал – вот лучше Белого все равно написать не смогу. Очень нравилась строчка Белого «В небеса запустил ананасом».Учился живописи в студии Чайковского. Познакомился с Давидом Бурлюком. Писал, что Бурлюк сделал его поэтом. Когда Бурлюк знакомил его с Маяковским – «Мой гениальный друг - известный поэт Маяковский потом говорил: тперь пишите, а то ставите меня в неловкое положенрие». Аполон и аполонизм – рассадники духовного филисторства (т.е. мещанства). В том же докладе – необходимость первобытной роли слова, родство живописи и поэзии. В декабре того же года – «Пощечина общ вкусу». И с этого времени активнейший член группы «Гилея». В июле 1913г – участник съезда «Баячей будущего», кот проходил в Финляндии. Вообще этот год называл веселым годом - год выходок футуристов. История знаменитой желтой кофты Маяковского. Нет денег – взял у сестры ленту. Сделал галстуковую рубашку и рубашковый галстук.Читал стихи Горькому. Об октябрьской рев-ции написал – принимать или не принимать – такого вопроса для меня не было (А Пастрнак считал, что после рев-ции Маяковский как поэт кончился). То, что был художником – очень важно. Именно зрительный образ составляет главный нерв его стихов. Чтобы понять его ранние стихи – надо постараться увидеть, что видит поэт. Ранние стихи – как загадка.

Ночь Багровый и белый отброшен и скомкан, - (закат)

в зеленый бросали горстями дукаты, - (деревья, фонари) а черным ладоням сбежавшихся окон раздали горящие желтые карты. – (окна, в кот зажегся свет)

Бульварам и площади было не странно увидеть на зданиях синие тоги. И раньше бегущим, как желтые раны, огни обручали браслетами ноги. Толпа - пестрошерстая быстрая кошка - плыла, изгибаясь, дверями влекома; каждый хотел протащить хоть немножко громаду из смеха отлитого кома. Я, чувствуя платья зовущие лапы, в глаза им улыбку протиснул, пугая ударами в жесть, хохотали арапы, над лбом расцветивши крыло попугая.

Позже начинаются опыты словотворчества в хлебниковском духе (А мне не жалко – лица невыгрущу; По морям .. носятся миноносец с миноносицей). Новое слов получается и тогда когда одна часть речи переходит в другое. (квартирное тихо, нареч – в сущ). Писал, что путь поэта – эта та же работа, как и работа повара или к-л другого. Для поэта важнейшее – создание новых слов, это и будет вклад поэта в мировое хозяйство. Маяковский увлекася чисто формальной стороной слова, а не смыслом, как у Хлебникова. («Избранных из бранных одаривали гвоздикой»). Особенно ярко в рифмах: «Стоит император Петр великий, думает запирую на просторе я, а рядом строится гостиница Астория…», «Дробь я – Копья». Ломка нормы – М. объяснял, почему это необходимо. Сдвиг, ломка нормы – неминуемо обращает на себя внимание. Его поэзия постоянно, даже агрессивно настроена на то, чтобы привлечь к себе внимания. Маяковский говорит о природе: иск-во коверкает природу. Копировать реальность – ненужно. Самоодовлеющей величиной должно стать слово – кот есть самоцель для поэта. Нужно прийти к слову-символу. Число – презрительно называет цифрой и трактует его в Гумелевском смысле. Если Хл искал з-н, адекватного миру, то М. искал з-н, параллельный миру. Действовать сообща с миром, и независимым от мира инструментом - словом. Надо писать не о войне, а войной. Слово должно подражать миру. Стертому образному выражению Маяковский часто легко придавал первоначальный смысл. (Метафора «хвост кометы» - тогда его можно отрубить. Слово в этих случаях как будто оживает и ломает устоявшуюся норму). Оживание слова может приводить к том, что в области предметной сферы переходит в сферу живой. Овеществление невещественного: «я сошью себе штаны из бархата голоса моего». Если Ахм всегда затушевывала остраняющие приемы, Маяк всячески выпячивает такие приемы. Слово довлеет над предметом. Все это демонстрирует изощренную изобретательность произвола.

В поэмах – все еще ярче. До рев-ции написал 4 поэмы. «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник». Реализация метафоры разворачивается в целые сценки. «Вышел из себя», «пылающее сердце» - разворачивается в картину горящего дома. Здесь дана ф-ция поэта – поэт дает улице язык. Наиболее удачная – первая часть, где дается развитие лирической, любовной темы. Вторая часть – как будто бы немотивирована. Потрепевший неудачу в любви герой приходит к неприятию мира в целом, к его соц устройству, а от этого к богоборчеству. Мир оказ виноват в том, что от него ушла возлюбленная. Маяковский страдал гигантоманией по отнош к самому себе, чувствует себя Гулливером. И вроде бы он не должен нуждаться в признании, но на самом деле очень нуждался. Самооттождествленрие с Христом - «Флейта-позвоночник». Распятие на бумаге. То же есть и в трагедии «Владимир Маяковский». 1 действие трагедии: В Маяковский – отделенный от толпы. Написано – один В.Маяковский. – т.е. больше никого нет. Несмотря на свою мессианскиую роль по отнош к людям – он был один и един в мире.

«Нате!»

Через час отсюда в чистый переулок

вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,

а я вам открыл столько стихов шкатулок,

я - бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста

Где-то недокушанных, недоеденных щей;

вот вы, женщина, на вас белила густо,

вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Все вы на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется - и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я - бесценных слов транжир и мот.

«Кофта фата»

Я сошью себе черные штаны

из бархата голоса моего.

Желтую кофту из трех аршин заката.

По Невскому мира, по лощеным полосам его,

профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:

"Ты зеленые весны идешь насиловать!"

Я брошу солнцу, нагло осклабившись:

"На глади асфальта мне хорошо грассировать!"

Не потому ли, что небо голубо,

а земля мне любовница в этой праздничной чистке,

я дарю вам стихи, веселые, как би-ба-бо

и острые и нужные, как зубочистки!

Женщины, любящие мое мясо, и эта

девушка, смотрящая на меня, как на брата,

закидайте улыбками меня, поэта,-

я цветами нашью их мне на кофту фата!

«Скрипка и немно жко нервно»

Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал: "Хорошо, хорошо, хорошо!" А сам устал, не дослушал скрипкиной речи, шмыгнул на горящий Кузнецкий и ушел. Оркестр чужо смотрел, как выплакивалась скрипка без слов, без такта, и только где-то глупая тарелка вылязгивала: "Что это?" "Как это?" А когда геликон - меднорожий, потный, крикнул: "Дура, плакса, вытри!" - я встал, шатаясь, полез через ноты, сгибающиеся под ужасом пюпитры, зачем-то крикнул: "Боже!", бросился на деревянную шею: "Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи: я вот тоже ору - а доказать ничего не умею!" Музыканты смеются: "Влип как! Пришел к деревянной невесте! Голова!" А мне - наплевать! Я - хороший. "Знаете что, скрипка? Давайте - будем жить вместе! А?"

\