Гираут де Борнель

* * *

«Благому Свету, славному Царю,

Тебе, Господь, молитву я творю,

Чтоб друга моего ты не отринул

За то, что на ночь он меня покинул;

Заря вот‑вот займется».

«Прелестный друг, сном долгим вас корю,

Проснитесь – иль проспите вы зарю,

Я вижу, свет звезды с востока хлынул,

Уж близок день, час предрассветный минул,

Заря вот‑вот займется».

«Прелестный друг, я песней вас зову,

Проснитесь – ибо, спрятавшись в листву,

Приветствует зарю певец пернатый:

Ревнивца месть за сон вам будет платой –

Заря вот‑вот займется».

«Прелестный друг, увидьте наяву

Бледнеющую в окнах синеву

И верный ли, решите, я глашатай;

Проснитесь – или я ваш враг заклятый!

Заря вот‑вот займется».

«Прелестный друг, я не встаю с колен

С тех пор, как вы ушли: всю ночь согбен,

К Спасителю взываю многократно,

Чтоб невредимо вы прошли обратно:

Заря вот‑вот займется».

«Прелестный друг, когда у этих стен

Меня просили бодрствовать, взамен

Вы обещали дружбу – непонятно,

Я ль стал немил, иль пенье неприятно?

Заря вот‑вот займется».

ПТ, с. 66

Арнаут Даниэль

* * *

Гну я слово и строгаю

Ради звучности и лада,

Вдоль скоблю и поперек

Прежде, чем ему стать песней,

Позолоченной Амором,

Вдохновленной тою, в ком

Честь – мерило поведенья.

С каждым днем я ближе к раю

И достоин сей награды:

Весь я с головы до ног

Предан той, что всех прелестней;

Хоть поют метели хором,

В сердце тает снежный ком,

Жар любви – мое спасенье.

Сотнями я возжигаю

В церкви свечи и лампады,

Чтоб послал удачу Бог:

Получить куда чудесней

Право хоть следить за взором

Иль за светлым волоском,

Чем Люцерну во владенье.

Так я сердце распаляю,

Что, боюсь, лишусь отрады,

Коль закон любви жесток.

Нет объятий бестелесней,

Чем у пут любви, которым

Отданы ростовщиком

И должник, и заведенье.

Царством я пренебрегаю,

И тиары мне не надо,

Ведь она – мой свет, мой рок,

Как ни было б чудно мне с ней,

Смерть поселит в сердце хвором,

Если поцелуй тайком

Не подарит до Крещенья.

От любви я погибаю,

Но не попрошу пощады;

Одинок слагатель строк;

Груз любви тяжеловесней

Всех ярем; и к разговорам:

Так, мол, к Даме был влеком

Тот из Монкли – нет почтенья.

Стал Арнаут ветробором,

Травит он борзых быком

И плывет против теченья.

ПТ, с. 73–74

* * *

Слепую страсть, что в сердце входит,

Не вырвет коготь, не отхватит бритва

Льстеца, который ложью губит душу;

Такого вздуть бы суковатой веткой,

Но, прячась даже от родного брата,

Я счастлив, в сад сбежав или под крышу.

Спешу я мыслью к ней под крышу,

Куда, мне на беду, никто не входит,

Где в каждом я найду врага – не брата;

Я трепещу, словно у горла бритва,

Дрожу, как школьник, ждущий порки веткой,

Так я боюсь, что отравлю ей душу.

Пускай она лишь плоть – не душу

Отдаст, меня пустив к себе под крышу!

Она сечет меня больней, чем веткой,

Я раб ее, который к ней не входит.

Как телу – омовение и бритва,

Я стану нужен ей. Что мне до брата!

Так даже мать родного брата

Я не любил, могу открыть вам душу!

Пусть будет щель меж нас не толще бритвы,

Когда она уйдет к себе под крышу.

И пусть со мной любовь, что в сердце входит,

Играет, как рука со слабой веткой.

С тех пор как палка стала веткой

И дал Адам впервые брату брата,

Любовь, которая мне в сердце входит,

Нежней не жгла ничью ни плоть, ни душу.

Вхожу на площадь иль к себе под крышу,

К ней сердцем близок я, как к коже бритва.

Тупа, хоть чисто бреет, бритва;

Я сросся сердцем с ней, как лыко с веткой;

Она подводит замок мой под крышу,

Так ни отца я не любил, ни брата.

Двойным блаженством рай наполнит душу

Любившему, как я, – коль в рай он входит.

Тому шлю песнь про бритву и про брата

(В честь той, что погоняет душу веткой),

Чья слава под любую крышу входит.

ПТ, с. 74–75