- •Мартин хайдеггер парменид
- •Содержание
- •§ 1. Богиня «Истина». Парменид, I, 22—32
- •§ 2. Первое размышление об изменении сущности истины и о ее противосущности
- •§ 3. Об изменении ἀλήθεια и изменении противоположной ей сущности (veritas, certitudo, rectitudo, iustitia, истина, справедливость — λήθη, ψεΰδος, falsum, неправильность, ложность)
- •§ 4. Многообразие противоположностей сущностной структуре несокрытости
- •§ 5. Противоположность άληθές: λαθόν, λαθές.
- •§ 7. Последнее сказание эллинства о сокрытой противосущности ἀλήθεια, то есть о λήθη (II). Заключительный миф Платоновой «Политейи». Равнина λήθη
- •§ 1. Богиня «Истина». Парменид, I, 22-32
- •Введение подготовительное размышление об имени и слове αληθεια и его противосуществе. Два указания, получаемые при переводе этого слова
- •Повторение
- •1) Исток и начало. Обычное мышление
- •Повторение
- •2) Вопрос об имени богини и его переводе.
- •§ 2. Первое размышление об изменении сущности истины
- •Повторение
- •§ 3. Об изменении ἀλήθεια и изменении противоположной ей сущности (veritas, certitudo, rectitudo, iustitia, истина,
- •Повторение
- •1) Так называемый «правильный» перевод слова ψεΰδος словом «ложный».
- •Повторение
- •2) Повторное размышление о сущности «ложного», а также
- •Verum: незыблемо правильное как антоним слову falsum.
- •Verum u a-pertum; λαθόν и его противоположность слову ἀληθές
- •Veritas в «справедливость» (Ницше).
- •Повторение
- •3) История наделения бытием: повторное осмысление
- •4) Событие перехода сущности не-истины из греческого ψεΰδος в римское falsum.
- •§ 4. Многообразие противоположностей сущностной структуре несокрытости
- •Повторение
- •§ 5. Противоположность ἀληθές: λαθόν, λαθές. Событие изменения ускользающего и отъемлющего сокрытия и человеческое забывание
- •Повторение
- •1) Три наименования сущностной истории Запада.
- •Повторение
- •2) Взаимосвязь бытия, слова, чтения-собирания, руки и письма.
- •§ 6. Последнее сказание эллинства о сокрытой противосущности ἀλήθεια,
- •Миф о сущности «полис». Разъяснение сущности демонического.
- •Повторение
- •1) Политейя: τόπος существа πόλις.
- •Повторение
- •2) «Недемоническая» природа «демонов» (δαίμονες).
- •§ 7. Последнее сказание эллинства о сокрытой противосущности ἀλήθεια,
- •Повторение
- •1) Равнина и Лета. Божественное у греков: не-привычное в привычном.
- •Повторение
- •2) Происхождение человека из не-привычной местности влекущего
- •§ 8. Более полное значение рас-крытия. Переход к субъективности.
- •Приложение
- •Послесловие немецкого издателя
- •Послесловие переводчика
§ 7. Последнее сказание эллинства о сокрытой противосущности ἀλήθεια,
то есть о λήθη (II).
Заключительный миф Платоновой «Политейи». Равнина λήθη
а) Местность не-привычного: поле сокрытия, влекущего в забвение.
Исключительность пребывания не-привычного в Лете.
Взор ее пустоты и ничто лишения.
Вода из реки под названием «Избавляющая от забот»,
не могущая удерживаться ни в каком сосуде.
Спасение несокрытого в мыслящем мышлении и мера пития мыслителя
Местность, о которой говорится в заключительном мифе Платоновой «Политейи», не находится на «земле» или на «небе». В этой местности, напротив, обнаруживается то и только то, что указывает на принадлежащее земле, то есть на подземное, а также на находящееся над землей. Подземное и надземное суть те места, из которых «демоническое» проливает, снизу или сверху, свой свет на землю. Это места, в которых обитают боги. В местности, проникнутой не-привычным, встречаются приходящие из подземного и надземного, чтобы (прежде чем вновь оправиться в чреватое смертью странствие по самой земле) пройти весь δαιμόνιος τόπος. Во время странствия через местность не-привычного ее места посещаются в соответствии со специально определенными остановками и временем продвижения.
Последнее место в этой местности не-привычного, а именно то, в котором путешественники останавливаются непосредственно перед переходом в новое смертоносное путешествие, называется τὸ τής Λήθης πεδίον, то есть равнина отъемлющего, опустошающего сокрытия в смысле забытия. Эта равнина — средоточие всего странствия. Здесь то «демоническое», которое свойственно всей местности, достигает своего предела и высшего смысла. Упомянутый нами воин рассказывает о том, что, приближаясь к этой равнине, испытываешь нестерпимый всеопаляющий зной и всеохватную духоту; καὶ γὰρ εΐναι αὐτὸ (τὸ τής Λήθης πεδίον) κενὸν δένδρων τε καὶ ὅσα γή φύει (621 а 3—4) («кроме того, сама эта равнина отъемлющего сокрытия лишена всякой растительности и вообще пуста всем тем, что восходит на земле»). Эта равнина противоборствует всякой φύσις. Λήθη не допускает у себя никакого φύειν, никакого восхождения и произрастания. Она предстает как сущность, противоборствующая сущности φύσις. Если мы понимаем φύσις как «природу», a λήθη как «забвение», то нам никогда не понять, почему в данном случае одно противостоит другому, почему вообще их надо так подчеркнуто связывать. Если же мы осмысляем их по-гречески, тогда становится ясно, что λήθη как сущностное лишение и сокрытие нигде и никогда ничему не дает взойти и таким образом противостоит всякому исхождению, то есть противостоит φύσις. Равнина λήθη противоборствует всякому раскрытию сущего и, следовательно, привычного. В своем сущностном месте, каковым она сама и является, λήθη заставляет всё исчезнуть. Однако отличительной особенностью этого места является не только полнота совершающегося там лишения, то есть дело не только в количественной мере сокрытия. Напротив, надо иметь в виду, что в сущности лишения и изъятия присутствует само «прочь» лишенного. Это «прочь» сокрытого и отнятого — не «ничто»: то, что дает возможность исчезнуть всему увлекаемому в лишение, есть то, что единственно и предает себя этому месту, вверяет себя ему. Это место остается пустым — в нем вообще нет ничего «привычного». Однако здесь пустота есть нечто пребывающее и присутствующее. Ничтожное (das Nichtige) пустоты есть ничто лишения. Пустота этого места есть тот взор, который взирает в него и «наполняет» его. Λήθη как место есть то самое «где», в котором не-привычное бытийствует в своеобразной исключительности. Равнина λήθη по-особому «демонична».
Однако поскольку в своей области это место все-таки позволяет чему-то появиться и присутствовать, появляющееся и принадлежащее данной равнине само должно быть ей сродни. Единственное, что странники здесь встречают, — это река. Но одно ее имя уже говорит о том, что она «отсюда» и, таким образом, ни в чем не противоречит сущности λήθη. Река, протекающая в этой равнине, называется Ἀμέλης, то есть «Не знающая забот». Воин, который рассказывает μΰθος об этом δαιμόνιος τόπος, говорит следующее: σκηνάσθαι οΰν σφάς ἤδη ἑσπέρας γιγνομένης παρὰ τὸν Ἀμέλητα ποταμόν, οΰ τὸ ὕδωρ ἀγγεΐον οὐδέν στέγειν (621 а 4-6): («когда наступил вечер, они расположились у реки «Избавляющая от забот», вода которой не может удержаться, то есть сокрыться, ни в каком сосуде» (στέγη — «крыша», «покрытие»). Эта вода не знает заботы (μελέτη) о том, что противостоит исчезновению, упущению и, следовательно, опустошающему, отъемлющему сокрытию. Эта вода (которая не может удержаться ни в каком сосуде, потому что сама есть чистое упущение) не знает заботы об ἀλήθεια, заботы о несокрытости, не заботится о том, чтобы сущее было сокрыто в несокрытом и постоянно там оставалось. Здесь «забота» ни в коей мере не подразумевает озабоченности или омраченности по поводу какого-то внешнего состояния мира и человека. Напротив, забота в данном случае есть забота только о несокрытости и, таким образом, она принадлежит сфере δαιμόνιον. Забота принадлежит событию раскрытия и сокрытия, и потому противоположная ей «беззаботность» — это не какая-то беспечность по отношению к каким-то вещам и не просто свойство человека: «беззаботность» есть одна лишь неозабоченность судьбой ἀλήθεια, потому что она озабочена царствованием λήθη, опустошающего, отъемлющего сокрытия. Поэтому данная без-заботность тоже остается «даймонионом». Когда в сфере существенного мышления, где осмысляется сущность бытия и несокрытость, речь заходит о «заботе», здесь мыслится нечто отличное от дурного настроения человеческого «субъекта», который копается в «ничто в себе», в пустой ничтожности опредмеченного «переживания».
Итак, вода из реки, которая течет по равнине λήθη, не удерживается ни в каком сосуде и влечет только к лишению, которое всё уводит и всё скрывает. Однако каждый, кому после прохождения через δαιμόνιος τόπος предстоит начать новое странствование на земле, сначала должен испить воды из упомянутой реки, причем выпить он должен определенную меру: μέτρον μέν οΰν τι τοΰ ὕδατος πάσιν ἀναγκαΐον εΐναι πιεΐν (621 а 6-7) («все должны были выпить этой воды в меру»). Когда человек совершает на земле свое смертоносное странствие, его пребывание на ней и нахождение посреди сущего характеризуется тем, что в результате испитой им воды начинает царствовать сокрытие этого сущего и его лишение, так что сущее есть только постольку, поскольку одновременно и вопреки этому сокрытию и ускользанию царствует несокрытость, в которой может сохраняться и сохраняется несокрытое. Выпив какую-то меру этой воды, человек, возвращающийся на землю, приносит с собой и свою сущностную принадлежность сокрытию. В какой-то степени все находятся в сущностной области сокрытия, но τοὺς δέ φρονήσει μὴ σῳζομένους πλέον πίνειν τοΰ μέτρου (621 а 7—8), то есть «те, кого не спасало умение всмотреться, пили без меры». В данном случае φρόνησις означает умение всмотреться, присущее тому всматриванию (Ein-sehen), которое взирает в то, что представляет собой собственно усматриваемое и несокрытое.
Подразумеваемая здесь способность взять ракурс взирания-в (Ein-blickname) есть не что иное как возможность осуществить сущностное видение, то есть «философию». Φρόνησις здесь подразумевает «философию», и это именование означает: иметь взор, направленный в сущностное. Тот, кто может так взирать, называется σωζόμενος, то есть «спасаемый», причем он «спасен» в отношении бытия к человеку. Глагол σῴζειν так же существенен, как и существительные φρόνησις и φιλοσοφία. Греческие мыслители употребляют выражение σῴζειν τὰ φαινόμενα («спасать являющееся»), что означает: удерживать себя-показывающее как себя-показывающее и сохранять его в не-сокрытости именно так, как оно себя показывает, то есть удерживать его от ускользания в сокрытие и искажение. Тот, кто таким образом спасает (сохраняет и удерживает) являющееся в несокрытое, сам оказывается спасенным для несокрытого, сохраненным для него. Те же, кто не таковы, кому недостает этого сущностного взора, остаются ἄνευ φιλοσοφίας, то есть «без философии». Таким образом, «философия» — это не просто занятие для мысли, увлеченной игрой общими понятиями, причем такое занятие, которому можно предаваться, а можно и не предаваться, поскольку в обоих случаях ничего существенного не происходит. Философия — это окликнутость самим бытием. Философия как таковая есть основной способ отношения человека, находящегося посреди сущего, к этому сущему. Лишенные философии лишены «взора-вглубь». Они предаются тому, что появляется прямо перед ними и так же исчезает. Они ввергнуты в упущение сущего и в его самосокрытие. Они без меры пьют воду из упомянутой реки, избавляющей от забот. Они суть те беззаботные, которым хорошо в безмыслии, которые уклонились от всякого призыва мыслить. Эти беззаботные суть те, кто радуется возможности позабыть о своей принадлежности к народу поэтов и мыслителей (в эти дни министерство пропаганды громко возвестило о том, что сейчас немцам нужны не «мыслители и поэты», а «пшеница и масло»).
«Философия» как внимание зову бытия, обращенному к человеку, есть прежде всего забота о бытии, а вовсе не «образование» и приобретенные сведения. Поэтому можно обладать обилием сведений о различных философских направлениях, но самому совсем не быть «философским» и никогда по-настоящему не «философствовать». С другой стороны, можно быть окликнутым бытием, совершенно не зная, что это такое и не отвечая на его призыв должным по глубине мышлением.
Этому подлинно мыслящему мышлению принадлежит знание и такая тщательность размышления и слова, которые существенно превосходят все требования одной лишь научной точности. Согласно опыту греческих мыслителей, такое мышление всегда остается спасением несокрытого от сокрытия, понимаемого как утаивающее лишение. В мышлении оно постигается исконнее, чем где-либо. Мыслитель как никто другой должен испивать лишь определенную меру воды из упомянутой реки. «Смотрение» в смысле осуществления сущностного взора настоящего мышления не совершается само по себе: над ним постоянно висит угроза ошибки, причем не такой, которая может случиться при обычном «смотрении» и «при-сматривании». Но что происходит с тем человеком, который не только пьет эту воду чрезмерно, но всегда пьет только ее одну?
