Повторение

Τò ψεΰδος как противоположность ἀληθές.

Корневое родство между ἀλήθεια и λανθάνω.

Ссылка на «Одиссею» Гомера (VIII, 93). Ускользание забвения

Итак, мы пытаемся прислушаться к рече­нию Парменида из Элеи — мыслителя, писавшего и мыслившего приблизительно в то время, когда в соседней Посейдонии, потом ставшей Пестумом, строился храм Посейдо­на. В речении этого мыслителя говорится о богине Ἀλήθεια, чье имя мы обычно перево­дим как «истина». Благодаря строению всего речения сущность богини «Истины» заявляет о себе в каждом предложении, но особенно явно — в ведущем, где ее имя не упоминает­ся. Поэтому прежде чем приступить к разъ­яснению отдельных фрагментов, мы должны что-то знать о сущности этой богини; с другой стороны, только в результате основа­тельного продумывания всей «поэмы» царствующая здесь ἀλήθεια предстанет в своей из­начально запечатленной форме.

Итак, первым делом мы пытаемся осмыс­лить имя данной богини (Ἀλήθεια), которое означает «несокрытость». Зная, что в грече­ском языке «истина» — это «ἀλήθεια», мы, ко­нечно, еще ничего не знаем о ее сущности: ведь мало что можно узнать о коне, зная, что на латыни он зовется equus. Однако если мы переводим ἀλήθεια как «несокрытость» и к тому же пере-водим в соответствии с теми указаниями, которые это слово нам дает, мы расстаемся с одним только словесным обо­значением и оказываемся в сфере той сущностной связи, которая целиком захватывает наше мышление. Следуя четырем указаниям, которые дает нам имя Ἀλήθεια, переведенное как «несокрытость», мы в какой-то мере узна­ем, как греки мыслили начальную сущность истины.

Во-первых, не-сокрытость указывает на сокрытость. Таким образом, сокрытость властно проникает собою начальную сущность исти­ны.

Во-вторых, не-сокрытость указывает на то, что она отвоевана у сокрытости и находится в борении с нею. Начальная сущность истины внутренне противоречива, и остается узнать, что здесь означает это «борение».

В-третьих, в соответствии с уже данными определениями не-сокрытость отсылает в об­ласть «противоположностей», в которых нахо­дится «истина». Поскольку внутренне проти­воречивая сущность несокрытости становится явной прежде всего через отношение противоположности, мы должны основательнее осмыслить вопрос о «противоположности», в которой находится истина. В западноевро­пейском мышлении единственной противо­положностью истины принято считать не­-истину. «Не-истина» отождествляется с «лож­ностью», которая, понятая как неправиль­ность, образует вполне ясную и напрашиваю­щуюся противоположность «правильности». Это господствующее противостояние извест­но нам под именами ἀλήθεια καί ψεΰδος, veritas et falsitas, истина и ложность. Противополож­ность, упомянутую последней, мы понимаем в ракурсе истолкования правильности и не­правильности, но истина как «правильность» неравносущна истине как «несокрытости». В более позднем и прежде всего новоевропейском мышлении противоположностью правильности и неправильности, действи­тельности (Gültigkeit) и недействительности (Ungültigkeit) внутренне противоречивая сущ­ность истины исчерпывается, и потому здесь не выносится никакого решения относитель­но возможных противоположностей «несо­крытости», осмысленной по-гречески.

Поэтому надо спросить, как в начальном мышлении греков выглядит противополож­ность «несокрытости». Задавшись этим во­просом, мы сталкиваемся с удивительным фактом, суть которого сводится к тому, что противоположностью ἀλήθεια и ἀληθές высту­пает τò ψεΰδος, которое мы правильно пере­водим как «ложное». Таким образом, про­тивоположностью несокрытости является не сокрытость, а ложность. Слово ψεΰδος имеет другую основу и напрямую ничего не говорит о сокрытии. Это удивительно, особенно если мы признаем и утверждаем, что начальной сущностью истины является «несокрытость». Ведь в таком случае должна появиться проти­воположность, соответствующая ей лексиче­ски, то есть нечто похожее на «сокрытость». Однако поначалу мы ничего такого не нахо­дим, ибо одновременно с появлением слова ἀληθές появляется и его антоним — τò ψεΰδος. Кажется, можно окончательно признать: сущ­ность истины ни в коем случае не определя­ется в ракурсе противостояния несокрытости и сокрытости. Но, быть может, мы торопим­ся? Люди ведут себя слишком безрассудно, отдаваясь во власть с давних пор распростра­нившегося и ставшего привычным предубеждения, согласно которому истине может про­тивостоять только ложность, причем при таком противопоставлении нас даже не удив­ляет, что здесь мы имеем дело с различными наименованиями, которые постоянно, не вда­ваясь в раздумья, используем как некую смыслоразличительную формулу во всех на­ших суждениях и окончательных решениях. Наверное, мы не просто слишком поспешны, когда, принимая во внимание первенствую­щее положение термина ψεΰδος, утверждаем, что сущность истины все-таки не имеет ника­кого отношения к несокрытости и сокрыто­сти. Быть может, здесь совсем не надо делать «выводы», а надо просто раскрыть глаза и смотреть по-настоящему. Проявив такую «ос­мотрительность», мы, конечно же, сразу уви­дим, что нам ни в коем случае нельзя гово­рить, будто антоним к слову ἀληθές и вообще слово, от которого образуется эта привативная форма, отсутствует у греков. В слове ἀλήθεια можно разглядеть корень «λαθ», обо­значающий «сокрытие». Этот же корень про­сматривается и в глаголе λανθάνω, что означа­ет «я сокрыт». Аористное причастие λαθών, λαθόν означает «сущий (сущее) сокрытым». Однако пока все это лишь констатация язы­ковых особенностей. Главное в том, что мы видим, какие отношения в самом сущем вы­ражает это слово λανθάνω. Они таковы, что мы вряд ли можем их воспроизвести, и, пере­водя данное слово по-своему, мы совершенно их затемняем.

В восьмой песне «Одиссеи» (VIII, 93) Го­мер так говорит о своем главное герое: ἐλάνθανε δάκρυα λείβων. Прибегая к «правиль­ному немецкому» способу изложения мысли, мы переводим сказанное следующим обра­зом: «Он [Одиссей] прослезился незаметно для присутствующих». Однако если мыслить по-гречески, тогда надо сказать так: «Он [Одиссей] как проливающий слезы оставался в сокрытом». Равным образом известный призыв Эпикура «λάθε βιώσας» мы переводим как «живи незаметно», хотя по-гречески это означает: «Пребывай сокрытым в том, как ты ведешь свою жизнь». Глядя на эти примеры, хочется сказать, что здесь мы сталкиваемся с интересной языковой особенностью: в сравнении с немецким греческий язык выражает себя как-то наоборот. Однако на самом деле здесь нечто большее, чем просто «интересный» языковой факт. Отмеченная особенность имеет решающее значение для постижения начальной сущности истины, греческое именование которой (ἀλήθεια) является однокоренным с глаголом λανθάνω. Только теперь до нас начинает доходить смысл его употребления. Ведь именно тот способ, в соответствии с которым в приведенных примерах глагол λανθάνω становится определяющим, свидетельствует, что то, о чем в этом глаголе говорится («сокрытое»), является первостепенным в постижении сущего и — как особенность самого сущего — становится возможным «предметом» постижения. В случае с плачущим Одиссеем грек думает не о том, что присутствующие на пиру, будучи «субъектами», в своем субъективном поведении не заметили слез Одиссея, а о том, что вокруг таким образом сущего (seiende) мужа расположилась сокрытость, приводящая к тому, что они оказываются отъединенными от него. Речь идет не о восприятии со стороны других, а о наличии сокрытости Одиссея, каковая сокрытость теперь держит присутствующих в стороне от него. Таким образом, постигаемость и уловимость сущего (в данном случае плачущего Одиссея) зависит от того, что именно в данный момент совершатся: сокрытость или несокрытость.

В свете сказанного мы глубже, чем обычно, осмысляем и известные нам глаголы с корнем λαθ-, а именно λανθάνομαι и ἐπιλανθάνομαι. Обычно мы переводим эти слова – и опять правильно — как «забывание». Но что оно означает? Современный человек, все делающий для того, чтобы как можно скорее все позабыть, должен, казалось бы, знать, что это такое — забывание (das Vergessen). Но это этого не знает. Он позабыл сущность забвения (die Vergessenheit), если вообще когда-нибудь думал о ней, то есть мыслью проникал в его сущностную сферу пытаясь из-думать его. Это равнодушие к «забыванию» ни в коей мере нельзя объяснять лишь спешкой и небрежностью, характерными для его способа «жить». То, что здесь происходит, берет начало в сущности самого забвения, то есть в том, что оно само ускользает и скрывается.

Может быть, потому незримое облако забвения, забвения бытия, окутывает весь земной шар и живущее на нем человечество — облако того забвения, в котором забывается не только то или иное сущее, но и само бытие; облако, в которое никогда не сможет ворваться никакой самолет, как бы высоко он ни поднимался. Потому может случиться, что в это же время постижение именно этого забвения, то есть забвения бытия, предстанет как необходимость и станет необходимым и перед лицом этого забвения пробудится припоминающее мышление, которое думает о самом бытии и только о нем, осмысляя его самое в его истине: мысля истину бытия, а не одно лишь сущее в его отношении к бытию, как это делает всякая метафизика. И для этого прежде всего потребуется опыт сущности забвения, то есть опыт того, что скрывается в сущности ἀλήθεια³.

Греки постигали забывание как событие сокрытия.