Мемуар 10

10. Бабушка.

Бабушка по матери, Доминика Викентьевна Шауч, в девичестве – Цейцан, родилась в семье латгальского крестьянина, в 1897 году, в деревне Злыдники, Витебской губернии, вблизи города Резекне.

Для короткой справки. Латгалия – это часть современной Латвии, ранее входившая в состав Витебской губернии. Латгальцы имели свою письменность, издавались газеты, журналы и книги на латгальском языке. Языки племенных групп в Латвии различаются так же, как и славянские: украинский, болгарский, русский. В современной Латвии латгальцы вместе с русскими составляют более половины населения. Их так же насильственно пытаются ассимилировать, считая латгальский язык "испорченным латышским", лишили статуса государственного, прекратили на нем печать и обучение. Детство ее прошло в многодетной семье. Судя по раскопанным в архивах Латвии документам по переписи населения, установить родственные связи в семье видится весьма затруднительным. Не понятно, чья мать Екатерина Ивановна Матусевич, не то бабушки, не то ее названных сестер и братьев, родной ли отец бабушки или отчим Цейцан Викентий Михайлович. По отрывочным сведениям, полученным от бабушки, родной отец умер, когда она была ещё маленькой. А с мамой она рассталась, уходя на заработки в Петербург. Бабушка проучилась всего лишь полгода в церковно-приходской школе, - после смерти отца нужда заставила начать трудовую деятельность, что бы прокормить большую семью, - семь детей. В детстве я любил листать бабушкин латгальский букварь с картинками, по которому она училась в школе. Латинские буквы, поначалу, приводили меня в ступор, но со временем я разобрался и с ними, и с "коронками" над ними. Тем более, что "Ž" была и, надеюсь, останется нашим семейным символом. Сохранился и польский молитвенник с золочеными по торцу страницами. Но там я вообще ни чего не понимал. Но за это короткое время бабушка научилась в школе, хоть и по складам, читать на русском, польском и латгальском языках и писать печатными буквами. Работая в услужении у немецкого барона, она освоила и разговорный немецкий.

В юности бабушка Доминика двинулась пешком из-под Резекне в Петербург в поисках лучшей доли. Примитивных знаний оказалось достаточным, что бы устроиться домработницей не то у немца-врача, не то, по утверждению мамы, - «шеф-поваром» у немецкого барона. (Из бабушкиных воспоминаний: « Зовет меня барон: «Домна, Домна! Ком цу мир! Курве Тыш! Курве Тыш!». Я смотрю – стол ровный, стоит твердо. Заглядываю под стол, а барон хохочет, - оказалось, что я забыла принести соль! А без соли - стол кривой!»)

У немецкого врача она и встретила деда, отслужившего свой срок в Латышской стрелковой дивизии. Дед долго обхаживал свою статную девушку, да и сам был видным мужиком с золотыми руками и умной головой. В конце - концов ему удалось ее уломать, и в 1911 году жениться, как теперь выражаются – "по залёту". Первенец - Виктория дожила до 18 лет. Да и моя мама, Геля, в ту пору едва выжила. Она в 1932 году вместе со старшей сестрой заболела скарлатиной. Сестра уже шла на поправку, но тут вмешалось естественное девичье стремление к красоте. Незадолго перед выпиской она решила заняться своим личиком, - стала выдавливать прыщики в "треугольнике смерти". Кончилось это общим заражением крови. Каково было бабушке, получив это известие! А моя мама и от осложнений и от переживаний полностью ослепла. Не полное зрение к ней вернулось позднее. Она стала близорукой и носила пенсне, а потом – и очки, с толстенными линзами.

Дед перешел на работу в Главный Почтамт командиром пожарного отделения, а бабушка – уборщицей. Им дали комнату на Почтамтской улице, с окнами на Исаковскую площадь. Высота потолков была такова, что дед, обладая столярно – плотницкими навыками, соорудил в ней второй этаж. На этих антресолях располагалась вся ребятня. Соседями у них была семья рабочего Путиловского завода. Я, уповая на "правильную" школьную версию истории, спрашивал бабушку: "Тебе же плохо жилось до Революции?". Тогда она приводила в пример эту семью. Простой рабочий, правда, из рабочей элиты,- мастеровитый токарь, нанимал дочерям гувернанток для обучения языкам и игре на фортепьяно. Эти мои познания в истории той эпохи были разбиты в пух и прах. Ни какого штурма Зимнего она не видела, не слышала и не знала о нем. Зато видела, как тонули в вине вусмерть пьяные солдатики и матросики, громившие винные склады, и как грабили прилично одетых беззащитных женщин. "Грабили всё подряд! Разбивали в подвалах и на складах магазинов бочки с вином. Дрались и стреляли друг в друга. Вино по улице лилось ручьем, а в нем тонули пьяные!" - вот ее воспоминания о тех днях. Контрреволюционерка!

До 1937 года семья жила более или менее спокойно. Бабушка рожала, дети умирали. Выжили только трое: Геля(1917 г.р.), Антон (1923 г.р.) и Эдик (1927 г.р.). Но размерность жизни оборвалась ложным доносом, - деда арестовали и расстреляли, а семью отправили в ссылку. В 48 часов собрали пожитки и отправились поездом. По дороге бабушка тяжело заболела и их высадили в Череповце. Там я и родился 7 июня 1941 года. За две недели до войны.

Череповецкий период я не помню. Мне было, дай бог, чуть больше полгода, когда нас переправили подальше от фронта. Немец был уже в Тихвине и пытался прорваться к Вологде между Ладогой и Онегой. Слава Богу, 9 декабря их отбросили от Тихвина. Первые воспоминания связаны с пеленочным периодом уже в Вологде, на улице Добролюбова.

Бабушка, не смотря на крупную и крепкую фигуру выглядела какой-то очень скромной и маленькой серенькой мышкой. Говорила не громко, ни когда не повышала голос. Рукоприкладства в моем воспитании не применяла. Но одно наказание все же использовала, - появление в руках кустика крапивы с легкостью останавливало мои проказы. Этим способом она наказывала меня всего пару раз,- за самостоятельные походы на стрельбище и в центр города засовывала эту крапиву в штаны.

У бабушки на ее персональной полке под молитвенниками всегда стояли пузырьки с разными настойками, валерьяны, калгана и с другими снадобьями. Висели засушенные пучки разных трав. Ими она подлечивала домочадцев, иногда – соседей. На Добролюбова собирательством заниматься ей было легко, - за нашим домом город кончался. За домами на Заболотной улице раскрывалось обширное пространство. Там, где-то на севере находился легендарный и сказочный для меня город Сокол. В моем воображении я видел на горизонте мощные крепостные стены, величавые башни с большими воротами между ними. Ворота передо мной раскрывались, а через глубоченный ров опускался на цепях мост. Каково было мое разочарование, - город, пропитанный сероводородной вонью от Сокольского ЦБК, сбрасывающий отходы в реку Сухону произвел в натуре на меня удручающее впечатление.

На этом поле бабушка собирала травы и коренья, приносила букетики цветов (а дядька – военную утварь). После переезда в самый центр города бабушка обнаружила целебные кладовые в детском парке, расположенном перед нашими окнами. В парке было много разных деревьев, повсюду росли полевые цветы и обильное разнотравье. Однажды даже принесла шампиньоны, которые батя с возмущением выкинул, - "Жидовский гриб!" (Меня всегда поражало его отношение к евреям. Лепшие друзья семьи были евреями, а словечки и поговорки, - ну, ни дать, не взять, - ярый антисемит! "Бронька! Сходи с ведерком за водой!", - «Щас!" - "Щас, щас – жидовский зараз!").

Из самого раннего запомнились походы с бабушкой в город. Летом – по пыли вдоль булыжной мостовой по Добролюбова. Зимой - в подшитых валенках, в межсезонье в ботинках-ботах по прозвищу «прощай молодость», - фетровая обувь с прорезиненным низом. Летом одевала видавшие виды времен ее молодости чиненные перечиненные «баретки». Так назывались в ту пору любые полуботинки, - будь то мужские, или женские закрытые туфли без каблуков. Тротуары тогда представляли собой четыре-пять досок настланных над придорожными кюветами. Бабушка всегда ходила только по обочине, переваливаясь с ноги на ногу, объясняя: "Ноги болят. По земле мягче идти, чем по жестким доскам". Я тащусь следом, так как ужасно боюсь провалиться в щели между досок, в которые не пролезет даже палец. Зимой, в том же порядке, пехом или на санках, семенит с ужасной для неё скоростью: "В зимний холод всякий молод!". Маршрут, по улице Чернышевского – на Биржу, получать карточки и в надежде найти работу. Потом на Лермонтова в ОРС-овский магазин почтовиков. Там забирает крупы, хлеб, маргарин, льняное масло. Там же часто у неё крадут продуктовые карточки. Молча, со слезами на глазах, без воплей и причитаний, тащится виниться к дочери на работу в квартале от магазина во двор тогдашней Почты-Телеграфа. А вечер прекрасный. Закат, сумерки, ни ветерка. Снег тает, мостовая чистая. Сущий праздник! Мне же не понять, чем же так бабушка расстроена.

Бабушка часто и много рассказывала о ее прошлой жизни. Но я как-то по малости лет, мало чего запомнил. Как училась в школе и преподавал поляк - ксендз. Как он линейкой хлопал по рукам. Как далеко приходилось ходить в школу. О благолепии в костёле. Где работала до Питера. Как устроена была квартира на Почтамтской.

Более поздние питерские воспоминания проскальзывали редко, - очень горькими были они. Чреда детских смертей, арест мужа, ссылка. Не очень она распространялась. Да и мне, без наглядности, ни чего не запомнилось. Наглядно – это странно вывернутый на левой руке большой палец. Это я запомнил. Она колола топором полено на щепки, на растопку, и отрубила себе палец. Не долго думая, завернула в тряпицу и помчалась в медпункт. Хирург, как хирургу и положено, - резать безоговорочно! Пока он ушел мыть руки, бабушка, не долго размышляя, схватила со столика свой палец и побежала в туалет. Там народным и совершенно бесплатным средством, в любое время безвозмездно извергаемым из мочевого пузыря, окатила и руку и палец, приставила его и примотала все той же тряпицей. Палец, на удивление, прирос! Вот только не попала точно на место,- свихнулся немного наружу. Так и остался на всю оставшуюся жизнь вывернутым. Имея в опыте чудесное исцеление уринотерапией, эта методика часто применялась и ко мне в тех случаях, когда остальные народные средства уже не срабатывали. Например,- при борьбе с корью. Я бешено сопротивлялся. Но меня скручивали, нос через тряпку зажимали бельевой прищепкой, что бы не пахло! И заливали обратно то, что удалось сцедить из меня самого же.

Бабушка, впрочем, как и мама, часто болели. Донимала гипотония, перешедшая с возрастом в сумасшедшую гипертонию. Сидя на массе матрасов, нагроможденных на кровать, она лечила свои ноги с вздутыми до безобразия венами в тазике с приготовленным ею горячим настоем, а я, по мере остывания, должен был подливать из кувшина горячий навар.

Бабушка и мама часто попадали в больницу. Я носил им передачи. Пешком, в жару, сначала – по расплавленному асфальту на тротуаре Советского проспекта, а потом – загребая пыль сандалиями мимо пристани, домика Петра - в больницу. Если же бабушка лежала дома, то мой маршрут лежал в аптеку на углу Лермонтова и Ленина. Там я брал банку с пиявками, приносил домой и ставил бабушке на шею. Они безобразно, прямо на глазах раздувались. Их надо было отодрать и бросить на соль, где они лопались, извергая похищенную кровь. Я понял, что врачом ни когда не стану.

В Вологде, кто знал бабушку, звали ее Викентьевной. А знали ее многие. Спокойная и рассудительная, она находила общий язык с любым человеком. Обращались к ней и за жизненным советом, и за лечебной помощью. Языковые навыки позволяли ей свободно контактировать и с представителями польской, латышской и литовской диаспор, (в то время понятия "диаспора" не существовало, - было разноплеменное смешение царских и советских ссыльных, живших вперемешку. Многие из них обселили "берега" Копанки, - района около вокзала между Зосимовской и Победы. Копанка , - это остаток бывшего городского рва, придатка Золотухи, ныне засыпанный.). Да и сам бабушкин - мамин латгальский язык претерпел за многие годы отрыва от источника глубокие изменения. Как я позднее понял, у них образовалась дикая смесь всех языков, присутствующих в Витебской губернии. Белорусские, польские, русские, немецкие, литовские слова служили вкраплениями в их «латгальский».

На Добролюбова к нам на несколько дней пригнали под охраной одного очкастенького солдатика, с древней «Маруськой» за плечом с десяток пленных немцев для ремонта дома. Они перекрыли крышу, полы, аккуратно перестроили, крыльцо, веранду, тамбур и туалет в нем. Переложили печи, туалет залили, взамен хлорки, непривычным для нашего нюха вонючим креозотом. Бабушка поила их водой, иногда подкармливала из своих скудных запасов огородной зеленью. Её "немецкий" немцев не смущал. Они его понимали, так как гоготали по гусиному над ее короткими комментариями и репликами, отпускаемыми в их адрес.

Бабушкин язык был своеобразным. По-русски она изрекалась чисто "по-питерски", без всякого акцента и вологодского оканья. В обычной жизни пользовалась смесью слов из обоих языков, так, что даже Батя ее понимал. Напевала под нос: "Ах, мой милый Августин, Августин..", или "Кур ту еси, кур ту эси гайлетсь мунс…", " "Отцвели уж давно хризантемы в саду..". К сожалению, она была почти лишена голоса, и был ли у неё вообще голос? Она ни когда не кричала! Всегда говорила тихо и спокойно. Разобрать, что за мелодию она пропищала, я не мог. Это уж потом, после того, как "разрешили" Вертинского, я понял, что это был её любимый романс. Знала массу пословиц и поговорок на разных языках. Утром: " Гутн морген, майн энкель! Афштейн!". Или вдруг прорывалась цитатой из Пушкина:

Птичка Божия не знает

Ни заботы, ни труда,

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда...

А в школу поднимала целой песенкой, мурлыкая её своим тихим, тоненьким голоском:

Дети! В школу собирайтесь, —

Петушок пропел давно!

Попроворней одевайтесь, солнце смотрит уж в окно!

Человек, и зверь, и пташка —

Все берутся за дела;

С ношей тащится букашка,

За медком летит пчела.

Ясно поле, весел луг,

Лес проснулся и шумит,

Дятел носом тук да тук!

Звонко иволга кричит.

Рыбаки уж тянут сети,

На лугу коса звенит…

Помолясь, за книгу, дети!

Бог лениться не велит!

Любила грустные, про птичек. Напевала песенку про пеночку:

Пеночка летает, песенку поёт.

Мошек собирает, в гнёздышко несёт.

Гнёздышко на ветке скрыто под листком.

В нём щебечут детки с тоненьким пушком.

Прибежали дети, гнёздышко нашли.

Птенчиков забрали, в избу унесли.

Прилетела пеночка, деток не нашла.

От тоски и скуки птичка умерла.

Или белорусскую «Перепелочку»:

«Как у пирапёлочки ножки болят.

Чишь моя, чишь моя пирапёлочка».

Или вдруг прорывалась цитатой из Пушкина:

Птичка Божия не знает

Ни заботы, ни трудЫ,

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнездЫ...

(Почему-то всегда с буквой Ы?

Впрочем, последнее, назидательное четверостишие, часто цитируемое нам с Викторией в подобающих моменту случаях, связанных с нашей леностью или при отсутствии должного усердия, она слизала у Бати).

После вырвавшегося в злобе или в отчаянье польского "Пся крев!" долго и набожно крестилась. Не принято было такое последнее из последних ругательств! Если надулся: "На сердитых воду возят, на надутых – кирпичи". Или: «Федул, чё губы надул? Кафтан прожег. А велика ли дыра? Да дыра не большая,- один ворот остался!». Если же мне лень было что-то поднять с полу: "Вылка кавлс", что означало - волчья кость. Если я ленился, то бабушка ворчала по латгальски: "Леля пакаля!" - "Ленивая задница". А подрос "Лэла пагаля" - или "большое полено". Последние два выражения мне пригодились. Пристали пацаны во дворе, - как это на меня бабушка во дворе ругается не по-русски. Ну я и научил их последнему. Благо – созвучно. Они же слышали звон… и давай бабушке вслед кричать,- Эй! Лэла пагаля! Лэла пагаля! А она не реагирует! Но в чем дело - поняла. Меня же во дворе как только не пытались обозвать – Пронька, Рыжий, Прошка… Бабушка учила,- не обращай внимания. Вот кроме, как "Бронька", ни что и не пристало.

Бабушка Доминика была не плохим кулинаром, сказались навыки работы у немецкого барона. Говорят, что якобы у него она была шеф-поваром. И это в юные годы? В голодовку ее мастерство как-то сглаживало неприятие некоторых блюд: котлеты из картофельной шелухи, блинчики в лучшем случае – на льняном масле, а то и на солидоле, ботвинью. До сих пор мы с сестренкой помним, как она готовила бесподобную тюрю из смеси хлеба, подсолнечного или льняного масла, лука, соли и воды. Всем известный рецепт, но что бы эта бурда была необыкновенно вкусной – это из области невозможного! А молочный суп с крапивой! Это, вероятно, верх кулинарного искусства! Кто только не пытался повторить этот рецепт при совершенно простых составляющих: молоко, крапива, сахар, соль. Ни кому не удавалось сотворить это чудо кулинарии! Котлеты - загляденье, бифштексы – объеденье! А прозрачнейшие янтарного цвета, подливы! В ту пору не признавали теперешних миксов, когда в одну кучу сваливают, как в пиццу, все, что есть в холодильнике. Если мама позволяла себе, вооружившись книгой «О вкусной и здоровой пище» что-то состряпать нечто подобное из доступных, не по книге, продуктов, то бабушка, безо всяких книг, придерживаясь традиций и своего опыта из ничего сооружала шедевры.

Интересно было наблюдать за ней в эти моменты. Она сначала, как зодчий, внимательно рассматривала, мяла или любовно гладила, пронюхивала сырье. Немного призадумавшись, крестилась и принималась за готовку. Сначала брала ножи и «затачивала» их об печную чугунную дверку, потом производила доводку их остроты притирая их друг об дружку, как делают разбойники, собираясь кого-нибудь зарезать. Потом осеняла «крестным знаменьем» кастрюли, производила закладку, заливала водой и снова перекрещивала. При приближении готовности, брала ложку, одной рукой прихватывала хвосты вечно не снимаемого головного платка, что бы не загорелись, или не обмакнулись в суп. Зачерпывала ложкой жидкость и смешно вытянув губы трубочкой, с шумом втягивала горячее содержимое. Готовность подтверждалось еще одним перекрещиванием кастрюли. Крест в ее кулинарии имел важное, если не главное, значение. Даже перед тем, как нарезать хлеб, она буханку ножом осеняла крестом.

Многое, что трудно было достать или купить, бабушка делала сама. Например, она выращивала дрожжи, когда был их жуткий дефицит, да и позднее. Собирала сама многие пряности и приправы, или просила Батю набрать в лесу. Могла изготовить уксус или надавит масла из льняных семян. Льняное масло шло не только в пищу, но использовалось мамой для растирки красок. В голодные годы к весне из картофельной шелухи выращивала рассаду, разложив их на подоконнике в мокрых тряпочках. Семена овощей, помидоров, огурцов и прочей зелени собирала, сохраняла и проращивала сама. В феврале мы садились за стол и сворачивали из старых газет стаканчики для рассады. Бабушка носилась по улицам с совочком и мешочком собирая конский навоз, благо лошади еще в то время не перевелись. Одно время их гнали мимо наших окон огромными табунами на скотобойню, на переделку на «буденовскую колбасу».

Мама пробила для нас с бабушкой пенсии. Моя пенсия было в три раза больше, аж 28 рублей! Третью часть моей, иногда откладывали на мою персональную сберкнижку. Остальное шло в общий котёл. Свою пенсию бабушка, зная прижимистость мамы, подсовывала в карман своего любимого внучка на карманные расходы. После её смерти, родственники, считая, что она за эти годы отложила "в чулок" приличную "похоронную" сумму, перерыли все ее вещи, сундук, распороли подушки и матрац. Поиски оказались тщетными, несметные богатства не обнаружились! А я в то время служил в Сибири, в армии. Она, больная, прикованная к постели, умудрялась каким – то чудом отправлять время от времени мне на "денежное довольствие". Все свои сбережения!

Хоронили бабушку без меня. В роту пришла телеграмма о ее предсмертном состоянии. Старшина и командир роты, мои земляки, и из одного техникума, пытались пробить у вышестоящего начальства мою поездку домой, но руководство сочло бабушку дальним родственником, и меня не отпустили. Это была моя самая первая и самая тяжкая утрата.

Успели похоронить бабушку еще по старой традиции, с пешей похоронной процессией через весь город, с духовым оркестром. Провожающие растянулись колонной от нашего дома до площади у Золотого Якоря. Вдоль всего Детского Парка. И шли до самого кладбища. По пути вливались все новые и новые люди. Хоронили как генерала! Только без салюта. Ни кому, казалось бы, неизвестная уборщица-пенсионерка.