Мемуар 20

20. В «бабьем царстве»

По окончании шестого класса нам объявили, что государство решило прекратить воспитание будущих строителей коммунизма в духе монашества, попутно решив проблему мужской части, отличающуюся излишними хулиганскими навыками, мотивируя тем, что женская половина благоприятно повлияет на поведение мальчишек.

До этого момента мы, мальчишки как-то не обращали особого внимания на разделении по половому признаку. Да и сам этот признак был не очень-то и заметен. Ну девчонки ходили - в юбках, а мы – в брюках. Они были кривляками и плаксами, но и среди нас тоже такие встречались. А в общих играх, типа «казаки-разбойники» они мало чем отличались. И даже некоторые гоняли с нами футбольный мяч. Но постоянно находится с ними в одном обществе, нам не приходилось, а тут придется!

В те годы мальчишки в сексуальном плане развивались позже, чем сейчас. Мне было 13 лет, а я не понимал, с чего бы это свора пацанов, на год – два старше меня, бегала по вечерам в парке вслед за смазливой девочкой по имени (условно) Нона. Я как-то из чистого любопытства последовал за ними и ничего не понял. Самый крупный из них зачем-то зажимал эту Нону, пытался поцеловать, непонятно зачем лез под юбку и под кофту. Она извивалась, дергалась, визжала, а масляные рожи его свиты выражали нескрываемое удовольствие. Придя домой, я размечтался, что как только подрасту, то возьму эту Нонку замуж, под свою защиту. Ни каких других помыслов, тем более – сексуальных, у меня не возникало, да и не могло возникнуть.

Первого сентября я направился в бывшую женскую школу номер 3, благо она располагалась буквально в трёхстах метрах от моего дома на ул. Пионерской, (позднее - Менжинского, Предтеченская). Шел без страха, но с настороженным любопытством. Накануне мама уже разузнала, что я буду учиться в «7-в» классе, что почти весь мой бывший класс остался в первой школе, а другую часть ребят распределили в другие классы женской школы. Да и девчонки с нашего двора все оказались так же в других классах. Таким образом, я практически остался один из всей компании. Мало нас мужичков было.

Внутри школа произвела благоприятное впечатление. Второй этаж представлял собой небольшой и уютный актовый зал, по южной стороне которого находились классы, а за сценой - кабинет физики-химии.

После линейки классная Калерия Николаевна Янусова завела нас в класс. Мы, конечно, все моментально разделились по половому признаку. С обеих сторон не возникало острого желания к объединению. Но Калерия Николаевна наши потуги самоопределения прекратила на корню и рассадила нас по своему усмотрению. Мне досталось делить парту с Тамарой Лобановой – отличницей и зубрилкой. Симпатичная, маленькая такая, с большим открытым лобиком, и такая же худенькая, как я. Ну прямо - парочка, соловей да ярочка. И тут я обнаружил, что в этом же классе учится та самая Нонка. Но почему-то особой радости у меня это обстоятельство не вызвало, так как за лето я «повзрослел», и разобрался в причинах «кобелиных забегов», да и в потребности защиты не у меня, не у нее не возникало. Тем более, что она даже и не догадывалась о моих намереньях жениться, а у меня изменились планы, так как намечалась более достойная замена ей виде соседки по парте.

На первой же перемене нас мальчишек шокировало действо, абсолютно не возможное в мужской школе. Взамен беснующейся толпы мы обнаружили, что девчонки, объединившись в шеренги, неспешно маршируют по кругу точно так же, как в городе Первого мая на центральной площади, словно продолжая демонстрацию трудящихся стихийным шествием. Толпа, упорядоченная нестройными шеренгами, двигалась из одного конца площади в другой, там разворачивались и двигались в обратном направлении. Это продолжалось часа два-три. То же самое, только ограниченное по времени большой переменой, происходило и в школе. Нам, мальчишкам, было этого не понять, и мы, в недоумении, робко жались по стенкам.

Но с другой стороны мы могли рассмотреть девчонок из соседних классов. Как известно, чужие девчонки всегда красивее. Среди них выделялась, конечно, Лялька Паластина, ученица из шестого. Но она была явно недоступна из-за своего дурного характера. Так что на нее особо не заглядывались, а если и глядели, то с опаской. Я глаз положил на одну девочку из класса «А». Но так как она приглянулась и моему товарищу, то я как-то и не посмел выразить свою симпатию к ней. Что не скажешь о моих закадычных дружках, - стоило мне проявить знаки внимания к какой- либо девочке, как кто-нибудь из них вставал между нами. Так как они парни были видные, то куда мне, замухрышке, тягаться с ними. Это я только перед десятым классом вдруг вытянулся от самого маленького росточком, до самого высокого, кроме Вадима Бочкарева, ростом. Так и осталось тайной для всех моя любовь.

Первый год проучился я более или менее спокойно. Особо не блистал, у немца Глеба Васильевича Ларионова я был в захудалых троечниках. Язык мне не давался. Как и русский. Обладая почти абсолютной грамотностью, я в сочинениях допускал такое огромное количество ошибок, что Мария Михайловна только хваталась за голову, ставя мне очередную двойку. А стихи я вообще не запоминал.

- Басня Крылова. Петушка и Кукух!

- Садись, Цветков! Единица!

…………

- Ух жарко!

До полдня грибы собирали,

А из лесу вышли-

Был сильный мороз.

- Садись, Цветков! Два!

Примерно так.

Но зато я великолепно знал физику, неплохо химию и, как я ошибочно думал, математику. Да мы и все так думали что что-то о ней знаем. А вот в десятом классе во втором полугодии в третьей четверти пошла в декрет наша математичка Маргарита Александровна Петухова и мы поняли, что даже она эту самую математику не знала. На ее замену из какой-то детской колонии прислали математичку, к сожалению ни имя, не фамилия не запомнилась, да я в этом и не мастак. Так вот, явление народу далеко не Христа, а дьявола в юбке, прокуренная до черноты, с беломориной в зубах, которую она постоянно порывалась в забывчивости зажечь. Вид у неё был устрашающий. Кончилось тем, что в четверти почти все в классе получили двойки, а круглые отличники скатились до троек. Оказалось, мы все совсем знаем о математике только понаслышке. Кроме названия, мы об этом предмете не имели ни какого представления! Зато в следующей, заключительной, четверти почти все стали чуть ли не корифеями в этой науке. Преподаватель привила нам не то что вкус к предмету, а раскрыла нам методику познания точных наук, заключающуюся в несложном наборе логических правил и способов их применения на практике.

Физика еще с первой школы была моим любимым предметом. Вела ее маленькая, старенькая и сморщенная Елизавета Дмитриевна, учитель царской закалки. Преподавала она великолепно. На уроках – полная тишина! Выходя на пенсию, она передала бразды правления, очень тихонькой и совершенно не знающей физику молоденькой выпускнице Вологодского педа Тамаре (). Незнание физики было столь очевидно, что мы, два дурака – Лерка и я, постоянно подкалывали ее. Кончилось это тем, что на лабораторных по электрике у нас с Леркой отказали новенькие гальванометры. Мы еще во второй четверти десятого класса были изгнаны навсегда из кабинета физики, и не ходили на эти уроки. А если добавить к этому изгнание с уроков истории, которые вела незабвенная Эльвира Николаевна, то для меня это была лафа, да еще какая! Я под этим предлогом мог утром проспать себе в удовольствие совершенно другие уроки.

Уже перед самыми выпускными состоялся педсовета, на котором был поставлен вопрос о допуске меня к экзаменам, на котором Эльвира просто-напросто нас простила, а физичка публично извинилась за то, что она подумала что это мы нарочно испортили эти приборы, в то время как после покупки в магазине она не догадалась ввести гальванометры в работу снятием транспортных перемычек!

Самое обидное, что на самом выпускном экзамене по физике я получил тройку. А получилось чрезвычайно глупо. Все в классе боялись последнего тридцатого билета, самого сложного во всем курсе. И я его вытащил. Ответил с блеском, но так как на подготовку к ответу потребовалось все время, я не успел решить простенькую задачку. И тут наступил облом, я выложился и совершенно забыл ерундовую формулу. В голове полный нуль! Обе преподавательницы физики не скрывали слез.

Чаще всего кабинет физики-химии оказывался нашим базовым помещением. Класс был уставлен шкафами с оборудованием. На возвышении перед длинной доской стоял такой же длинный стол-шкаф, в котором так же хранилась часть приборов. Эти шкафы в воспоминаниях непосредственно связаны с нашей одноклассницей – Ирой Лукьяновой, добродушной толстушкой, весом около ста килограмм. Эту Ирину мужская часть класса на перемене утрамбовывала в узкий промежуток между шкафами, запихивала в стол или водружала на шкафы. Ира молча, стоически переносила все эти издевки. Преподаватель заходил в кабинет и начинал урок под громкое, как паровоз, пыхтение…

Многофункциональное помещение на втором этаже школы служило и прогулочным, и зрительным залом. В конце его была установлена сцена, на которой устраивался школьный оркестр, достаточно именитый в Вологде, в составе кларнет-саксофон, аккордеон, пианино, скрипичный контрабас и приличная ударная установка, за которой колдовал мой тезка – Бронислав Довнер, в последствии удачно гастролировавший по миру, и по моему – в составе оркестра Олега Лундстрема. Сцена была радиофицирована, стояла радиола с проигрывателем грампластинок и была даже пара микрофонов.

Понятно, что наличие оркестра и аппаратуры предполагало проведение в школе танцевальных мероприятий. Кроме того проводились театрализованные тематические вечера по литературе, а на Новогодних вечерах - костюмированные маскарады. На одном из них я изображал старика из по сказке Пушкина «Золотая рыбка», а Лерка – старуху. Оба в париках. У меня – парик с лысиной, у него – женский. У меня - наклеена борода и усы, у него – платок и женская одежда, У обоих – вылеплены носы картошкой. Попробуй, узнай, кто есть кто! Пригодились мамин театральный талант и опыт. До вручения приза за лучший костюм ни кто нас с Леркой не мог распознать. На другом вечере я, Трун и Лерка не менее успешно изображали трех мушкетеров. Мы щеголяли в охотничьих сапогах, изображавших ботфорты, в шляпах, париках и наклеенными усами.

По пьесе Маяковского «Баня» опять же наша троица участвовала в спектакле. Я играл роль художника Бельведонского, и по ходу сцены должен был предстать перед Леркиными очами. Все было прекрасно отрепетировано. Генеральная прошла более-менее, я не далеко отошел от подлинного текста, Беда в том, что костюмы не были полностью готовы, а на рожи не был нанесен грим. И вот я уже во время действа являюсь на Леркины очи и вижу, как они начинают подозрительно расширяться, образуя смешливые складки около глаз, рот размазаться до ушей, а рожа стала несовместимой с исполняемой ему ролью Победоносикова. Вероятно и мой грим произвел на него такое же впечатление. Мы оба покатились по сцене с удушающим хохотом. Присоединилась и Ундертон и остальные присутствующие на сцене. А в зале – гробовая тишина. Мы несколько минут бились в истерике, но когда она кончилась, начал истерить зал. Зал истерил несколько минут, а потом вновь наступила и наша очередь. Так зал и сцена зациклились несколько раз. Ушли под гром аплодисментов, не закончив сцену!