Мемуар 12

12. МАМА.

Елена Тадулевна Цветкова (Шауч) родилась, по метрикам, 1 июля 1917 года (по новому стилю) в Петрограде. Она была вторым ребенком в семье. Череда детских смертей преследовала эту семью. Много братьев и сестер умерли в младенческом возрасте. Трагически скончалась старшая восемнадцати летняя сестра Виктория. Умер один только что родившийся ребенок, которому не успели дать имя. Та же участь постигла двойняшек братьев. Одного из них, помню, звали Казимир. Так, что если в моем роду появятся двойняшки – не удивляйтесь. Предположительно причиной детской смертности был отрицательный резус крови. Так что Геля (Так на латышский манер называли маму) стала старшей из бабушкиных детей. На ее плечи легли заботы и попечительство над младшими Антоном и Эдиком.

Антон в молодости, уже в ссылке, связался с дурной компанией вологодских воришек. Судьба его неизвестна. А Эдику на момент высылки из Ленинграда было всего 10 лет. Союза связи 3-27 5Л д38-4

Семья в Ленинграде жила на Пятой линии Васильевского острова в доме 38, квартира 4. По странному стечению обстоятельств старший сын сейчас проживает в ближайшем соседстве с этим домом. Мама кончила мухинское училище и параллельно училась на бухгалтерских курсах, по окончании которых устроилась на работу в Главном почтамте счетоводом. Там же трудились мой дед, - командиром пожарного отделения, и моя бабушка, - уборщицей. Руководство Почтамта пошло навстречу семье и выделило большую комнату в своих помещениях на улице Союза Связи, дом 3. Комната была большой, а потолки настолько высокими, что дед, обладая столярно-плотницкими навыками, соорудил в ней антресоль, оборудовав ее под детскую спальню.

Мама в то время увлекалась литературой. Особенно поэтами Серебряного века. Цитатами из стихов и поэм пестрят ее тогдашние дневники. Кроме того она занималась в театральной студии, где успешно исполняла главные роли. К тому же она, обладая прекрасным голосом и абсолютным слухом, любила петь. Обучение в Мухе так же не обошлось без последствий. Мама много рисовала, а так же использовала привитые там навыки в декоративно-прикладном искусстве и в переплетном деле. У Виктории до сих пор сохранилась увесистая книга, в которой переплетены иллюстрации из журнала «Нива». В ней можно обнаружить следы копирования отдельных особо понравившихся рисунков, оставленные мамой и Эдиком. В детстве, в Вологде меня удивляло несоответствие обложек томов полного собрания сочинений Джека Лондона с их содержимым. Оказалось, что Джек Лондон – писатель, разрешенный цензурой. А вот Голсуорси – апологет растленной западной литературы, был запрещен. Но именно это запрещенное содержимое и было скрыто в переплетах «пролетарского» автора. Как же мама рисковала, но энкэвэдэшники при обыске не обнаружили явный подлог и разрешили взять эти книги с собой в ссылку.

Кроме книг в ссылку отправился небольшой сундук с ящичком внутри, где хранились «драгоценности», швейная машинка «Зингер», купленная через «Торгсин» за сданные золотые украшения, театральный бинокль и настольные часы – башенка. Швейная машинка до сих пор в полном порядке. Кажется, что в ящичке для приспособлений мамины руки только что, что-то искали.

Что поразительно, не смотря на явные гуманитарные склонности, мама великолепно знала математику, без труда ориентировалась в физике, химии и в других естественных науках. Обладала навыкам феноменально быстрого устного счета. Обычные канцелярские счеты в ее руках превращались в подобие ЭВМ. На «Железном Феликсе», существовал такой арифмометр, и даже на его более продвинутом автоматизированном подобии за ней в расчетах было просто не угнаться. Помню, мне нужно было к курсовой работе по геодезии срочно произвести сложнейшие вычисления. Я на счетной машинке, она - на счетах. Я потерпел полный крах! Мало того, что сильно отстал, так и все переврал! У мамы – не единой, даже самой малюсенькой ошибки! Просто счетный виртуоз! Ну,- это на счетах! Она обладала способностью делить и умножать в уме, и неоднократно и безуспешно пыталась научить меня правилам устного счета. Или определить хотя бы приблизительно результат. Мои очень не приблизительные ответы ни в какое сравнение не годились с ее точными расчетами, произведенные ею в уме.

Мама и Эдик были любителями всяких загадок, ребусов и головоломок. Собирали их и записывали, придумывали и составляли новые. Зимними вечерами при свете керосиновой лампы меня развлекали их разгадыванием. Мама спрашивает, скороговоркой: «Сколько будет сорок пят да сорок пят?». Я на радостях: «Девяносто!». «Нет – восемьдесят!». А подготовка к Новому Году – особое развлечение. Из ваты, бумаги, пуговиц и других подручных материалов изготавливались елочные игрушки и гирлянды. Из скорлупы грецких орехов получались черепашки. Или заворачивали в блестящую станиоль, так называли в то время фольгу, получались фонарики и прожектора, мало уступающим фабричным. Снегурочек, Дедов Морозов и других кукол делали из ваты, смазывая её клеем. Для пущего блеска поверх обсыпали слюдой. Заготовки тут же раскрашивалось акварельными красками. Они хранились в большом деревянном пенале. Их там было не менее тридцати цветов. А если какого-то цвета не хватало, то мама готовила их сама, растирая краситель в фарфоровой ступке и смешивая, в зависимости от предназначения, с маслом, медом, яичными желтками или каким-нибудь клеем.

Кроме натуральных красок мама умела изготовлять разные косметические средства и лечебные мази. В каких-то известных ей пропорциях она смешивала сливочное масло или вазелин со стрептоцидом, или аспирином. Получала жидкое мыло, смешивая его с глицерином, яичным желтком, крапивой и всякими там мятами, получая самый настоящий теперешний шампунь. Так же на старой квартире она занималась выработкой духов из спирта и разных трав, выгоняя из смеси в колбочке. Ну, настоящая алхимичка!

Эдик и мама были редакторами стенгазеты «Связист». Мама – главный редактор, Эдик – художественный, о чем они гордо заявляли мелким шрифтом в правом нижнем углу газеты. Технология была довольно проста, но убедительна. Лист бумаги размечался твердым карандашом тончайшими легкими линиями. Изготавливались трафареты. Их укладывали по местам разметки, и делали набрызг краски обычной зубной щеткой через расчёску, создавая в необходимых местах нужный фон. Если газета была посвящена очередному празднику Октябрьской революции, то на фоне прикрывались лентами «лучи прожекторов», изображавших римскими цифрами годовщину этого праздника. Непременным атрибутом был крейсер «Аврора». Потом шрифтом, взятым с облигаций, писали заголовок – «СВЯЗИСТ». Над ним,- обязательное: «Пролетарии всех стан, соединяйтесь!». Слева, вверху перед заголовком – вклеивался, именно - вклеивался, а не рисовался, барельеф четверки основателей коммунизма: Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Рисовать их простым смертным, было запрещено, на это нужно было иметь специальное разрешение. Под названием газеты – не менее обязательное: «Орган партийной, комсомольской и профсоюзной организации Вологодского линейно технического узла связи», номер и дата выпуска. Заметки в газетах располагались на нарисованных бумажных «рулонах», в нижней части их было изображение якобы раскрученных не до конца листов. Сами заметки украшали красивые заголовки и вычурные буквицы - заглавные буквы первого абзаца, а так же включали небольшие рисунки. В разделе «Сатира и Юмор» были не редки шаржи на сотрудников, а так же – политические карикатуры. Новогодние газеты при набрызге обсыпались раскрошенной слюдой, что придавало ей праздничный блеск. Эту технологию и навыки я позднее применял в стенной печати, начиная с пионерского лагеря, вплоть до института. Мои, как и мамины, газеты всегда имели успех. Приходили перенять опыт из других организаций, выпускающие в следующем месяце клоны наших. Но каждая новая наша имела совершенно другое оформление и свою изюминку. И всегда занимала первые места в разных смотрах стенной печати в разных городах и областях Союза.

У мамы в библиотеке были три настольных книги: «Медицинский справочник фельдшера», труд А.С. Макаренко «О воспитании» и «Бухгалтерский учет». Позднее к ним добавилось сталинское издание «Книги о здоровой и вкусной пище» 1952 года. Из журналов первое время, пока мы с сестренкой были малыми детьми, постоянно выписывался журнал «Семья и школа». С последним у меня связано нежелание идти учиться в первый класс.

Мама проверила готовность к школе:

- Ну, Броник, в пятницу пойдем в школу!

Я в истерике:

- Не пойдуууу!

Мама, удивленно:

- С чего это так? Ты же мечтал, собирался…!

- Не пойду и всё!

- Почему?

- Там школьников режууут!

- С чего это ты взял?

- Так в твоем журнале написано: Режем школьника!

Пришлось маме рисовать красочный «Режим школьника» и повесить его на стенку. Я же с опаской, отправился в первый класс. Слава Богу, обошлось!

Намучилась мама со мной в этой школе. Первые четыре класса я был круглым отличником, не считая в первом классе «кола» по рисованию (нонсенс!),- забыл принести альбом! Но учиться мне было не интересно, так как все, что там проходили, я уже знал. Мне было достаточно бегло просмотреть учебники, которые всем и все выдавали на новый учебный год еще в мае, что бы потом расслабленно учиться. На уроках у меня гвоздь в одном месте, а дома за уроки не посадить. Все от меня добивалось абсолютно не педагогическими методами, явно не прописанными в славных трудах главного советского педагога А.С. Макаренко. Тетради - в безобразном состоянии, кляксы, кривые буквы на расползающихся строчка. Но чистописание…! Мои тетради по этой части выставляли на школьных и, даже городских, выставках. А для сравнения рядом, с одной стороны – учебные «фабричные» прописи, с другой – мои же повседневные. Если с левой стороны – не отличить, то справа - ни каких сравнений. Произведения двух абсолютно разных авторов!

А с этой «арихметикой» у меня был полный логический беспорядок. Простые задачки и примеры я щелкал, как орешки. А чуть по сложнее… Зачем-то надо было придумывать какие-то дурацкие вопросы и самому же давать на них не менее дурацкие ответы! Тут полный атас! Батины попытки объяснить ход решения натыкаются на глухую мою тупизну. Мы же гимназиев, как он, не кончали! Да и он то же хитрил: сам решит алгебраическим способом, а потом переведет в арифметическое русло! Батя чертыхнется, отстанет от меня, перепоручит объяснение матери, а сам нервно бегает из комнаты в комнату. Потом соберут консилиум, как мне все это втолковать. А я – не поддающийся. Да и зачем такие математические изыски, если все просто решается с помощью ее величества алгебры, азы которой я, на свою беду уже, не без маменькиной помощи, постиг. Обозначил неизвестное иксом, составил простейшее уравнение, и игрек соответствует ответам в конце задачника! В конце концов, терпение мамы пересиливает мою тупость. Логическая цепочка вбита в мою голову, и алгоритм решения подобных задач прочно сидит в голове. Но зачем такие усилия, если есть путь проще и изящнее.

Казалось бы, что при таком обилии талантов и, обладая неуемной фантазией, мама должна бы слыть этакой бунтаркой, с необузданным и неуживчивым норовом. На самом деле она, как и подобает носительнице прибалтийских кровей, была всегда спокойна, рассудительна и расчетлива в своих действиях. В исключительных, из ряда вон выходящих случаях она позволяла себе перейти на повышенные тона, не впадая в истерики и не распуская нюни. Переносила мама невзгоды молча и без слез. Впрочем, тихеньким, как у бабушки, голоском она не обладала. Обычно говорила громко, с неожиданными переходами, так сказать – по секрету, на отчетливый полушепот. Водился за ней один маленький грешок, - идешь с ней по улице, где много народу, она вдруг переходит в разговоре на латышский язык. Причем, так громко, что люди оборачиваются. Как я подозреваю, - мама изображала из нас этаких иностранцев.

Мама ни кого и ни когда прилюдно не критиковала, а скандалистов молча игнорировала. Если и приходилось кого-то поставить на место, то это выражалось только появлением в голосе более жестких ноток. Но простой тихонькой конторской мышкой она не была. К ее трезво взвешенным мнениям всегда прислушивались. Прямой критикой не занималась. Если и нужно было кого-то и за что, то это выглядело, как мудрый и взвешенный совет. А свое дело она исполняла безукоризненно. За что ее и ценили, и уважали.

При переезде в Вологду маму поставили на должность счетоводом Вологодского ЛТУ (ныне –ЭТУС) связи. Довольно быстро она продвинулась по службе и стала главным бухгалтером. В связи с тем, что она вышла замуж за заместителя начальника ЛТУ, её перевели в транспортную контору связи, занимающейся почтовыми перевозками в области. Нельзя было плодить семейственность, - три члена семьи в одной организации, при том, что двое - руководители! Контора находилась в гараже на пересечении улиц Лермонтова, Менжинского (Предтеченская), Пионерской и Красноармейской (Галкинская) в трех минутах от нашего дома. В конторе - одни мужики: шоферня, механики, ремонтники. И всего лишь четыре женщины: мама, счетовод, сторож-дворник и единственный, по-моему, женщина - шофер, Тоня Аристова, о которой можно бы писать отдельно. В гараже, после войны стояли ГАЗ-ы полуторки, ЗИС-5, американские студебекер и джип, пара эмок и даже один «представительский» длиннющий легковой ЗИС-101! Появились и наши новинки, - «козелок» ГАЗ-47, и «Москвичи» с похожими на корзину деревянными фургонами. Особое любопытство вызывали стоящие в отдельном боксе аэросани Туполева. Коробка на лыжах, сзади пятицилиндровый звездчатый авиационный мотор с самолетным винтом. На них развозили почту по труднодоступным местам области. С ревом, в снежном шлейфе проносились они под нашими окнами. Впечатляющая картина! Мать не устояла перед моим восхищением этим чудо техники, - меня взяли раз прокатиться по городу. И всего–то объехал вокруг квартала, а впечатлений…

Бухгалтерские наклонности сильно отражались на наших семейных расходах. Мама было расчетлива и не в меру прижимиста. Но вся ее бухгалтерия не имела особых последствий. Я не припомню, что бы при нашем среднем по уровню достатке, мы приобретали что-нибудь существенное. У друзей и у соседей с куда меньшим достатком появлялись радиоприемники, радиолы, велосипеды. С большим трудом, и то под Батиным напором, нам были куплены коньки. С завистью наблюдали, как катаются на велосипедах соседские мальчишки. Постельное белье, и одежду и даже пальто шила и перешивала сама. Каких-то украшений было мало. Ну если платье или туфли новые купит, то потом носила годами. Мне одежда на вырост, или перешитая из батиной или дядькиной форменки. На карманные расходы, на кино, на мороженное, а позднее - на танцы, выпросишь с трудом. Благо этими деньгами снабжала из своей скудной пенсии бабушка. На это и был расчет, - бабушка свою пенсию в общий котел принципиально не кидала. Мебель: стол, буфет, этажерки, полки, кровати всё реставрировал или делал своими руками отец. Куплен был только подержанный диван, на котором я провел всю свою оставшуюся вологодскую пору. Мама была любительницей посещать всякие скупки и уценёнки. Особенно ее привлекали всякие мелкие хозяйственные новинки. Придет, бывало с рынка, принесет какое-нибудь приспособление, типа – открывалки, и сама же с удивлением взирает на нее, - совершенно не нужная вещь, зачем купила?

Мама в 1949, после плеврита где-то подхватила палочку Коха. Туберкулез развился, чуть ли не до последней стадии. Считалось, что она доживает последние месяцы. Запомнились частые походы в туберкулезный диспансер, благо он находился наискосок от нашего дома на перекрестке с Советским проспектом. Однажды мама пришла с газетой «Известия», В ней – таблица выигрышей по трехпроцентному займу. Тогда всех обязывали на него подписываться, но выигрывали редко. А в перестройку и вообще аннулировали. Мама достала пачку облигаций и села проверять. Вдруг кричит:

- Миша! Миша! Мы выиграли! Десять тысяч!

Батя что-то ремонтировал в другой комнате. С грохотом бросает что-то, влетает, трясущимися руками нацепляет очки:

- Не может быть! Ты, Куроносая, сослепу ошиблась! Дай-ко мне!

Схватил облигации, газету, стал проверять:

- Ленок! Леший возьми! Не десять, а сто!

- Ну как же, вот облигация, вот номер. Вот написано - десять!

- Протри свое пенсне, Куроносая! Так это у тебя, в руке на десять, а у меня - другая. По ней сто!

Сто десять тысяч по тем временам огромнейшие деньги. Годовая зарплата отца составляла полторы тысячи, а тут - целая прорва! Миллионеры!

Благодаря этому выигрышу мама излечилась. Были добыты все необходимые лекарства, куплены всякие снадобья, мед, витамины. Маму отправили на год в Ялту в санаторий.

Но ни каких накоплений, не смотря на строгий учет и скупость, особых не наблюдалось. Я просто пришел к выводу, что виной тому - обычная женская расточительность. Как теперь говорят – жертва шопинга.

В семье она властвовала. Батя иногда возмущался, даже один раз сбежал прямо со дня её рождения из дому к своей матери. Правда, на следующий день вернулся с извинениями и был прощен. Ко мне она относилась как-то странно. Не то что не любимое дитя, но с долей излишней строгости. Бабушка как-то в доверительной беседе призналась, что у мамы в Ленинграде остался жених, который узнав о гибели моего отца, предлагал ей вернуться. Но он погиб чуть ли не в день победы в Берлине. В ссылке, в Череповце к маме подвалил один рыжий нахал (Алевзс – по бабушкиному) Алексей, без всяких предисловий обнял и поцеловал в губы. Вот маменька и не устояла под таким напором. Так я и появился на свет. По-видимому это не было предусмотрено в планах и мечтах. Посему и такое прохладное отношение.

Выдающийся труд Макаренко, несомненно, сыграл в методике моего воспитания не последнюю роль. Надо же было этому советскому педагогу как-то наладить выпуск фотоаппаратов ФЭД, используя детский труд колонистов-беспризорников! Его успехи на этом поприще широко распространили и на все детское население страны. За мной мамой была закреплена обязательная трудовая повинность: наносить в четырех ведерный бак воды, сходить в булочную за хлебом, в лавку за «карасином», купить молока. В соответствующие сезоны напилить, наколоть и уложить с Батей дрова, полоть, рыхлить, окучивать. Надо было нянчиться с сестренкой, и, при этом, не забывать про уроки. На бабушку и отца была возложена обязанность: неукоснительно следить за моей исполнительностью. Но они явно или неявно занимались попустительством. Батя нацеплял на плечи коромысло и с тремя ведрами шел на водоразборную колонку. Первое время это вызывало насмешки со стороны встречных женщин. Не принято было мужикам ходить за водой. А я должен был, изогнувшись в три погибели, отдыхая через каждые пять - десять шагов, тащить двенадцатилитровые ведра аж за триста метров! Да это бабское дело! До сих пор ненавижу ходить с за водой и …пилить дрова.

Излишняя строгость, проявлялось в наказаниях. Например. В первом классе я учился по-соседству в школе №13 на ул. Некрасова, и продолжал в нее ходить и после переезда в центр города. Я же был отчаянным вруном, причем – искренне верил в то, что нафантазировал. Прихожу из школы. Маменька спрашивает:

- Где твой ремень?

- Ой! Он в школе! Он упал под парту и пополз! Я за ним, а он под скамейку, и куда-то пропал!

- Ну, раз так, иди обратно и не возвращайся, пока не найдешь!

Я покорно поплелся через полгорода обратно в школу. Пришел, зашел в класс. Облазал все парты, ремня не нашел. Потащился обратно. Послонялся по парку, по двору. Решился явиться с повинной. Прихожу. Мама:

- Ну что? Нашел?

- Не-а. Он куда-то в щелочку уполз. Там такая у стенки щелка, он, наверно туда и спрятался.

- А это что?

И показывает на спинку стула, где висит мой уползший ремень. Удивляюсь:

- Как это он нашел дорогу?

- Да ты его тут снял и повесил. И не стыдно тебе врать? Я же за тобой прошла всю дорогу до школы. Ты даже в класс зашел и ползал там под партами. Зачем? Я же все видела!

Второй случай. В этой же школе.

Утром я позавтракал, выпил чай с куском хлеба, на который мама намазала остатки сливочного масла. Зима, вьюжный февраль. Метет так, что в пяти шагах ни чего не видно. В школе на втором уроке мне стало плохо. На большой перемене все кинулись завтракать манной кашей, а я вышел в коридор. Стою, спиной опершись об стенку, голова кружится, перед глазами все плывет. Почти теряя сознание, сползаю по стенке на пол. Уборщица шла мимо, увидела мое зеленое лицо и побежала за Марьей Александровной. Та сначала меня в класс, принесла мое пальтишко, укутала и потащила к школьной врачихе. Кабинет у нее был устроен за стеклянной перегородкой в западном конце длинного коридора. Сама позвонила маме на работу. Врач установила тяжелое пищевое отравление. И отправили меня домой. Мама же решила, что в школе вызвали скорую или меня отправили с сопровождением. Из-за снежных заносов скорая не могла подъехать. Я шел в эту метель задом наперед, чтобы не дуло в лицо. Ветер валит с ног, падая и спотыкаясь, дошел до Красного моста, а как добрался до гаража, где мама работает, не помню. На автомате. Меня у гаража увидела шофер Тоня Аристова. Схватила в охапку и к маме. Меня на машине привезли домой (всего-то триста метров), завалили на родительскую кровать, накрыли одеялами. А тут и скорая подоспела. Станция скорой помощи была всего в полутора кварталах от нас. Стали отпаивать меня теплой водой с содой. Литров двенадцать, если не больше, выпил. Слышу, бабушка маму ругает, - отравила сына!

- Да я же не предполагала, что масло порченное.

- Могла бы и встретить! А если бы где-нибудь в сугроб свалился? И не нашли бы до весны!

Еще примеры.

Кошка окотилась. Мама:

- Раз ты такой кошатник, иди и утопи котят в помойной яме!

- Мама! Ты что! Разве я смогу?

- Давай, не разговаривай! Иди топи! А я прослежу.

Я котят завернул в какую-то тряпку, понес к помойке, думаю, по дороге где-нибудь подброшу. А мама сзади, контролирует. Пришлось бросить в вонючую помойку. Они слепые, там ползают… На всю жизнь запомнил! Потом весь двор возмущался, что кто-то котят в помойке хотел утопить, да баба Маша их вытащила.

Или девочка, начинающая аферистка, выманила у меня в магазине деньги. Я был послан купить хлеба, а там очередь. Девочка сказала, что у нее очередь впереди, давай, мол, денежки, я куплю на тебя.

Прихожу часа через два. Без хлеба и без денег. Мама – иди и забери деньги обратно, и без них не возвращайся. Ну я и не вернулся, пока Батя меня не разыскал у того самого магазина.

Таких примеров отрицательного отношения ко мне можно привести массу. Она ни как не хотела и сделала все, что бы я не пошел после школы учиться в институт, а устроился бы на работу и приносил в семью деньги. Мотивация – И куда же ты поедешь! Там хулиганы! Внука врага народа не примут. Но семью уже реабилитировали после многолетних маминых стараний. В этом – ее большая заслуга! После армии она опять же была противником моего поступления в институт. Не случайно по степени моей любви в нашей семье мама оказалась на последнем месте. Может быть такое отношение ко мне связано с появлением сестренки. Добавились у мамы новые заботы о новом, беспомощном члене семьи. Переключение большей части внимания на сестренку я, конечно, заметил и воспринимал как должное, без всякой ревности и зависти. Но почему вдруг появилось ощущение лицемерия и фальши, я понять не мог. Дети своими остатками звериного чутья, выветривающегося с возрастом, хорошо считывают язык мимики и жестов. По глазам и губам по глазам определяют истинное отношение к себе. Дети чувствительны к фальши. И я, само собой, в силу своего возраста, чувствовал эти изменения маминого отношения ко мне. И эти ощущения закреплялись и множились, оставляя какой-то напряженный осадок, и сохранились до зрелых лет. С моим по взрослением мамино отношение ко мне стало меняться. В ее глазах появилось материнское чувство любви смешанное с чувством вины.

Ну вот, создал образ какой-то Салтычихи! Леди Макбет Вологодского уезда! На деле далеко не так. Очень большая мамина заслуга в привитии мне многих навыков и умений. Она отдала много усилий на развитие моих познаний. Много почерпнул от нее и в творческом плане. Она научила меня рисовать, привила небольшие дизайнерские навыки.

1948 год для меня ознаменовался бурными событиями. Мне исполнилось семь лет. С конца апреля до начала июня я был отправлен в деревню. В Поповку к Флегонтовым. Из деревни мама меня забрала и отвезла в Москву к дяде Толе. После Москвы в августе месяце мы с мамой отдыхали в доме отдыха в Кадникове под Вологдой. В сентябре я пошел в школу, а мама вышла замуж.

В Кадникове дом отдыха располагался в деревянной помещичьей усадьбе. Мама находилась в приподнятом, романтическом настроении, в каком-то легкомысленном состоянии.. Ею обуревала жажда деятельности. Объект, то есть я, для применения энергии находился рядом. В гостиной стояло старое разбитое пианино. Маменька попыталась научить меня играть на нем «Собачий вальс» и польку. После безуспешных попыток, и в придачу к моему необыкновенно сильному козлетону, она пришла к выводу, что мне медведь наступил не только на ухо, и, с глубоким разочарованием, прекратила все дальнейшие попытки. А я так хотел научиться играть на этих клавишах! Беленькие, черненькие! И больше того - как это получаются звуки. Любопытство мое было тут же удовлетворено снятием передней стенки пианино. Но дальнейшие попытки обучения были, к моему разочарованию, прекращены. Будучи студентом, я дома, на каникулах в Вологде, запел в полный голос под гитару какую-то песню. Мама сидела в другой комнате. Она решила, что это по радио. Но оно висело в ее комнате. Каково же было ее удивление, когда обнаружила, что источник звука находится во мне! « А я всю жизнь думала, что тебе медведь на ухо наступил!».

В тот день, после безуспешных попыток на собачиться в вальсе, я пошел прогуляться на свежий воздух. Перед входом в дом вокруг бездействующего подобия фонтана была разбита огромная цветочная клумба. А к цветам, фамилия обязывает, я неравнодушен. Наклонился посмотреть на какой-то необычный беленький цветок в виде грамофончика. Сунулся пальцами и получил ожог. С пчелиными укусами я как-то уже свыкся, но все же, неприятно, да и палец начало разбухать. Пошел к маме. Та с энтузиазмом, вооружившись вышивальной иглой, извлекла пчелиное жало, сопровождая свои действия странными намеками: «Сынок! Как ты посмотришь, что у тебя будет новый папа?». Я может что–то и промычал, корчась от боли, что мама приняла за утвердительный ответ. Закончив с пальцем, она помчалась в коридор, где напротив двери слева висел настенный телефон, и о чем-то долго и радостно разговаривала с каким-то Мишей, причем несколько раз ссылаясь на меня. К тому времени собралась мощная гроза. И только мама повесила трубку, даже не успела отойти, как раздался ужасный треск, из телефона посыпались искры. Перун благословил! Второй раз за это лето! (Первый раз шаровой молнией, как описано в Мемуаре 6 ). Разрешительный разговор на брак с Батей состоялся уже позднее, в сентябре. В сентябре меня мама в новенькой, сшитой ею форме, привела в школу. А в октябре мы переехали в центр города к Бате.