Мемуар 6

6. Деревня.

Голодные военные и послевоенные годы. Очереди за отовариванием карточек, которые у бабушки периодически крали. Половина буханки хлеба на семью. Котлеты из картофельной шелухи. Суп из ботвиньи. Блинчики, поджаренные на солидоле… Лучше, чем в блокадном Ленинграде, но все же…

У мамы на работе появилась новая сотрудница, счетовод Нина Флегонтова. Из деревни Поповка, где-то в районе Лежи. Она из семьи преподавателей сельской школы. Отец Флегонт Флегонтович (?) - директор, мать Надежда - завуч. Две дочери, Тамара и Нина – преподаватели русского языка и математики, сын – то же преподаватель, призван в Армию и еще Ольга. Чем зарабатывала на жизнь, не помню, но то же при школе.

Главу семейства я практически не застал. Видел его один раз незадолго до его смерти, приезжал в Вологду. Помнится только, что он показался таким благообразным и строгим высоким дедом. Его дочери представляли собой разительный контраст. Ольга – неприметная сухощавая серенькая сельская мышка. На ней лежали все семейные труды и заботы. Тамара – жгучая красавица с огромной копной иссиня черных волос, вьющихся крупными волнами, уложенных в гигантскую косу. Одевалась не по-деревенски - роскошно. Нина, наоборот, простодушное конопатое деревенское лицо в обрамлении огнено-рыжих мелких кучеряшек. Без особых претензий. С их приездом в нашем доме царил праздник и веселье. И не потому, что привозили с собой разные вкусности, недоступные нам в голодовку, а потому, что создавали какую – то необычную атмосферу.

Вероятно, это с их подачи возникла идея подкормить, худенького, тощенького, посиневшего от голода и холода, и отправить меня к ним на лето в деревню. У них я гостил три лета. Два из которых, – с ранней весны до поздней осени.

Поездка состоялась на поезде. Я уже не подталкивал вагон, паровоз для меня уже не был диковинкой. Я с любопытством наблюдал в окно за пробегающими пейзажами, впервые увидел настоящий лес. Паприха, Бушуиха, Лежа – Эти названия врезались в память. И еще четко запомнились обгорелые остатки разбомбленных составов под откосами.

До деревни пешком по пыльной проселочной дороге. Дом Флегонтовых стоял на самом краю деревни почти на берегу речки Лежа. Большой, ухоженный пятистенок. Внутри справа - огромная русская печь. На лавке - кадушка с водой и черпаком. Тут же куча неизвестных мне предметов, рогатые палки, непонятные железяки, огромные чугуны и прочая кухонная утварь. Слева, в проходе у окна – небольшой узенький кухонный столик. Над ним – видавшее виды зеркало. Дальше за занавеской, - большая "зала" с тремя окнами, а за ней, справа - две комнатки спальни с клеенчатым "ковром" с лебедями. В углу, у преподавателей советской школы – иконы. Причем, по соседству с портретом Отца всех народов. На столе – блестел боками странный аппарат с ручками, и "крантиком" - самовар. На стене – огромное зеркало, прикрытое на угол вышитым полотенцем, рядом – фотографии членов семьи и их предков. Тут же – карта СССР, испещренная булавками, отмечающих линию фронта. И незаменимый источник информации – тарелка. Только эта тарелка, в отличие от нашей, домашней, почему-то постоянно молчала. Позднее я не раз предпринимал попытки ее "реанимировать". Как же так: висит и не пищит! Неладно! А причина была в отсутствии не то радиста, не то радиоузла.

На сеновале была устроена еще одна каморка, где спали мы с бабой Надей. Как в песне – "Пахнет сеном и гумном!". Гумно было большим. Флегонтовы содержали:

- корову с теленком,

- лошадь с жеребенком,

-коза с козлом и козлятками,

- не знаю сколько овец.

- и несколько гусей и куриц – пеструшек с красавцем петухом.

Кроме того у них была приличная пасека. И это в те времена, когда, по теперешним понятиям, крестьяне жили уж очень плохо и работали за палочки – трудодни. Я б не сказал, что это была льгота только преподавателям школы. Каждое утро из деревни выходило большое стадо коров, коз и овец, сопровождаемое конными пастухами и подпасками из деревенских ребят. Конечно, все пахали от зари до зари. Но в домах был достаток. Ели то, что имели. И хлеб пекли и маслом мазали. И государству сдавали, сколько требовалось. Одевались бедно, но тогда и все ходили в фуфайках и донашивали то, что передавалось по наследству. Обувь ни кто не носил, все босиком. Только в гости да на посиделки одевали сапоги и прочую обувку. Но лаптей не видел.

Бани не было. Её отсутствие с лихвой окупала русская печь с огромной топкой. Печь вытапливалась, топка вычищалась и вымывалась. Внутри жарко, как в парилке. Первый раз меня баба Надя, изображая "Бабу Ягу", запихивала в неё на деревянной лопате. А там уже согнувшись в три погибели, ожидая меня, сидели Ольга с Ниной. Ох я и по орал, по растопырил, упираясь, ручки ножки!

О посиделках – отдельная речь. Баба Надя отпустила меня с соседкой – подростком, посмотреть, что же за это такое. Немного наискосок от нашего дома, через дорогу, ближе к излучине Лежи на бугорке располагалась прямоугольная площадка, обсаженная деревьями и кустами, обставленная по периметру скамейками. Посредине разжигался огромный костер. На лавочке располагался местный "оркестр", состоящий из гармониста и балалаечника. Девицы в длинных сарафанах, надетых прямо на тело, безо всякого нижнего белья, чинно лузгая семечки, судачили о своем, о девичьем, обсуждали немногочисленных в лихие годы кавалеров. А те, выступая петухами, с самокрутками в зубах и с шелухою на рубахах, выбирали себе дролю. И все вместе, под "отвори – и - затвори" пели в меру похабные и непохабные частушки. И все плясали "в три прихлопа, в два притопа". Иногда танцевали разные кадрили.

Конечно, мне в том возрасте было и не вдомек, для чего эти сборища. И я, как и вся мелкая деревенская шантрапа, крутились между ног, в ожидании горстки семечек или карамелек "Дунькина радость". Вот эти же карамельки служили оплатой для осуществления "преступных планов" холостых, да и нее только, мужичков.

Тут я вынужден отклониться от темы, так как нить воспоминаний потянула меня в другую сторону. То, что женщины в то время ходили без исподнего, как выражался мой батя, отчим, - без порток, для меня не было секретом. Сколько раз я видел, что вот идет себе женщина, вдруг остановится, оглянется, присядет, встанет и уйдет, а на земле остается лужица. А моя опекунша, что меня пеленала! Что она вытворяла, когда я "повзрослел" аж до 3-4 лет? Моя мама на обычной майке внизу пришивала пару пуговиц и делала пару петелек. Летом в жару это была превосходная одежда. Застегнул майку между ног и гуляй себе. Вот эту особенность и подметили соседские девчонки. Заманили меня в подъезд под лестницу, продемонстрировали отсутствие крантика, А потом "опекунша" принялась за мои пуговки. А вдруг она оторвет мой и приделает себе! В голове – сценарий для фильма ужасов! Я такого сексуального домогательства вынести не мог, ревом высказал свое возмущение и с не застегнутой майкой понесся через всю улицу домой. До сих пор мне снится ужасный сон, что я в майке разгуливаю по городу, пытаюсь натянуть ее до колена, но ни чего из этого не получается, "дефект" мужского телосложения остаётся явным, и вызывает осуждение в основном у особей противоположного полу.

В таких же майках я разгуливал и по деревне. И опять, майка стала причиной ознакомления с не цензурной лексикой. (Даже мой нянь при мне не матерился, да я этого еще и не понимал). Так вот приставленная ко мне соседка по деревне решила закрыть пробелы в моем словарном запасе. Сидим мы с ней на завалинке. Играем в какую-то придуманную ею игру в слова. Находчивая девчонка! После нескольких ходов я наконец понял смысл игры. Она спрашивает: " Назови слово из пяти букв, начинается на П!".

Ну я изо всех сил стараюсь – Птица, Петух, …

Она – Нет! Это п….а! Знаешь что это такое?

А откуда мне знать! Ну и показала. Ну познал. Ну и что? Подумаешь, я в бане и не такие видел! Мохнатее! А тут…Я считал, что отсутствие оного – это недостаток, что я в этом смысле, более совершенен, я могу даже на стенку пописать! А у них, то есть не у таких, как я, что-то поломалось. Вот и все мои познания в этой области, не смотря на большой созерцательный опыт.

Она вновь спрашивает: "Назови слово из трех букв на х!" Я ничего подходящего вспомнить не могу. Она начинает подсказывать, где это слово расположено. Я не понимаю, тогда она расстегивает на мне пуговки и демонстрирует мне мой собственный аналог его. Я в этот раз в рев не ударился, так как был усыплен и поражен важностью приобретенных мною знаний. Как же. До сих пор был "Петька - петушок", а тут так коротко и ёмко! Но зато вечером, когда ложились спать, я, по своей наивности, поделился с бабушкой (завучем!) своими новыми приобретенными языковыми познаниями. Дня два нянька к нам не появлялась. Таким образом, что находится под женскими юбками, меня ни чуть не удивляло, не смущало и не впечатляло. Я не находил в этом какой либо существенной разницы, так как не знал предназначения этих "предметов".

Возвращаюсь к посиделкам. К мужским забавам на них. Мужички договаривались с каким-нибудь пацаном, чтоб он задрал юбку у указанной ими девицы. Если сзади, то конфетку, а если спереди, то отважившемуся на это герою могли отвалить и горсть сладостей. Пострадавшая сторона могла поймать, догнать, отвесить оплеуху, оторвать уши или насовать в штаны крапивы, что обычно и происходило. Так что отважных на это дело было мало. И ставка была сделана на тихого, смирного, неприметного, незнакомого с местными обычаями городского пацана. То есть на меня. Я, не по обычаю своему, а обычно у меня гвоздь в одном месте, в незнакомой и новой для меня обстановке, сидел тихонько в сторонке и наблюдал за странностями и необычайностями происходящего. Для меня все это было впервые. Подговорили! Подхожу, смотрю снизу вверх на указанную красавицу. Та мельком глянула на меня, так, между прочим, шелуша семечками, не ожидая от этого махонького городского шибздика ни какого подвоха! Ах так! Вот тебе! Юбка задрана на весь мой не человеческий, но достаточный для обзора прелестей, рост! Визг, хохот! Девица не сразу же соображает, путается в юбке, а я как дурак, продолжаю стоять с поднятыми руками и с зажатым в них подолом, пораженный не увиденным, а тем, что же это у взрослых вызвало такой бурный взрыв восторга. В последний момент я успел удрать. Но на следующее утро крапива в штанах стараниями уже бабы Нади была организована. А донесла нянька. Отомстила!

Летом в деревне красота! С утра – стакан парного молока с куском хлеба и медом! И бегом на улицу. Детишки босиком, по пыли, по кочкам, по колючей стерне. Пятки у них словно из меди – ни чего не чувствуют, только я, - изнеженный горожанин, иду по покосу на цыпочках. Жутко неприятно, стерня колет, словно сотни иголок. А на лугу - красотища! До горизонта поле белое, усыпанное ромашками и васильками. А ромашки до того крупные, - не верится, что такие могут быть. И название у них местное - попки, с ударением на второй слог. И деревня называется Поповкой не потому, что в ней жили одни попы, а что стоит в россыпи этих необыкновенных ромашек. Девчонки вяжут из них толстенные венки и даже сарафаны и щеголяют друг перед другом. Они меня и научили этому нехитрому ремеслу.

Пацанов в деревне почему-то было мало,- одни девчонки. А те, что были, пасли стадо или ходили в ночное, или на рыбалку. Те, что оказались не удел по возрасту, крутились чаще у полумертвого трактора ХТЗ, по прозвищу – Хрен Трактор Заведешь, у конной косилки и конных грабель. Огромные колеса с шипами привлекали и восхищали, рычаги и штурвалы притягивали. С чего бы их не подёргать, покрутить! И изобразить из себя если не танкиста, то хотя бы тракториста.

Летом уходили всей деревней на сенокос. По пыльной дороге, вооруженные косами вилами и деревянными граблями, направлялись в сторону железнодорожного разъезда. Я, как и другие дети, то же волоку на плече грабельки. Располагаемся во встретившемся на пути перелеске на повороте не доходя до разъезда. В тенечек прячутся продукты и вода. Женщины раздеваются почти до неглиже. А чего стесняться, на всю ораву один мужик с оторванной кистью, что не мешало ему лихо управляться с косой. Мужичков война прибрала.

В этом же перелеске и ожидали почту. Один раз я был тому свидетелем. Почтальонша, как по расписанию, подошла, стянула с плеча черную кожаную сумку и начала выкрикивать фамилии, раздавая фронтовые треугольники. Все уселись под кустами, читать вести с фронта от своих родных и любимых. Половина вообще – не грамотна. Даже меня привлекали для чтения, если письмо было написано корявыми печатными буквами. (Я в четыре года уже бегло читал). Все охают, вздыхают, и не обращают внимания, что девчонка - почтальонша стоит с глазами, полными слез, и держит в руках казенный конверт. Побоялась вытащить его сразу. Побоялась причинить горе. Наконец заметили. Этот жуткий бабий вой до сих пор стоит в ушах.

В казенных конвертах обычно приходили похоронки. Но на этот раз, обошлось. Весь израненный, но, слава Богу, живой, отправлен штопать раны в госпиталь. Повыли – повыли, а работать надо! Пошли косить, копнить, стоговать.

Я старался не отставать, тоже делал маленькие копенки, но жара сморила, очнулся в тенечке, когда в полдень сели обедать. Вытащили узелки со снедью: яйца, зеленый лук, огурцы, сало. Подкатила двуколка. Мужик с деревянной ногой вытащил из нее солдатский термос с кашей и бидон. В нем оказалось кофе. Первый раз в жизни я испробовал этот напиток, да еще – по-деревенски. В молоке светло - оливкового цвета плавали не то тараканы не то жуки. Я что? "Последний Герой"? Пить и закусывать этими насекомыми! С моей стороны – полный отказ. Еле уговорили, что это всего-навсего кофейные зерна. Фу! Какая гадость эти ваши кофейные зерна! Горькие до неприличия! С тех пор кофе я невзлюбил.

На горизонте появилась тучка. Аврал! Все заспешили, - нужно убрать сено до дождя. Успели убрать, но не успели убраться. Тучка разрослась на все небо, сверкая и громыхая. Пришлось прятаться в кустах, накрывшись кто чем мог. Но гроза проскочила также быстро, как и налетела. В воздухе аромат только что скошенной травы. На сегодня косить и убирать уже не было смысла. Отправились обратно в деревню, благо пастух с пацанами подпасками уже гнал стадо в деревню. Надо было встречать своих Зорек и Звездочек.

Из полей, с пастбищ возвращалось стадо. Все вперемешку, - коровы, овцы, козы. Впереди бдительный бык с кровавыми глазами. Явно меня наметил в жертву. Надо бежать, хоть я и за забором, да еще и на крыльце. Заборы в то время были не "рублевские" – в три четыре метра высотой. Что в городе, что в деревне они сооружались из трех горизонтальных жердей между вкопанными столбиками. Воротами в них служили съемные жерди – оружие в сельских пьяных побоищах. Эти жерди снимались, и первой входила наша Звездочка, – по коровьи изящная красавица, светло палевого цвета с белыми ногами, белой узкой продольной полосой на морде и со звездочкой во лбу. (Наверное, бык из-за неё так косо на меня поглядывал, ревнивец!). Рядом с ней непослушный и шаловливый теленок, весь в мать, но цветом в быка. Затем козы и овцы. Козы еще ничего, а овец, что бы загнать, приходилось попотеть. В такой момент мне часто доставалось от барана, а если зазевался, то оказывался между рогов козла. Он меня так изячно швырял через жерди ограды, за что он от бабушки не раз получал хорошего прута. Но что возьмешь с упрямого козла! Козел и есть козел! При случае он повторял это в свое, но не в мое, удовольствие. Может кому-то и смешно, а что если полет завершается в противопехотных минах, расставленных во множестве коровами!?

Грозы в те годы почему-то очень свирепствовали. Постоянно ползли слухи, что где-то кого-то убило, ударило молнией в косу, в зеркало, в трубу. Перед грозой закрывались все форточки, трубы, двери, окна. Все блестящие предметы: зеркала, самовары урывались. И все равно это не помогало.

Моя мама приехала навестить меня в деревню. Сидели за столом, отмечали мой день рождения. Тут стала приближаться черная туча. Флегонтовы принялись за привычное для них соблюдение техники безопасности. Мама еще посмеялась над их предрассудками. Закончив укрывательство и закрывательство всего блестящего, все уселись за стол. Маменька – у окна. Налетел вихрь, ливень, сильные раскаты. Потом раздался сухой треск. В комнату через стекло (!) влетел блестящий шарик, буквально с голубиное яйцо. Маменька рухнула головой в тарелку, у остальных – волосы встали дыбом. Шарик плавно покружил над столом, медленно поднялся и отправился на кухню. Все с ужасом, а я, не понимая, с интересом, проследили весь этот путь до печи. Там молния обнаружила какую-то брешь в защите, для всеобщего облегчения, выскользнула через топку в трубу, не причинив ни малейшего вреда. Не считая лежащей головой в тарелке моей мамы. Тут-то и началась всеобщая паника! Кто-то из гостей предложил закопать по шею в землю, якобы так надо отводить токи! Но советские учителя, трезво, по мере выпитого, оценили обстановку, побрызгали на нее водой (естественно – святой) и стали делать искусственное дыхание. Лопаты не пригодились, копать землю для отвода тока, а, тем более - для могилы, не пришлось. Маменька очнулась, не понимая склонившихся над ней скорбных лиц и последующей радостной суеты. Позднее, обследовав стекло, обнаружили дырочку, в которую проходил только острый кончик швейной иголки.

В доме у бабы Нади была швейная машинка. А еще и пишущая, разбитый Ундервуд, с кривыми клавишами и с протертой до основания лентой. С этими механизмами я был знаком. Зингер был у нас дома, А пишущие машинки у мамы на работе. У бабы Нади я не был знаком с устройствами, стоявшим в маленькой комнате. Это сепаратор, для разделения молока и маслобойка. Но больше всего привлекала меня странная бочка, с шестернями и ручкой сбоку. Если крутит ручку, то шестерни рычали, как мотор автомашины, внутри бешено вращалась какая-то рамка. А если туда случайно сунешь руку, то мало не покажется! Впрочем, этот простой механизм позволил познать принцип конической передачи. Назначение этой машины вскоре узнал, когда на пасеке пришло время "доить пчел".

Ульев было, наверное, не меньше четырех. И не только у нас. Если пчелы начинали роиться, то вся деревня бегала с сачками на длинных ручках, отлавливать вылетевший рой. Представьте себе летящий клубок, словно живой мяч, составленный из тысяч пчел. В деревне суматоха. Все орут, несутся, спотыкаясь и падая, задрав головы, пытаясь отследить, куда рой полетел, А не дай Бог, в лес! Наконец рой садится на ветку высоченного тополя. Тут его и накрывают огромным сачком. В намордниках и перчатках осторожно внедряют пчелок в новый, подготовленный заранее, улей. В нем – ряды рамок с выштампованными в янтарном воске шестигранными сотами. А сколь покусанных! Но все рады – образовалась новая ячейка пчелиного общества, - семья! Не упустили, значит - будет больше меду!

Баба Надя надевает на меня накомарник, дает в руки дымарь. Это такая железная штука, похожая на вытянутый чайничек с длинным хоботом. Нажимаешь на "курок" в рукоятке, из него выдувается струя дыма. Так окуривают пчел, или отпугивают их, чтобы не мешали работать. Я дымлю, а баба Надя открывает улей, вытаскивает соты. Я окуриваю их, что б пчелы слетели. Соты относятся домой. Там срезают специальным ножом слой восковых пробок и вставляют в тот самый странный аппарат. Тут я начинаю усердно крутить ручку, доводя его до громогласного рычания. Из сот струйками хлещет его величество мед. Потом соты переворачивают, и начинается выгонка остатков. Пустые соты снова возвращаются в улей. На прокорм пчелкам часть меда в сотах оставляется. Не смотря на то, что двери и окна в каморке закрыты, пчелы каким-то способом находят наше местоположение. Бывало, что одна какая-нибудь разъяренная экспроприацией пчелка-террористка нападет на меня. Баба Надя, не обращая внимания на мои вопли, вытаскивала жало обычной иголкой.

Сказочный продукт! И с черным хлебом, и с молоком, и в сотах, и просто так!