Мемуар 16

16. Друг мой закадычный лерка.

Валерий Александрович Дука, а попросту, - Лерка, в моей жизни обозначился после перевода из школы №13 в первую, во втором классе. Надо сказать, что перешел я во второй «в» класс почти круглым отличником. Почти, потому что за рисование, нонсенс, в табеле стояла единица, забыл сдать альбом!

Посадили меня рядом с ним. Классная представила его, как Валерий Дука. Вот, думаю, партизанский потомок! Смотрю, - шустрый, озорной паренек, глаза с хитрым прищуром. Улыбка с ямочками на щеках. И ни какой агрессии, как у большинства в классе, - «Все на новенького!». В общем, эмоции у меня вызывал самые положительные.

А после драки с Якубовичем именно он проникся сочувствием, подозреваю, не из-за того что мне расквасили нос, а что перед Лонькой не струсил.

В общем, мы более или менее подружились. А у него уже был друг — Колька Соколов, и иногда они дружили «против меня». В таких случаях я его звал Лерка-Холерка. А он меня известной дразнилкой: «Рыжий, Рыжий, конопатый». Но дедушку я не убивал, - это сделали другие, но мальчишеский ум не воспринимал такое. Много отцов и дедов было истреблено войной и репрессиями. В том числе и Леркин, и мой отец. Моя бабушка почему-то первоначально невзлюбила его: «Не дружи ты с этим хулиганом!». Особенно после одного случая.

На площадь между сквером и школой, напротив типографии «Красный Север» привезли кучи шлака для ремонта дороги. В то время, как видите, тоже практиковался ямочный ремонт. Мы с Леркой вышли после занятий из школы, увидели эти свеженькие кучи и стали кидать легкие камушки. Оказалось, что это не столь интересно, и придумали, что спрячемся каждый за отдельной кучей, выставим на них портфели и кто больше раз попадет в портфель противника, тот и герой. Мне повезло. Я аж вспотел, пот по лицу рекой, но на пару тройку попаданий опередил Лерку и с радостными воплями победителя выскочил из-за кучи. Лерка подозрительно не производил огорченного впечатления. Наоборот, в лице - испуг, сострадание, удивление. Он подскочил ко мне: «У тебя из башки кровь!» Проведя по лицу рукой, только тут я заметил, что пот у меня алого цвета. Ходили мы по тогдашней моде в тюбетейках, называемых, почему-то камилавка. Вероятно легкий но острый кусочек шлака просек мне и камилавку и черепушку под ней. Лерка быстро схватил мой портфель и потащил меня к ближайшей колонке. Там, под струей воды он ловко промыл мне ранку, прополоскал тюбетейку. Направились домой. Лерка постоянно допытывался: «Голова не кружится? Черепок не болит?». Кровь все еще сочилась, водные процедуры повторялись у каждой встреченной колонки. Последняя — на углу перед домом. Лерка довел меня до крыльца. Решили дождаться сумерек, что бы бабушка ничего не заметила.

Пришел домой, бросил портфель и на кухню под умывальник. Бабушка сразу же заподозрила не ладное, - с чего это я, да еще и по собственной инициативе, да холодной водой решил умыться? Увидела следы крови и сразу же смекнула. Валерка перед моим приходом кружился под окнами, он и виновник. И в который раз: «Не дружи ты с этим хулиганом!». . Лерка тут же придумал прибаутку: «Рыжая башка не боится камешка!».

В последствии бабушка в нем души не чаяла

Жил Валерка в бывшей синагоге, теперь - ресторан «Мишкольц». (Валерий был очень обижен на директора этого ресторана. Он показал в синагоге и на территории скрытые возможности, позволившие сэкономить немалые средства, а взамен не получил даже обычного «Спасибо»). Мать его, Маргарита Симоновна Копасова, ( д.р. 07.11.1917) работала секретаршей в Вологодском ветеринарном техникуме (Позднее - в редакции газеты «Вологодский комсомолец»). А в синагоге размещалось женское общежитие, где ей и выделили комнату. Жили они втроем. Сестра Алина на два года старше ( д.р. 01.01.1939г. Певица Вологодской Филармонии). Сам Валерка родился 01.03.1941 г..

Жили они бледновато, но не унывали.

В синагоге Леркина семья жила на первом этаже. Вход в общежитие был со стороны двора,- с заднего входа. В Вологде большинство домов имели парадный (или попросту - парадная) и задний вход. Синагога не составляла исключения. От входа справ располагалась комната комендантши. Не то Зоя, не то Роза. Следом за ней – Леркина. Напротив – просторная кухня с огромной дровяной плитой и с раковинами. По вечерам там стоял картофельно – капустный аромат. Девчонки готовили свой незамысловатый ужин. У Лерки в углу комнаты тоже была печка, отгороженная тряпичной занавеской, за которой с постоянной Беломориной в зубах колдовала Маргарита Симоновна, творя из негустых и скромных запасов свои маленькие кулинарные шедевры. При первом моем посещении этой обители Маргарита Симоновна позвала нас к столу: «Бронька, Лерка, Алинка! Картошка готова. Марш ужинать!». (Вкуснее картошки и оладий, чем ее приготовления, я не ел). Я еще удивился, - почему Лерка, но принял как должное, и почти до старости так его и называл. Он всегда останется в моей памяти Леркой.

Синагога была перестроена под два этажа. Основная масса девчат жила на втором этаже. Подняться к ним можно было по лестнице, выстроенной в парадном вестибюле. Длинный коридор с двумя рядами выщербленных и полупрозрачных от щелей дверей. Мы туда ходили приобщаться к женскому обществу. Играли в карты, шашки, стрекачи, в домино. Поили нас чаем с подушечками «дунькиной радости» или лузгали семечки. Девушки всего-то на два-четыре года старше нас, а нам эти вполне самостоятельные особы из разных близь лежащих областей казались такими взрослыми тётями. К нам они относились доброжелательно, несмотря на наши каверзы: то подбросим что-то мохнатое, но очень похожее на мышь, то устроим дымовуху… Или вдруг обнаруживали у собеседницы в волосах незваную гостью, изображая щелком ногтей ее уничтожение, чем приводили девчонку в полный ужас и смятение, - вшивость к тому времени стало уже редким и позорным явлением.

Из вестибюля на втором этаже можно было попасть на башню. Старая трухлявая дверь запертая на замок для Лерки никогда не была преградой. Он её рационализировал так, что даже заходя вовнутрь дверь своим замком демонстрировала свою целомудренность и недоступность, как большинство девчонок в общаге.

Наверх вела хлипкая до безобразия, с прогнившими и даже отсутствующими ступеньками загаженная голубями лестница. Лерка по ней пулей взлетал на верхнюю площадку. Я же, преодолевая страх и боязнь высоты, еле-еле вскарабкивался по ней. Лерка на этом не успокаивался и лез по каким-то ведомым ему уступам и карнизам по наружной стене на самую верхотуру. Или начинал с грохотом носиться по крыше, на что соответственно реагировала комендантша.

На самой верхотуре башни ютились дикие голуби. Там же из дощечек от ящиков Лерка соорудил голубятню для своих голубей. Это было одно из сильных его увлечений. С кем он на этой почве сошелся, не помню, не то с Соколовым, не то с Климовым. Я к его увлечению относился скептически. Мне было непонятно его восхищение этой глупой птицей. Его восторженные рассуждения и вопли я выслушивал с явно выраженной скукой на морде. Да и сколько денег он бесполезно промотал на покупку новых пар. Понятно, что продавец не оказывался в прогаре. Голуби почти всегда улетали от обескураженного покупателя. А моё безразличие к голубям приводило к частым размолвкам, и мы надолго раздруживались. Соколов и Дука в таких случаях дружили против меня.

Под влиянием Кольки Соколова Лерка рос довольно хулиганистым парнишкой. Не то что бы уж совсем, но на грани, из озорства. Ну если считать хулиганством подбрасывание перед пьяным мужиком кошелька с дерьмом, и в нужный момент дернуть за ниточку, а потом удирать от него через потайные ходы. Или натянуть поперек тротуара бечевку... В этих гадостях и я принимал участие. На стройке дома для обкомовских работников (Советский проспект, д.26) по вечерам воровали карбид и потом использовали его в «минно-подрывном» деле, начитавшись подробных инструкций в детской литературе. (На сколько помню - Панов. «Старая крепость»). Но вот в чем я категорически не принимал участие, так в битье стекол в этом доме. Не из-за трусости, как они предполагали, а из-за полного неприятия подобных мероприятий. Причем, странное совпадение,- страдали чаще всего окна в квартире, в которой, в последствие проживал сам Лерка.

Объединяло нас любовь к технике, ко всему новому, к постоянным экспериментам. Я чаще всего выступал генератором идей, а Лерка — прекрасный их реализатор. Я загорался очередной идеей, кое-как стряпал модельку, которая, естественно, оказывалась полностью неработоспособной, остывал, а Лерка чуть ли не на следующий день приносил идеально изготовленную и работающую конструкцию.

По весне кюветы около дома разливались, образуя огромные лужи и потоки. Я кое-как заострил не обструганную дощечку, в середину ткнул палочку и нацепил бумажный парус. Лерка с издевкой наблюдал за моими попытками привести в чувство постоянно опрокидывающийся вверх пузом кораблик, комментируя: «Опять оверкиль!», - и откуда он таких слов нахватался! А на следующий день приносит прекрасно выполненный, выдолбленный кораблик с полной оснасткой - грот, бизань и тряпичные паруса. А мне уже с парусами возиться надоело. Придумал и сделал резиновый моторчик, который если не рвал резину, выдернутую из трусов, то крутился пару секунд. У меня уже трусы стали сваливаться, а лодка не плывет! Лерка тут же из консервной банки аккуратно все сделал и лодочка стремительно понеслась по луже, даже места не хватило. Пришлось переместиться для испытаний в «море-окиян» напротив в детский парк.

Моя мама, поощряя мои чуть не с пеленочного возраста технические устремления, купила мне механический конструктор, а чуть позднее, где-то в четвертом классе, электрический. А Батя и Эдик приносили с работы кое какие детали, типа магнето, батареек и лампочек.Мы часами собирали самые разные конструкции, не заглядывая в прилагаемые инструкции. Меня осенила идея: если перед тележкой на дышле поставить магнит, то тележка сама по себе, как осел за морковкой, поедет за магнитом. Лерка тут же ухватился за нее. Каково было наше удивление! Тележка ни как не хотела двигаться.

Немногим позднее идею вечного двигателя мы пытались осуществить с помощью электроконструктора. Если соединить общим валом генератор и двигатель, раскрутить их, то система, по идее, должна бы крутиться вечно. Но, увы! Хотя факир не был пьян, но фокус не удался.

Батин «Учебник линейнаго надсмотрщика связи» мы изучили от корки до корки. Он нам служил главным источником знаний. Да и в библиотеках мы постоянно ошивались в поисках технической литературы. Порой, такой старой, что мы попадали впросак. Мы наивно предполагали, что радиосвязь не изменилась со времен Попова, что передатчики искровые, а для радиоуправления нужна была катушка зажигания от авто. С этой целью мы старались отслеживать автокатастрофы. Но сами понимаете, какие катастрофы могли быть в те годы в Вологде, где расстояния между идущими авто на дороге исчислялось километрами. Но один раз почти повезло, пьяный водитель ассенизационной машины съехал с моста прямо в Золотуху. (Сразу же вспоминается: «Город Вологда — не город, Золотуха - не река!»). Водитель цель и не вредим, с ним все в полном порядке, не считая пробудившегося в нем особо русского дара речи. Машина вдребезги, но содержимое доставлено по назначению, - в Золотуху. Достать вожделенную деталь нам предоставлялась возможность не тернистым, но вонючим путем. Конечно, мы не рискнули. А машину почти сразу же подняли, появившимся откуда не возьмись, могучим краном, о существовании какого в Вологде мы и не подозревали. И наше внимание было переключено на его изучение.

У Лерки был редкий талант. У него, как и у сестры Алины, впоследствии — певица Вологодской филармонии, был прекрасный голос и слух, переданные по наследству от предков. Робертино Лоретти против него, как сейчас выражаются, отпад! Утренние передачи Вологодского радио начинались песней «Соловушка» в его исполнении. Эта песня служила своеобразным позывным областного вещания. Так и прослыл Лерка Соловушкой. На всю область.

Записывали Лерку на магнитофонную ленту. И, во многом, благодаря матери Зорьки Лядова, диктора радио. Магнитофоны были в то время большая редкость. А лента – сумасшедший дефицит. Дядя Эдик как-то водил на радиоузел, показать, какое там оборудование. Усилители на огромных лампах, огромные приборы, рубильники, переключатели, а этот магнитофон помнится «МАГ-1» , стоял в студии и напоминал своим видом сейф, весь стальной, выкрашенный в серую краску, с могучей верхней крышкой. Под ней вертелись два больших барабана с пленкой и торчали массивные рычаги переключателей.

С годами Леркин голос изменился, и после последней мутации у него образовался лирический тенор с широким диапазоном, охватывающим баритональные тона, что подвело его впоследствии.

Валерий очень любил петь. Всегда пел эмоционально, вкладывая всю душу. Пел, особенно если дуэтом с сестрой, обладательницей колоратурного сопрано - заслушаешься. «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая. Что нежной страстью я цепью к ней прикован...». Частенько пел просто так, в компании, на улице, прогуливаясь по Советскому проспекту и площади Революции. Соколов и Труничев шли молча. Николай внимал, а Володя - со скептически скучающем выражением на лице. Я подвывал, как мог. По уверениям моей мамы мне медведь на ухо наступил. Однако мне это не мешало своим, по Леркиному заключению, «лирическим козлетоном» довольно успешно подвывать: « Вернись в Соренто, любовь моя!». В конце - концов Труничев не выдерживал: «Давай лучше —

Гоп со смыком буду это я!

Воровать профессия моя....».

Вот уж кому точно не один медведь на ухо наступил.

Не найдя нашей поддержки, Трун потихоньку затыкался:

Наступил решительный момент.

Подскочил ко мне лягавый мент...

и вяло заканчивал:

Мы, конечно, штрафик заплатили,

А потом лягового убили.

Нельзя сказать, что бы Трун был отпетым хулиганом с уголовными наклонностями. Но был в юности у Володи такой пунктик, как любовь к такого вида фольклору и к похабным анекдотам. Сам из интеллигентной семьи. Отец был крупным областным руководителем. Погиб от несчастного случая. А кто его знает в те годы, был ли случай несчастным? Сам он был круглым отличником. С твердым и самоуверенным характером Дослужился до генерала. (Всвязи с этим небольшое отступление. Три будущих генерала, Вовремя Карабахского кризиса Труничев воевал за армян, институтский друг - за Баку, а армейский — наблюдал за ними сверху).

А мы уже затягивали новую:

«Ах эта девушка, меня свела с ума. Разбила сердце мне, любовь взяла...а..а!»

Или «Чаттанугу-Чучу», конечно, со своими словами, мы же учили Deutsch:

Спешу домой!

И путь мне кажется не длинным,

…............................................................

….........................................................

Наша Кэтти стала нехорошей

Перестала папу уважать.

По ночам гуляет с дядей Лешей.

Рано нас укладывает спать.

Красавчик Джон

В неё влюблен.

На саксе ей

Ломает он:

Рыжая Кэтти

Вы мне поверьте,

Что никто в округе

Не ломает буги-вуи

Лучше чем он!

Все зарубежные песни из-за незнания английского оснащались доморощенными текстами, порой — не приличными.

Сент-Луи блюз:

Москва, Калуга, Лос-АнжелОс

Объединились в один колхоз.

Доярка Дуня, бьёт фокс ногой,

А две коровы дают удой.

Колхоз богатый, миллионер.

Другим хозяйствам

Даёт пример.

Со словами моего собственного сочинения:

Город спит, погасли все огни.

В целом мире мы с тобой одни.

Но не ищем мы покоя,-

Пусть город спит и всё молчит

и ищет сна.

Пусть город спит,

Закрыты окна двери.

Пусть город спит,

Бульвары опустели.

Но все-равно бродить мы будем до утра

И будем ждать рожденья завтрашнего дня.

Пусть город спит.

И все молчит.

Вот сейчас пишу и смотрю одним глазом шоу «Голос». (Бывают же такие совпадения, только вспомнил, что пели еще и «Шестнадцать тонн», и надо же, услышал в «Голосе»). Будь в те годы такой конкурс, то Лерка точно бы был минимум в полуфинале.

В Вологде Лерка занимался в хоре под руководством Масленикова. После переезда в Череповец он влился в аналогичный коллектив. Кто из наставников, не знаю, предупредил Валерия, что бы он берег свой голос и ни в коем случае не пел партии баритоном. Это мне уже сам Лерка рассказывал. Не послушал он своих гуру. Призвали в армию, служить в Североморске. Там, понятно, такой талантище отправили в агитбригаду, или в ансамбль песни и тряски Северного флота. Выступал на палубах кораблей в любую погоду, - и в мороз и в жару. Да еще и замальчишествовал, - решил показать какой у него шикарный диапазон, - запел еще и баритоном. Результат — прощай консерватория. Его сестра тоже свалилась с какого-то тура по запрету врачей. Из-за постоянных ангин и простуд она рисковала остаться вообще без голоса. Так и стала впоследствии ведущей певицей Вологодской филармонии.

Вот так вот постоянно подвывая Лерке, на подпевках, я кое-как научился петь. Голосок у меня был не слабенький и диапазон достаточный, но извечно подводила и подводит меня одна черта характера, - я не в силах повторяться, точнее, я начисто забываю первоисточник, и мне стоит неимоверных усилий что-то в точности повторить, скопировать. Другими словами, мне стоит больших трудов заучить текст или запомнить мелодию. Всегда всё перевру и привнесу своё. И вполне понятно, что если я что-то запел, то автор выпал бы в осадок от подобных интерпретаций. Пел я в разных агитбригадах. Сохранилась армейская фотография, где мы поем трио с Геннадием Власовым и Виктором Савиных. Пел и в институте в филиале ЛИИЖТ-а в Великих Луках. Занимался в Тихвине в академическом хоре под управлением Элеоноры Батовской. Она пыталась хоть как-то поставить голос, дыхание и прочее, но это оказалось такой большой нагрузкой, что я напрочь отказался от занятий и практически потерял голос. А тут в ветеранской организации кто-то вспомнил, что я пел, и выставили меня (на посмешище, как я думал) в составе команды на конкурс среди микрорайонов, который мы с треском провалили.

Но у меня то же был небольшой талантик,- я все-таки хоть что-то унаследовал от своих родственников, я с детства неплохо рисовал. Особенно всякие шаржи и карикатуры. Валерий рисовал откровенно хуже. Но многолетние общение чуть-чуть подравняло наши способности. Показателен один момент из нашей жизни.

Будучи уже взрослым, я приехал в Вологду навестить родительский дом. Лерка тоже оказался в городе. Приехал из Череповца. Узнав об этом я кинулся к нему домой. Супруга его, подруга со школьных лет, Инна, в девичестве — Морозова, доложила: «Он на пленэре, на Соборной горке. Лечу. На горке его нет, Заглянул вниз. Сидит на середине склона склонившись над мольбертиком. Рожа сосредоточенно злая и что-то там возит карандашом. Зарисовывает церквушку на противоположном берегу. Спускаюсь, сажусь рядом. Глянул на меня. Ни каких эмоций, как будто только что виделись, а не лет шесть прошло с последней встречи. «Привет! На, порисуй! Только не мешай», и протягивает мне альбом с карандашом. Делать нечего. Сижу, наблюдаю, как он профессионально держит карандаш. Я так не умею. От нечего делать пробую также. Аж судорога сводит. Решил по старинке, по своему. Минут пять порисовал, сделал набросок, альбом на коленке ёрзает, получилось что-то вкривь и вкось, но суть ясна. Надоело, заскучал. Лерка понял, что пора с художеством завязывать, сунул мене для рецензии свой рисунок. Я сделал на нем пару штришков и вернул ему все его имущество, включая и свой набросок. Лет через надцать при встрече Лерка признался, что до сих пор хранит этот эскиз. «Ведь надо же! Я, с ранья! Сижу, рисую. Ничего не получается! А Бронька за каких-то три-четыре минуты... Всю суть точно схватил. Даже орнамент прорисовал!»

В тот же день после Соборной горки у Валерия на квартире собралась обычная для них богемная компания. Ба! Знакомые все лица, только изрядно повзрослевшие, а иные — потолстевшие. Певцы и музыканты филармонии и музыкального училища, артисты театра, художники, поэты. Не во множественном числе, примерно по представителю от каждого интеллектуального цеха Вологды. Так, человек восемь- десять. Музицировали, пели, читали стихи собственного производства. Конечно выпили. Я осмелел, взял гитару и запел что-то из Окуджавы. Меня еще многие помнили и замерли с открытыми ртами: - Бронька и поёт?!

По окончании мертвая тишина, и вдруг чьё-то тихое, но веско ехидное резюме: «Из хорошего певца получился хреновый художник, а из художника — плохой певец».

Что касается «хренового художника», то это не совсем так. Лерка превзошел меня. Он бросил рисование, ну если только для эскизов. Он освоил искусство резьбы по дереву, да так здорово! Я умирал от белой зависти! Как-то он привез в Тихвин свою коллекцию резьбы. Выставились и местные резбачи. А в Тихвине гостила делегация из французского города побратима Сент-Рувиля. Надо было видеть реакцию этих людей. Они только вошли и тут же ринулись мимо столов с местными поделками к Валеркиному. Что творилось! Ну, прямо, как дети! И визг, и сюсюканье, и к щекам прижимают, и целуют, и нюхают! И тут же раскупили, не спрашивая цен. А потом обмывали, как и положено у нас, (не первый раз в гостях) в ближайшем ресторане вместе с нами и за их счет. Вернулись домой уже не помню как, но с кучей франков.

В Вологде Валерий Александрович на паях с зятьями организовал фирму занимающуюся реставрационными работами. Я его застал в период сдачи работ по переоборудованию здания бывшей областной библиотеки (Дворянского собрания), которая была для нас третьим домом, под филармонию. Под это дело он освоил искусство литья из гипса. Резал из дерева, снимал форму и делал отливки. Как раз он при мне снимал форму с какой-то великолепно выполненной греческой скульптуры высотой больше одного метра. Мне такое и не снилось!

Очень жалею, что сразу же после школы наши пути разошлись. Работай мы на пару, мы бы с ним достигли бы ух... Но он выбрал свой путь и достиг совершенства, а я...

После окончания школы мне предстоял выбор. Мои желания раздвоились: толи поступать в архитектурный, то ли пойти по батиным стопам в связь.

Я надеялся, что Лерка продолжит наше совместное обучение, но вмешались силы не подвластные мне. На экраны вышел фильм «Высота». Лерка был буквально очарован им. Кроме слов из песни «А мы монтажники — высотники», он и слышать не хотел и поехал поступать в Череповец в училище на монтажника-высотника. Я же собирался подавать документы в институт связи. Документы были почти готовы, не хватало одной справки от домоуправления. Мама обещала эту справку оформить и отправить пакет в институт. Я с легким сердцем покатил с Леркой в Череповец. Там нас приютил дядя Сева.

У дяди Севы, заядлого рыбака и охотника, была пара чудесных щенков спаниелей. Кроме того он владел самым быстроходным катером на Рыбинском водохранилище. Дядя был мастером в судоремонтном техникуме и катер этот сварганил сам, своими руками. На красавце катере стоял движок от трофейного опеля и развивал приличную для того времени скорость. Но не в этом было его преимущество. Из Москвы приезжал дядя Толя. Тетя Зина, Севина жена, прокуренная женщина, тоже стреляла без промаха. В общем, компашка была у них еще та! Дядя Сева цеплял к катеру целый караван лодок. Он их преспокойно буксировал на острова, а оттуда, без натуги, возвращался с лодками, набитыми грибами, ягодами, дичью и рыбой.

Так вот эти два злодея спаниеля сжевали по одному нашему новому ботинку. Хорошо, что у одного - левый, а другому достался правый. Так и выходили мы «в свет» по очереди.

Целыми днями мы катались с Леркой по Ягорбе, а дом дяди был на самом берегу, где теперь построили огромный мост, пытаясь хоть как-то подготовиться к экзаменам. Валерия уже приняли без экзаменов, там только нужно было проскочить местную медкомиссию и пройти собеседование. А я отправился домой. По пути в Вологду мы с Леркой все время торчали на открытой площадке вагона, залезали на крышу. Безобразничали. И тут мне в глаз залетел подарок судьбы, раскаленный уголек от паровоза.

Дома ждал еще один подарок судьбы. Вся жизнь, оказывается, складывается из таких подарков. Планируешь одно, мечтаешь об одном, а тут раз! Нелепая случайность или чья-то прихоть, и все кувырком.

Дома на столе лежали мои не отправленные документы с приложенной той самой справки от домоуправа. А на календаре — 28 июля. Документы отправлять куда-либо опоздал. Я к маме за разъяснениями. Она: «Да, что ты сынок, Я подумала, куда ты поедешь. Там хулиганье!». Вот это аргумент! «Шел бы к отцу работать! И так денег не хватает, а еще и на учебу!». Этот аргумент уже ближе к истине. «И потом, как посмотрят в институте на то, что ты внук репрессированного?».

Но работать меня не прельщало, я хотел учиться. Мне не хватало знаний в электротехнике. «Так ты иди поступи в техникум, Володька Труничев вот подал заявление на электровозный. Там тоже электротехнику изучают». Что делать, пошел, подал документы на энергоснабжение. Сдал экзамены. Прошел комиссию. У глазного вытащили уголек из глаза. И тут мне объявляют, что я не прошел комиссию по зрению из-за правого глаза. А так как у них недобор на путейское отделение, то меня переводят в группу П53. Так я стал путейцем по специальности «Изыскание, проектирование, строительство и эксплуатация путевого хозяйства и гражданских сооружений», короче — спец широчайшего профиля.

Так наши пути разошлись. Валерка строил по всему Союзы домны и мартены, а я в Западной Сибири попал на строительство дороги Ивдель - Обь. А проще, - Нары-Кары. Интересно, помнит ли кто это название. Один друг это точно помнит, - Виктор Петрович Савиных. Знакомо вам это известное имя?

Я пережил почти всех своих друзей. Николай Соколов умер еще сравнительно молодым. Валерий Дука не так давно. Накануне я был в Вологде. Вел себя очень странно. Что-то у него случилось с головой после раздора со своими зятьями — компаньонами. Он только что приобрел Жигули универсал. Водило новичок, чувствовалось по нервной манере управления авто. Я дома его не застал, увез внука в детский сад. Жена Инна сообщила ему о моем приезде. Сказал, что будет через 15 минут. Жду час, полтора. Нет его и нет! Наконец машина появилась во дворе. Выхожу, и уже привычное, но почему-то безрадостное: «А. Это ты» и опять уткнулся под капот. О моем существовании он явно забыл. Забыл до тех пор, пока не собрался домой. На выговор Инны, почему так долго пришлось ждать: «Забыл».

А на следующий год я заехал по пути из Украины в Москву повидаться со своим однополчанином Виктором Савиных. Там, между прочим, я рассказывал ему о Валерии. И странное совпадение, - именно в этот момент он умер от кровоизлияния в желудок.. А недавно умер Труничев. У меня в Моем Мире в друзьях его полный тезка. В тот день я наткнулся на него в списке друзей. А в это время Володя умирал. Сообщил об этом Володя Климов. Тьфу-тьфу-тьфу!