Мемуар 4

4. Мой дядя мой безусый нянь.

Мой дядя, - не "самых честных правил", родился в 27 году в день Парижской коммуны, так именовалось это число календаря. На момент моего появления на свет ему едва исполнилось 14 лет. Так что на его мальчишеские плечи легла большая часть груза моего воспитания. Эдуард Тадулевич Шауч, - это его полный титул. Маленький ростком, цыганистого вида шустрый пацан был для меня и нянькой, и воспитателем, и первым учителем, и примером для подражания.

А учиться у него было чему! Удивительно, в его-то возрасте, но мне казалось, что он умеет делать всё. Рисовал он на много лучше своей сестры, моей мамы, кончившей, в свое время, Муху. Играл на семиструнке, мог и на гармошке, на баяне и аккордеоне. Да и вообще на любых инструментах! Пел залихватские частушки и блатные песенки. Но, к тому же у него были золотые руки. Топором, рубанком и перочинным ножом владел виртуозно. Подшивал валенки, ремонтировал обувь, прибивая к ним новые подошвы и каблуки. Я любил смотреть, как он брал деревянную плашку, делал поперечные срезы, а потом раскалывал на крохотные деревянные гвоздики, которые Эдик забивал рядами в подошву сапога, надев его предварительно на лапу.

Или еще интересное занятие, - смолить дратвы для подшивки валенок. "Эй, Бронька, помоги! Подержи!", и протягивал мне конец суровой нитки. Дратву надо было сперва "засучить", то есть сплести несколько нитей в одну. Делалось это так. Сперва две нитки сучились, то есть сплетались по часовой стрелке. Эту сплетенную нить я был обязан держать натянутой и не отпускать. Иначе она покрывалась узелками барашками. А в втихаря попускать барашки мне сам бог велел. Интересно было наблюдать, пока дядька не приготовит вторую пару, то же скрученную по часовой стрелке, как появляются барашки, если чуть ослабить натяжение, и как они исчезают, когда нить снова натягиваешь. Естественно, увлекшись этим занятием я или отпускал ее, или приводил в негодное состояние, за что получал не очень увесистый подзатыльник с крепким словцом, естественно, на русском, в придачу. Надо заметить, что матерщиной он не увлекался. Применение им мата за все время последующих контактов можно пересчитать по пальцам.

Порядок нитеобразования восстанавливался. Мне вручалась очередная скрутка. Потом она соединялась со второй и обе, спокойненько так, без барашков, соединялись в одну, прокручиванием уже против часовой стрелки. (Кстати, такому же приему прибегал батя, скручивая провода в многожильный шнур).

Следующий этап,- смоление дратвы. Дратва туго натягивалась и по ней надо было водить куском вара (битумной смолы) до полного почернения, чего я, в первую очередь, достигал, вымазав себя и все на метр вокруг. Натянутая дратва скрипит – звенит. "Прижимай сильнее"- кричит дядька. Я нажимаю, смола срывается, пальцы по инерции едут по дратве, обжигают и режут кожицу на моей руке. Я, конечно, взвываю: "Эдька - Бедька…!". Но уже с десяток угольно черных моточков лежат на полке в ожидании иглы и валенка. Игла какая-то особенная, похожа больше на крючок. Втыкается плоскогубцами в подошву, что-то там внутри валенка колдуется, и игла вытаскивается назад. И так стежок за стежком.

У Эдика было три постоянных друга-соседа. Юрка Светлов, Юрка Соловьев и Патралов. Юрки были сыновьями начальников местного мясокомбината. Через них нам перепадали крохотные кусочки сала, иногда мяса. Какая ни есть, но добавка к пайке хлеба. Интересная была компания. Те, что побогаче, были одеты в куртки, "с кокеткой". (Такую же курточку можно наблюдать в фильме "Место встречи изменить нельзя" у фотографа-криминалиста). Эдику и мне мама перешила из старья, в соответствии с модой того времени такие же. На головах – или камилавки, или "лондонки". Камилавка, если кто помнит,- это тоже, что и тюбетейка. А лондонка – это предмет мальчишеских мечтаний и гордости. Это обычная кепка в бело коричневую вязаную клеточку с уменьшенным до безобразия козырьком. Это ж целая эпопея! Надо распороть «грузинских» размеров козырек, вытащить из него картонный вкладыш, вставить новый, уменьшенный, вырезанный из плотной резины, очень аккуратно зашить и тщательно прогладить жаровым или угольным утюгом. В комнате тишина, слышно только усердное сопение сопливых носов. Даже самокрутки забыты! Кепки готовы. Теперь можно и прошвырнуться. Да нет, мода не позволяет - не полная экипировка. Как же без финки?! " Я мать свою зарезал, отца я погубил, сестренку – гимназистку в уборной утопил!", "Достал я финский нож…!".

Где ж её достать, эту финягу? А! сделаем сами! Берем ромбический напильник, предварительно опущенный в огне, что бы металл был не таким хрупким и приступаем к длительной работе – стачиваем вручную наждачным бруском насечку, потом шлифуем шкуркой, и, наконец, полируем до зеркального блеска. Осталось сделать только наборную рукоятку из подогнанных и обточенных кусочков цветного оргстекла и целлулоида. После многодневной изнурительной и тайной работы финка готова. Теперь можно похвастаться друг перед другом и ножом и рукояткой. Обязательно надо пройти тестирование на остроту, проведя ногтем по лезвию,при этом восхищенно цокая или презрительно циркая через зуб слюной. И, конечно: "А до сердца достанет?". Для этого не надо втыкать финку в чью-нибудь грудь. Достаточно приложить нож поперек ладони.

Амуниция готова. В «лондонках», с финками в сапогах садятся на кухоньке, что б не наследить дымом в комнате, играть в ритуальное "очко", таково приблатненное поветрие. Дым коромыслом от "Ракет для каждого шкета", от "Красных звездочек", от "Спорта", "Бокса" и других дешевых сигарет. Но это уже к концу войны. С обязательным пусканием дымных колец, у кого больше! Под гитару "бацают Мурку", "Гоп со смыком". С гитарой и уходят. Бывало, что Эдик приходил с фингалом, ну как же,- городское развлечение - стенка на стенку. Заречные бьются с заболотными. Все вместе дерутся с центральными. Те отбиваются от вокзальных и завокзальных. А до прилуцских и затонских далековато, - они там как-то внутри себя разбираются. Но попади туда… Впрочем, до поножовщины, как я понимаю, никогда не доходило, хотя у всех были "финки" в сапогах. Второе их назначение - игра в ножички. Это когда нужно было с разных частей тела сбросить нож так, что бы он воткнулся в землю. Еще играли в монетку, бросая их "в стенку" или другая ее разновидность – переворачивание специальной битой. В этих делах Эдик был непревзойденным мастером. Иногда он приходил с полными карманами выигранных медяков.

Родился нянь в 1927 году в отмечавшийся тогда "День Парижской Коммуны".

Меня тогда еще и не проектировалось, так как моей маменьке было еще 10 лет. Всего бабушка родила шестерку, если не девять, детей. Эдик был самый младшенький. Подвижный, шустрый цыганенок. Меня в детстве удивляло, что он днем и ночью, все время, не снимал нижней, "кальсонной", рубашки. До тех пор, пока ему не доверили помыть меня в бане. До того я ходил с мамой и бабушкой в женские дни в баню, которую запечатлели в фильме "Дядюшкин сон". Бывший особнячок, какого-то дворянчика или купчика на берегу Вологды переоборудовали в Советское время под баню. Впоследствии, домик подреставрировали, и как раз в нем и снимали тот фильм. В этом же фильме промелькнула и знаменитая артель "Кружевница" и наш дом на заднем ее плане. (Приятно приобщиться к чему-то значительному..!).

Так вот, мама посчитала, что мне уже пора прекращать любоваться женскими прелестями и снарядила меня в баню с дядькой. И там я впервые увидел, какую трагедию он перенес в раннем детстве. У него вся спина была изуродована рубцами от ожогов! А случилась эта ужасная вещь еще в Ленинграде. Жили тогда практически на Исаакиевской площади. Эдику было где-то лет пять. Он с другими детьми в жаркий летний день играл у собора. В это время мимо проходил мужик, который тащил из аптеки бутыль с эфиром. Толи по пьяни, толи еще от чего, он эту бутыль уронил. Эфир от жары самовоспламенился. Эдик оказался прижат огнем к ограде собора. На солнце пламя бесцветно, - что горит человек, ни кто из прохожих не обращает внимания. А так как Эдик был еще ужасный притворщик и лицедей, то дети решили, что он опять клоуничает, дико хохотали. Хорошо, что проходящий мимо мужчина заметил, что на спине начинает обугливаться рубашка, выхватил пацана из огня и сбил пламя. Только к старости рубцы на спине стали сглаживаться.

В 1941 на него, четырнадцатилетнего, свалилась новая обуза виде свертка, в котором находился я. Пришлось ему с этим свертком таскаться по всем своим "мероприятии", потом водить туда за ручку, спасать от нападения собак, козлов и недружелюбных соседских пацанов; бороться, драться, кататься на лыжах, коньках, велосипеде; прочим мальчишеским премудростям. Впрочем, драться я так за всю свою жизни и не научился. Да я и не видел, чтоб Эдик на практике применял свои навыки. И заниматься воспитательной работой, которая, в основном, сводилась к легким тумакам и к фразе: " Ну ты! Рыжий!".

На фронт он не попал. Миновала его сия беда. Восемнадцать ему исполнилось в апреле 1945, призвали в армию в начале мая и сразу же отпустили домой. И только через 12 лет, будучи уже женатого, призвали в "партизаны" на три месяца в тот самый зенитный полк, что находился под окнами той старой квартиры на Добролюбова.

Мы уже жили в центре города. 1 июля. Очередной маменькин юбилей. "Все смешалось в доме Облонских", то бишь, Цветковых-Ивановых. Батя по такому случаю, купил гуся. Что само по себе, для Вологды в то время, событие из ряда вон. Гуся запекли в русской печи, обложили яблоками, водрузили на стол. Стол полностью сервировали, Ложки, вилки, тарелки, салфетки, вино и водочка, закуски… Сами занялись на кухне печь пироги. Любимые батины пироги-рыбники из палтуса, сига или стерляди, мои- с мясом, яйцом и луком, мамины – с капустой, бабушкины- с яблоками.

И тут!!! Является наш любимый солдатик. В гимнастерке, в пилотке, в сапогах в сопровождении двух детин в такой же форме. Наспех поздравив маменьку с днем рождения, скидывает форму, срочно переодевается в какое-то тряпье и бегом в свою деревню Яминово к своей молодой жене. Солдатики остались чинно восседать за полностью сервированным столом. Я в это время был сослан в магазин и носился по Вологде в поисках масла и сахара, вдруг, в одночасье исчезнувших с прилавков магазинов. Нашел только в орсовском магазине "Водников", аж у пристани. (Кстати, масло и сахар в Вологде пропали надолго именно с этого дня; нам родственники присылали вологодское масло и сахар посылками из Москвы и из Латвии).

По дороге к пристани я заскочил домой. Жара, в горле пересохло. Солдатики чинно восседают за столом. На буфете на подносе запотевший графин с водой, рядом – стакан. Наливаю, с пылу с жару жадно пью и понимаю, что что-то не то. Поставил недопитый стакан - и на улицу, на дальнейшие поиски. Бегу, что-то жара так сильно разморила… Так я первый раз узнал, что такое водка.

Но этим дело не кончилось. У бати пересохло в горле, и следом за мной – к графину. Видит недопитый стакан, доливает, залпом выпивает и обнаруживает, что это не вода, а водка. К моему приходу он уже оказался в хорошем поддатии. Ходит и "матерится" по- своему: " Монаху в штаны!!! Какой дьявол подлил водку в стакан! Кто притащил сюда этих кабздохов!". Эти солдатики тихо - мирно, под водочку, оставили от гуся только крылышки, да косточки, и так же тихо - мирно ткнулись мордами в тарелки. Их с великим трудом выставили, запасы водки пополнили. А вот восстановить гуся так и не удалось.

Вечером на торжества является Эдик со своей женой Надеждой и детьми, Сашей и Тамарой. Оказывается, в полку состоялись учебные стрельбы из зениток. Происходило это так,- за кукурузником на веревке тянут конус. В него надо было попасть. Весь полк промазал. Промазал и сам полковник. А Эдик со своим расчетом не промазал! Он попал в… самолет!!!. Хорошо, что болванкой, хорошо, что сделал дырку в крыле и хорошо, что живучий "кукурузник" попался. Но попал!!!

За это ему и его расчету дали увольнительную на трое суток.

Эдик играл практически на всех музыкальных инструментах. Чаще всего на гитаре и балалайке. К тому же, к нему приносили на реставрацию трофейные аккордеоны. Были такие красавцы. Все в перламутре, масса всяких регистров. И как он там разбирался в путанице проволочных тяг, рычажков, клапанов. Были простреленные. Но он все восстанавливал. А один раз принесли аккордеон с развороченной клавишной частью, так он вместо нее вставил клавиатуру от не подлежащего восстановлению баяна.

Музыкальные способности привели его в художественную самодеятельность при артели «Вологодских кружевниц» Там он пел под песни гитару, или частушки, аккомпанируя себе на балалайке или на гармошке. Репертуар у него был обширный. Из любимых какая-то чешская:

Каждой девушке охота

Чтобы муж красивым был.

Чтобы до ночи работал,

Чтобы до смерти любил.

Бабка старая не тужит

И ушла жить во Лузья.

А девчонки ищут мужа

Вот такого бы, как я.

А девчонки из его окружения обожали его, но на вопрос моей мамы, почему ни одна из них не выходит за него замуж, ответ: «Очень уж маленький ростом!». Вероятно и потому он часто пел:

В рабочем посёлке, в Затоне

Двенадцатый дом от угла,

Чудесная девушка Тоня

Согласно прописке жила.

Помнится, была в «Кружевнице» красавица Тоня... Видно, то же отказала.

Жил Эдик у нас, а, женившись, перебрался в деревню Яминово, теперь - в городской черте. Позднее деревню снесли, а на этом месте построили дома, в которые переселились и мои родители и семья Эдика. Там же, около своего дома он и умер при весьма странных обстоятельствах.