2 К. Маркс и ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 141 — 142.

130

вально, в начале новой эры продолжали считать, что основа многогранности предметов внешнего мира — сочетание разных атомов.

в) Третий период

Об объективной реальности атома знали еще древние мыслители. Но ведь объективным органам ощущения доступ­ны тела, а не атомы. Атом — материальный субстрат этих тел. Если атомы реальны, то тела, состоящие из разных сочетаний атомов, нереальными быть не могут. Последователь Эпику­ра Гассенди, возражая Декарту, заметил, что нельзя всерьез сомневаться в существовании земли, по которой мы ходим. Это было не просто остроумием, а доказательством объектив­ной реальности внешнего мира, доказательством того, что не­зависимо от субъекта материя была, есть и будет.

«Моисей современных вольнодумцев и материалистов», Спиноза говорил уже не об атоме, а о субстанции, о материи вообще. Через познание конкретных форм материи человече­ская мысль пришла к познанию материи вообще, к тому, что важна не та или другая форма материи, а ее объективная реальность, ее первичность. Отдельные формы возникают и исчезают, а объективная реальность была, есть и будет. «Во­да как вода, возникает и исчезает, а как субстанция—нет»,— писал Спиноза. Субстанция есть Causa sui, она «существует сама по себе и представляется сама через себя, т. е. то, пред­ставление чего не нуждается в представлении другой вещи, из которой оно должно было бы образоваться»¹. Таким об­разом, познание вступало на более широкий путь отражения мира и с убедительными аргументами в пользу первичности этого мира.

Не вода, огонь, воздух, не частицы Анаксагора или же атом Демокрита есть Causa sui, а материя вообще. Конечно, атом тоже материя. Левкипп и все его последователи подра­зумевали под атомом материю. Но для них атом был едини­цей материи, и его абсолютизирование привело к ограничению

¹ Б. Спиноза, Избранные произведения, т. I, 1957, стр. 361.

131

познания материи, к сведению материи к голому количеству. Спиноза, и особенно французские материалисты, в основном уже отказывались от отождествления материи с какой-либо ее конкретной формой, решительно стараясь развить ее фило­софское понимание.

«Элементов» вообще «мы не знаем», все, что мы знаем — это «их свойства», через которые мы достигаем различия ве­щества, познания материи. «Материя вообще есть все то, что воздействует каким-нибудь образом на наши чувства»¹. Во­да или воздух, земля или огонь отлично действуют на наши органы чувства, стало быть, они — материя. Таким образом, Гольбах нашел то, что обще всем вещам, что непреходяще во всех предметах, а именно — их материальность, т. е. объектив­ную реальность.

Материя, как таковая в отличие от воды или воздуха, не является чем-то чувственно-существующим. В то же время она не пустая абстракция, а обобщение конкретного, абстра­гирование от реально-существующих форм. Материалисты до Маркса, конечно, не дошли до истинно конкретного. Стремле­ние свести все к голому количеству осталось еще господству­ющим стремлением у них. Однако они поняли, что материя, как таковая, уже не голое количество, и что в ней качество не отменено, не отброшено, а лишь снято.

Теория чистого количества связана с тем, что единствен­ную основу реальности предметов внешнего мира видят толь­ко в их обнаруживающих конечных свойствах и вместе с тем стараются найти всеобщее для всех вещей в пределах этих же конечных свойств. Количество, как мы увидим дальше, есть конечное, преходящее свойство материи, поэтому еще в коли­чественной теории материи выдвигается на первый план воп­рос о ее физической структуре. Когда Гоббс говорил, что су­ществуют первичные элементы, из которых образованы вещи, это означало, что он оставался блуждать в пределах описа­ния физической структуры материи. Хотя многие из мыслите­лей XVII и XVIII веков искали основу этих элементов в их материальности и определяли первичное как субстанцию, как

1 П. Гольбах, Система природы, стр. 31.

132

материю вообще, им все-таки не удалось преодолеть ограни­ченность количественной теории.

Эта теория продолжала господствовать в естествознании. Ньютон, например, отождествлял материю с массой, с одним из ее физических свойств. Блек и другие физики занялись внешним описанием физических фактов.

В области биологических наук основным вопросом стало описание новых форм. Лишь к концу века были сделаны по­пытки к обнаружению определенной связи между видами рас­тительного и животного мира. В этом духе действовал Лин­ней, занявшись упорядочением органических форм и мине­ралов.

Вернер же поставил себе задачу перейти от описания внешних форм к определению химического свойства минера­лов, но преодолеть пороки господствующей количественной теории не удалось и ему. Ученые полагали, что сущность хи­мических процессов можно познать только путем количест­венных изменений. Один из приверженцев этой теории—Гельс стал усиленно рекомендовать ее для изучения «всех творений бога». Это обстоятельство усилило позиции механицизма. По­этому материалисты XVIII века, строившие свою систему на этом естественно-научном материале, сумели гениально уга­дать философское определение материи, хотя, конечно, окон­чательно решить его они не смогли.

Дальнейшее уточнение понятия материи требовало зна­ния ее основных форм существования. В свое время Фалес говорил, что все возникает из воды и опять возвращается в нее, иначе говоря, признавал существование движения, ибо возникновение и переход — формы движения. Но у милетцев движение только подразумевалось, и не являлось еще особым предметом изучения. Атомисты преодолели эту ограничен­ность милетцев.

В период новой философии вопрос был поставлен уже глубже, но в то же время в более общей форме, в форме ат­рибутов вообще. Спиноза говорил, что атрибуты «составляют сущность субстанции». Вне атрибутов существование субстан­ции немыслимо, а следовательно, немыслимо и ее познание. Древние греки знали об этом, но они поставили пространство наряду с атомом, придавая ему такое же значение, как и ато­

133

му. Мыслители нового времени доказали, что «пустота — не бытие», т. е. пространство есть лишь форма существования материи, ее всеобщая среда, но не субстанция. Материя сама но себе протяженна и без неё не было бы пространства, под­черкивали материалисты XVIII века. Такой же подход про­являли они и к проблеме времени и движения.

Время — бесконечность мира, бесконечность творения бо­га, говорил Робинэ. Движение — «необходимый результат существования материи, ее сущность и таких ее первоначаль­ных свойств, как протяженность, вес, непроницаемость, фигу­ра и т. д.»¹. Иными словами, пространство, время и движе­ние — основные свойства материи. Постигая эту истину, позна­ние совершает своеобразный возврат к своему исходному пункту, т. е. опять к представлению материи в ее свойствах, но на этот раз уже не в чувственно-преходящих, случайных, а в главных, непреходящих свойствах, составляющих ее сущ­ность. Поэтому указанный возврат знаменует огромное про­движение познания вперед в вопросе конкретизации знания материи. Оно совершает скачок от абстрактного всеобщего к конкретному всеобщему, к материи, как вне нас объективно- существующей реальности. Этим уже начинается эпоха марк­сизма в истории научного познания мира.

¹ П. Гольбах, Система природы, стр. 27.