Yastrebitskaya_A_L_-_Srednevekovaya_kultura_i_gor

входило обеспечение полицейского порядка в пределах прихода, так же как и дозорная служба на том или ином участке крепостной стены, башнях. Оружие было необходимым средством самозащиты от разбойных нападений во время дальних деловых поездок, тем более в чужие страны, как это имело место у ганзейцев - отважных купцов-мореходов. Поэтому, наряду с обычной одеждой, в завещательных актах и любекских, и иггральзундских бюргеров часто фигурируют оружие и военный костюм как ценность, знак бюргерского достоинства и предмет наследования от отца к сыну, или от брата к брату. Шильдхауэр выделяет около 40 документов, содержащих подобные свидетельства, подчас с перечней и элементов самого костюма и вооружения. «Военное платье» - это кольчуга, латы, железный шлем и воротник, защищающий шею, боевые перчатки и ножные латы. Боевое оружие включало меч, секиру, шпаіу, кинжал и самострел, служивший для поражения противника на расстоянии. С конца XV в. в штральзундских завещаниях появляются упоминания о «пистоле и порохе», то есть огнестрельном оружии. В одном из ранних патрицианских завещаний (1376 г.) содержался перечень вооружения, используемого для турниров: шлем, щит, копье, пика, а также боевой кояь.

В целом завещания, как и большинство документов, из которых черпаются свидетельства о средневековом городском костюме, отражают, конечно в массе, ситуацию, характерную для имущественно состоятельных слоев и групп горожан. При всей приверженности к традиционному костюму здесь достаточно ошугим интерес к моде, новым фасонам платья, к разнообразию гардероба — даже у служанок богатых бюргерских домов. Но завещания практически не затрагивают низшие социальные слои, особенно те, что были связаны с повседневным физическим трудом. Вряд ли здесь заходила речь о моде, скорее о том, как продлить возможно дольше жизнь одежды. Для этой среды характерна скудость гардероба — чаще по одному-два экземпляра важнейших элементов одежды: один рок, двое верхних штанов, две рубахи, двое брэ (исподнее), две-четыре пары обуви — таков гардероб ученика или ремесленного подмастерья, не считая их постоянной одежды: рабочей блузы и фартука. Для работающих по найму покупка платья из дорогих привозных тканей была в позднее Средневековье в массе исключена. Довольствовались дешевыми тканями местного производства преимущественно серых тонов.

Вместе с тем, о спросе на одежду именно в широких слоях городского населения косвенно говорит увеличение со второй половины XIV в., в частности во многих немецких, пользовавшихся европейской известностью, текстильных центрах производства

389

дешевых сукон, бумазеи, сурового полотна. Показательно, что в это же время возникает и получает распространение в городах широкая торговля подержанным и старым платьем. В какой-ю мере стимулированная стремлением высших социальных групп горожан к обновлению одежды, эта практика, вместе с тем, наводит на мысль о существовании аналогичной встречной тенденции «снизу», порождавшей спрос. В этом отношении обращает на себя внимание все усиливающаяся с XIV в. озабоченность городских властей посягательствами на элементы и аксессуары сословного костюма полноправных бюргеров и патрициев не только со стороны нуворишей, но и социально слабых групп населения, в частности, работающих по найму и в услужении. Именно в этом ряду стоит, например, постановление цехов портных четырнадцати рейнских городов относительно подмастерьев их цехов, запрещающее носить им серебряные цепи и какие-либо украшения на платье. Жесткое требование следовать официальным предписаниям о сословной одежде было включено властями в устав братства подмастерьев-портных во Франкфурте-на-Майне (середина XV в.). Им запрещалось «носить трехцветное платье», «платье с разрезами» — «одежда подмастерья должна состоять из куртки, капюшона

иштанов»; «носить белую обувь, так же как и обувь, сделанную из трех сортов кожи»; «иметь кольца на пальцах, шелковые шейные повязки, обертывать четки вокруг шеи». «Если подмастерье носит платье с разрезами и если он заявляет, что оно подарено ему, то он должен доказать это заслуживающими доверия свидетелями или под присягой...». «Подмастерьям и всем, кто состоит в услужении», говорится в постановлении совета города Страсбурга, запрещено «в праздничные дни днем и ночью и во время обедни носить в городе и в пределах городской округи меч, нож с длинной рукояткой, шпагу или какое-либо другое оружие... Им разрешается только нож для разрезания хлеба или обыкновенный нож в футляре, ручка

илезвие которого не длиннее одной пяди»37

Эти нормативные предписания являются показателем высокой степени интереса, небезразличия к одежде, к ее модным фасонам и сосдешно-престижным аксессуарам со стороны городской молодежи, в частности, той ее группы, которой владели честолюбивые мечты о социальном возвышении, путь к которому открывало, в случае удачи, обретение статуса цехового мастера и таким образом — полноправного члена, соответствующей профессиональной корпорации. Вместе с тем, не являлась ли подобная практика присвоения подмастерьями манеры одеваться, свойственной цеховой верхушке и почтенному бюргерству, также одной из форм самоутверждения и одновременно социального вызова в условиях, когда

390

так называемое «замыкание цехов» в позднее Средневековье и фактическое прекращение ими приема новых мастеров обрекало массы квалифицированной ремесленной молодежи на положение «вечно» работающих по найму?

ГОРОДСКАЯ ОДЕЖДА КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ КОД

В средние века костюм не только внешне определял принадлежность человека к социальному классу, сословию, «разряду», группе, но и служил способом самовыражения и групповой самоидентификации, причем не только на уровне власть имущих: аристократии, городского патрициата, состоятельных слоев бюргерства, но и самых низших и маргинальных слоев городского населения. Современные социокультурные и социолингвистические исследования, в частности Р. Жютте (университет Хайфы), посвященное такой многочисленной в городах группе маргиналов как нищие и бродяги, показывают, что в этой среде на рубеже позднего Средневековья и раннего Нового времени одежда обретает функции особого группового языка, а ее терминология — метафоричность, запечатлевающую специфический образ жизни и мировидения его носителей38

Платье в заплатах — характеристический символ нищего в средневековой иконографии и топос нищенства в источниках повествовательных. Но и в реальной действительности грязное разодранное платье тех, кто на улице выпрашивал милостыню, было своего рода «гербом», признаком статуса — выставленным напоказ подтверждением отсутствия средств к существованию. Этот «стандарт лохмотьев» доводился порой до крайности, скорее обнажая, чем прикрывая тело. И делалось это, как утверждают авторы наставлений, предупреждающих добропорядочных бюргеров о мошеннических приемах, не без умысла. Для достижения наибольшего эффекта в сборе милостыни, спекулируя на чувстве стыда у прохожих перед обнаженным телом, бродяги подчас срывали на многолюдных улицах и площадях свое платье, разрывали его в клочья, демонстрируя свои болезни и увечья. Нищие, эксплуатировавшие таким образом чувства окружающих, составляли особую группу, имевшую разные жаргонные именования. В судебной книге немецкого города Нордлингена имеется запись под 1487 г. о некоем Гансе из Страсбурга, который был уличен в том, что «спрятав свое платье в частоколе», он затем нагой выпрашивал подаяние в близлежащем монастыре «на новое платье». В другой раз, также раздевшись догола и повесив на грудь доску с надписью,

391

что находится на покаянии (в средние века нагота кающегося знак смирения и отдача себя в руки Божьи), он также просил милостыню.

Платье было ценностью. Оно не только грело и защищало от непогоды, за него можно было выручить деньги. Имелись особые бродяжьи группы, специализировавшиеся на выпрашивании именно одежды и тканей. В «Книжечке о шельмовских проделках» (1420 г.) рассказывается о бродягах, которые выпрашивали у крестьян лен, якобы для изготовления алтарного покрова; в действительности же они использовали пряжу для того, «чтобы помочь своим сожительницам и проституткам обзавестись новым платьем». В тех случаях, когда милостыня оказывалась скудной, бродяги обращались к воровству. В Амстердаме специализировавшиеся на шельмовстве такого рода бродяги и нищие специально обучали мальчишек, которые пробирались во двор или в дом и похищали одежду и ткани; затем ворованное продавалось или обменивалось. В Англии нищих, занимавшихся воровством одежды, называли крючки или прыгуны. Они ходили с длинными палками мимо окон и чердачных люков, снимая платье с бельевых веревок.

В среде бродяг и мошенников одежда играла болыиую-роль как предмет обмана и маскировки. В «Книжечке...», предостерегавшей «добрых людей» от их проделок, рассказывалось как члены таких шаек меняют свой внешний вид с помощью одежды и чаще их различают не по именам, а по тому, как они одеты; говорилось о некоем Буркарте, нищем, который «держал одну руку на перевязи

иносил на ней перчатку», так как как бы страдал антоновым огнем. Описывались различные трюки, к которым с помощью одежды прибегают бродяги и нищенки, симулируя «то беременность, то слоновьи ноги». Эти реалии повседневной жизни, так же как и ставшее резко отрицательным в позднее Средневековье отношение к нищенству, нашли отражение в живописи и моралистических трактатах той эпохи. Излюбленные топосы, символизирующие несчастья, поджидающие тех, кто расточителен, ведет непристойный образ жизни (пьянствует, склонен к азартным играм, безделью

ит.п.; — свисающее лохмотьями облачение выпрашивающего милостыню; узкое, едва прикрывающее тело, платье отсутствие обуви, пояса или плаща. Напротив, в латинской лирике вагантов, живописующей образ жизни нищенствующих поэтов, студентов и просто бродяг, звучит гордость своим аутсайдерским положением

илохмотьями. Наш орден бродяг, говорится в одном из стихотворений, запрещает носить «одно платье поверх другого» (то есть несколько верхних одежд одновременно — принцип средневеко-

392

рого костюма). Тот, кто выставляет напоказ свои одежды, «стяжает только бесчестье». Вступление в орден предполагало отказ от прежней одежды: «Мы дарим тебе рубаху и накидку, а твое платье хотим пропить», пояс и плащ — проиграть. Так повествуется в лирике вагантов.

Как обстояло дело в реальности? Видимо, по-разному, кому как повезет. Описание примет десяти бродяг, разыскиваемых властями как участников восстания Башмака 1513 г. в Брейсгау, в этом отношении показательно. За исключением одною, носящего «полусапоги», никто не имел обуви. Лишь у троих был головной убор — черная шляпа или красный берет «с пилигримским знаком», а у двоих — верхняя одежда, плащ (в одном случае «серый просторный», в другом — «обшитый кожей и в заплатах»), под которым было надето платье из тика. У шестерых верхняя одежда ограничивалась курткой (вамс, рок); в одном случае было сказано, что она «на желтой подкладке». Как типичные признаки разыскиваемых, фигурируют посох и мешок для сбора подаяний. Владелец «полусапог» имел еще и пояс, на котором висел небольшой кошель. Единственной общей приметой для всех являлся «знак из черного сукна на красном» — на правой стороне груди. «Тот же, кто не имеет его там, говорилось в документе, имеет на правом рукаве три перекрещивающиеся полосы. И святой Йориг служит им паролем».

Житейская практика бродяг, манера одеваться, тип одежды, используемая ткаінь, так же как формы поведения и общения, принятые в этих сообществах маргиналов, нашли образное выражение в жаргонных наименованиях составных частей и элементов костюма. Летящий — «volant» (от франц. ѵоіег — лететь), вздыбленный ветром — «wintfang» (от нем. Wind — ветер) — так французские ваганты и немецкие гаунер, бродяги, называли уличную верхнюю одежду — плащ. В жаргоне английских бродяг название плаща — togman — представляло собой гибридную форму от лат. корня toga и английского суффикса man/castor, обозначавшего и

бобровый мех, и распространенный сорт грубошерстной тяжелой ткани. Разодранный, в клочьях, со взлетающими от непогоды полами, плащ был не только важнейшим элементом костюма, он частенько использовался также и в самом процессе сбора подаяний. Немецкий хронист Матиас Кемнат рассказывает о нищих, которые расстилали под ноги плащ, ставили на него восковую свечу, создавая таким образом впечатление покаяния. Страдающие антоновым огнем выставляли на нем напоказ свои изуродованные болезнью конечности.

Непогодой навеяно также одно из жаргонных названий шапки — «флюгер» (wetterhan) — в виде колпака с мягким верхом, она

393

меняла свою форму под порывами ветра, ит распространенно^ широко еще и в раннее Новое время латинского приветствия сопровождавшегося жестом как бы приподнятая шапки, происходив и другое ее жаргонное название «bonus dies» — добрый день. Распространенные среди французских бродяг наименования головного убора были связаны с их цветом: обион («aubion» от лат. albus — белая) или с фасоном: комбль — «comble» — островерхая с козырьком.

От широко распространившегося в позднее Средневековье узкого покроя платья пошло, вероятно, жаргонное слово цвенген (от нем. «zwangen» — протискиваться, подгонять), которым обозначали куртку. От названия грубых тканей (нестриженого сукна, холстины) происходили наименования верхнего платья (у женщин доходившего до ступней ног) — доз, и нательной рубахи — ханфнгганд.

Образность лежит в основе жаргонного названия штанов (представлявших собой у бродяг полосы ткани, обертывавшиеся вокруг ног и бедер), — штрайфлинг (от нем. Streifen — полоса, лента).

Социолингвистические и социокультурные исследования терминологии одежды и ее элементов, их знаковой функции таят в себе огромные возможности проникновения в глубины сознания средневекового человека — понимания его поведенческих форм, образа жизни. Один из примеров тому — исследование австрийского историка повседневной культуры Герхарда Яритца, посвященное такому интимному элементу мужского костюма как брэ — предтечи современных трусов и «плавок»39

Относящиеся к «приватной» сфере брэ обычно не фигурируют в постановлениях об одежде ни городских, ни территориальных властей. Более красноречивы в этом отношении церковные, монастырские документы. Так, устав св. Бенедикта предписывал ношение планов (в том числе и исподних) только монахам, находящимся в поездке или отправляющимся по делам верхом. В самом монастыре в соответствии с античной традицией никаких штанов не носили. В монастырях каролингской эпохи и высокого Средневековья этот порядок постепенно изменялся. В клюнийских монастырях ношение штанов внутри и вне монастыря становится правилом. Но ранние 'цистерцианцы, напротив, усматривали в этом «обмирщение», «роскошь», недопустимую в монастырях. В развернувшейся в XII в. дискуссии сторонники ношения брэ указывали на климат, на то, что это способствует повышению чувства стыдливости и воспитанию благопристойности. Наконец, ношение их важно, так как подчеркивает различие в общественном положении между мужчиной и женщиной, монахом и женщиной. Мужчина, не носящий брэ, «подобен шуту».

394

Таким образом, уже сам характер дискуссии указывает на то, что брэ рассматривались как элемент исключительного мужского костюма, подчеркивающий именно мужское достоинство. Те же, кто их не носил, были аутсайдерами: женщины и «дураки» («шуты»). Это противопоставление скрывало противостояние, прослеживающееся на протяжении всего Средневековья.

Изобразительный материал, будь то религиозные сцены (разбойники на кресте, сцены мученичества святого и т.п.) или мирские (мужчины в бане, у фонтана, собирающиеся лечь в постель и т.д.), почти всегда представляет мужчин, носящих брэ. Иконография и письменные свидетельства позволяют проследить изменение их покроя и постепенное укорочение. В монастырях раннего и высокого Средневековья они почти полностью закрывали ноги; в XII—XIII в. — доходили до середины икры, а к XV в. закрывали и далеко не полностью лишь тазобедренную часть туловища. Передняя и задняя половины брэ соединялись полоской ткани или шнуровкой. Их облегающий покрой, как отмечает Яритц, не сопрягался ни с какими коннотациями: и положительные, и негативные герои носят одинаково узкие брэ как в мирских, так и в религиозных сценах.

Тем не менее это был элемент одежды, так или иначе отражавший тенденции развития костюма и моды в целом. В какой мере это затрагивало представления интимной и эротической сферы остается пока неясным. Но брэ — символ мужественности как таковой сам по себе и тем самым силы и власти. Как элемент мужского костюма брэ входит в смысловое поле представлений о противоположных полах и их диспозиции и соответственно — о «соперничестве полов» за господствующее положение. Тема «борьбы за брэ» в XVI в. звучит и в письменных памятниках, и в иконографии. Они — знак, свидетельство соотношения сил, наряду с такими символами мужской власти как меч, ключ, кошелек с деньгами. Гравюра XVI в. запечатлевает все стадии «борьбы полов»: мужчина, потерявший брэ, и женщина, поднимающая их. Вот она, уже обретшая власть и силу, погоняет мужчину, впряженного в повозку и одновременно натягивает на себя брэ, привешивает к поясу меч и кошель. Гравюра изображает мужчину, занятого женским трудом — стиркой, прядением. Потеряв брэ и другие символы мужского достоинства и власти, мужчина превращается в «ее мужа» — порядок разрушен. Мир — перевернут. Немецкие изобразительные памятники, развивающие эту тему, созвучны соответствующей письменной традиции, восходящей во французском ареале к XIII в., а в немецком — к исходу XIV столетия.

395

В городских масленичных циклах брэ фигурирует в несколько трансформированном контексте представлений о глупости: «це носить брэ» — символ глупости (она распространяется и на женщин, брэ не носящих). Стать дураком — то же, что потерять брэ. Дурак — асексуален и всегда без брэ.

Таким образом, брэ в Средневековье и в раннее Новое время отнюдь не маргинальный элемент структуры мужской одежды, о котором не принято говорить. В определенном смысловом пространстве они — знак нарушения существующего порядка, превращения его в непордцок, «перевернутый мир». Действительно, брэ — знак «обмирщения» роскоши и излишеств в монастырях раннего и начала высокого Средневековья; они — символ мужественности, так же как и утраты ее (носить/не носить брэ); символ власти и подчинения в «войне полов»; топос глупости «увальня», «деревенского дурака» с неадекватным поведением. Отсутствие брэ — знак неправильного поведения, отклонения от системы, принятых правил и ролевых функций. Как элемент костюма брэ «вне времени» и вместе с тем подвержены изменению, развитию.

До XVI в. брэ, как и другие формы штанов, — элемент исключительно мужской одежды; с XVI в. начинается их постепенное внедрение (продолжавшееся вплоть до XIX в.) в женский костюм, прежде всего в высших социальных слоях.

Полисемантичность присуща и другим элементам мужского костюма, таким как, например, плащ и шляпа. Это — не просто обязательный элемент должностного костюма, знак сеньориального и рыцарского статуса, но и символ мужского достоинства как такового (отсюда, видимо, запрет церкви женщинам пользоваться плащами мужского покроя). Соответственно, плащ и шляпа выполняли не только функции уличной одежды. Их надевали и носили также и

впомещении. Известен рассказ о Карле IV французском, который,

вто время как его разыскивали придворные, покоился на ложе в широком и длинном хуппелланде и в обрамленном мехом головном уборе. Шляпа и короткий плащ — модный аксессуар и символ мужественности, характерный атрибут придворного мужского костюма начала XV в. Мужчины обнажали головы в церкви, демонстрируя свое^уважение перед Всевышним и благочестие. Вместе с тем, шляпа и плащ, снимаемые при входе в таверну, постоялый двор могли быть просто деталью бытового поведения 0

С представлениями о воинской силе и доблести, восходящими к германской древности, связан и такой популярный аксессуар мужской одежды, как пояс — символ свободного человека. «Кто подпоясан — правильно одет», — говорится в «Саксонском зерцале». Согласно установлениям этого правового памятника XIII—

396

XIV вв., человек только тогда вправе распорядиться своим имуществом «пока он, опоясанный мечом и со щитом, в состоянии с камня или пня сесть на коня без посторонней помощи, кроме того, что ему держат коня или стремя. Если он не в состоянии более этого сделать, то он и не может его передавать, отчуждать или отдавать в лен и тем самым лишить того, кто имеет право на ожидание после его смерти». Пояс, в этом смысле, — знак физической силы, психического здоровья и правоспособности. В «Саксонском зерцале» пояс — также символ обретения правоспособности, инвеституры, вступления в должность или владение: «Если монах или нона становится епископом или абатиссой, то они должны получить от короля пояс, как знак своей власти и права на исполнение своей должности, службы».

Как показывает исследование текста и миниатюр различных списков «Саксонского зерцала», проведенное историком средневековой материальной культуры и повседневности Рут ШмидтВиеганд, костюм (наличие или отсутствие отдельных его элементов) мог быть и знаком определенной правовой ситуации: «Там, где суд осуществляется в соответствии с королевским баном — по приказу короля, там ни шеффены, ни судьи не должны быть ни в судейских шапках, ни в шляпах, ни в шапочках, ни в клобуках (kappen, hut, huven hudeke), ни в перчатках (hantseen). Мантии они должны иметь на плечах и не иметь оружия».

Особые требования предъявлялись к одежде в случае судебного поединка. Шлем и латы, главные элементы военного костюма мужчины, в данном случае использовать не разрешалось — «только кожа и полотно». Участвующие в судебном поединке должны быть «вооружены по правильному обычаю. Кожаной и льняной одежды (кожи и полотна) они могут натянуть на себя столько, сколько пожелают. Голова и ноги спереди должны быть обнаженными и на руках они должны иметь только тонкие перчатки. Поверх нижней одежды из полотна [надевается] рок из кожи с рукавами. Поверх его другой рок — из сукна, без рукавов с широкими проймами»41. В иллюстрациях к главе о поединках он — серо-го- лубого цвета у обоих противников. Однотонность в данном случае — символ одинаковости (равенства) их положения.

К «ситуационному» костюму, скрывающему за собой сложный комплекс представлений, восходящих, порой, к дохристианским верованиям и ритуалам, может быть отнесена также и одежда

вдни карнавалов и празднеств. Французский культурантрополог

Ф.Вальтер обратил внимание на фантастичность костюма клюнийского монаха, описанного епископом Адальбероном Ланским,

водном из его сочинений (XI в.)42 Монах, по словам епископа,

397

был облачен в простые одежды кузнеца с соответствующими этой

профессии производственными аксессуарами и имел на голове «шапку из шкуры медведя». Все детали этого описания, ставившего

втупик комментаторов Адальберона, считавших его плодом фантазии епископа, Вальтер исследовал в контексте обычаев, связанных с календарными народными празднествами, — новолетия, смены времен года и т.д. Он показал, что одеяние клюнийского монаха не столько шутовское, сколько ритуальное, связанное с древним мифом, в котором присутствует кузнец. Что же касается «шапки из шкуры медведя», то онатожене что иное как отражение, «воспоминание» древнего мифа о медведе, как символе духа умерших, посещающих живых в периоды смены времен года, и связана

сритуалом погребения. Никакого отношения к реальной манере одеваться, тем более монахов, она не имеет.

Вкакой мере описания костюма или его зрительный образ, созданный миниатюристом, художником адекватен реальности, той конкретной ситуации, в контексте которой костюм функционирует? Какова его ментальная, знаковая нагрузка? Реалии подлинной жизни или мир представлений автора текста, художника стоят за описаниями костюма? Эти вопросы сегодня все чаще заставляют задумываться историков материальной культуры и повседневности. О том, что они не праздны, свидетельствует, например, уже упоминавшаяся выше работа, посвященная костюму в иллюстрациях «Саксонского зерцала». Шмидт-Виеганд отмечает бросающиеся в глаза различия в изображении одежды, в частности официального костюма (орната) знатных лиц: однотонно-зеленый

споясом рок, венец на непокрытых ниспадающих до плеч волосах.

Водном случае венец из простого металла с лилиями на форзацах.

Вдругом — из золота с красными лилиями. У князей и знатных вассалов венец надет на головной убор — гугель. Но если венец, как символ знатности, в общем передан реалистически, то костюм

вцелом свидетельствует скорее о потребности художника выделить своих героев из основной массы: светло-зеленый или с разрезами рок красного цвета, облегающие ногу шосс, открытая обувь. Немало произвольного, продиктованного скорее собственными представлениями, чем реальностью, в изображении императорского орната, который напоминает больше одеяние духовного лица, чем подлинную королевскую альбу и тунику. Показательна также функциональная нагрузка таких элементов как королевская корона или головной убор знатного лица. Это знак статуса, достоинства, но не ситуации, в которой ее фактически надевали. Если головные уборы судей, например, своей формой соответствовали тем, что существовали в действительности, то цвет их, как всегда яркий,

398