Литература

Бавин, С. Владимир Нарбут / С. Бавин, И. Семибратова // Судьбы поэтов Серебряного века: Библиогр. очерки. – М., 1993.

Баран, Х. Дореволюционная праздничная литература и русский модернизм / Х. Баран // Поэтика русской литературы начала ХХ века. – М., 1993.

Бахтин, М. М. Вопросы литературы и эстетики / М. М. Бахтин. – М., 1975.

Данилевский, Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому / Н. Я. Данилевский. – М., 2003.

Казарин, Ю. В. Филологический анализ поэтического текста: Учебник для вузов / Ю. В. Казарин. – Екатеринбург, 2004.

Лавринова, А. Ю. Пантеистическое мироощущение и модель «заповедного» пространства в поэзии В. И. Нарбута / А. Ю. Лавринова // Вопросы языка и литературы в современных исследованиях. – М.– Ярославль, 2010. – С. 466 - 472.

Нарбут, В. И. Стихотворения / В. И. Нарбут. – М., 1990.

Сковорода, Г. С. Сочинения: в 2 т. Т.2. / Г. С. Сковорода. – М., 1973.

Тименчик, Р. Д. К вопросу о библиографии В. И. Нарбута / Р. Д. Тименчик // De visu. 1993. № 11 (12). С. 55 - 58.

Раздел 2

ВОСТОК – ЗАПАД:

ДИАЛОГ ТОПОСОВ И ДИАЛОГ КУЛЬТУР

ДИАЛОГ ДВУХ КУЛЬТУР

В ПРОЛОГОВЫХ ЛЕГЕНДАХ Н. С. ЛЕСКОВA

О. Н. Калениченко

Украина, Харьков

onkalenich@mail.ru

Во второй половине прошлого столетия А. А. Горелов отмечал, что «идейный комплекс лесковских легенд служил возрождению в новой обстановке пореформенной поры наиболее высоких общечеловеческих идеалов» [Горелов 1988: 275]. Причем, по мнению исследователя, Лесков «властно усиливал, углублял социально-протестантские мотивы древнерусских источников» [Горелов 1988: 274]. Если А. А. Горелов подчеркивал мотивы резкого социального протеста, выявляемые практически во всех лесковских прологовых легендах, и сожалел, что писатель «не поднимался до высот революционности» [Горелов 1988: 279], то В. Ю. Троицкий увидел в легендах, прежде всего, «моральные искания писателя» [Троицкий 1974: 91]. Именно поэтому, с точки зрения исследователя, «все положительные герои лесковских легенд действуют под влиянием «христианского учения», а некоторые из них интуитивно подходят к пониманию его требований (разумеется, речь идет о христианском учении древности, да еще в интерпретации Н. С. Лескова)» [Троицкий 1974: 106-107]. Действительно, писатель не раз говорил о том, что в прологовых легендах он стремился воссоздать древнехристианский быт: «Рассказ, по обыкновению житийных описаний, скуден и требует домысла и обработки, а это <…> требует восстановления в уме и памяти обстановки пустынножительства в первые века христианства <…>» [Лесков 1958: 361]. Или: «Многим из посещающих меня моих литературных товарищей давно известны мои разнообразные выборки всего, что может быть пригодно для воспроизведения едва намеченных по источникам картин древнехристианской жизни в Египте, Сирии и Палестине» [Лесков 1958: 243].

Однако никто из литературоведов пока не обратил внимания на то, что в лесковских прологовых легендах мотивы резкого социального протеста и моральные искания писателя опираются не только на идеи восточного древнехристианского милосердия, но и на теории западных философов, преломленные в трудах отечественных идеологов. Диалог учений Востока и Запада, который смог услышать писатель в современном ему мире, и позволил создать Лескову «хоть нечто не совсем обстановочное, а и идейное и отчасти художественное» [Лесков 1958: 415].

Как представляется, ряд написанных Лесковым в 1880-е годы прологовых легенд отражает этические установки народников, в частности постнародников.

Напомним, что главные идеологи народничества П. Л. Лавров, М. А. Бакунин и П. Н. Ткачев, находясь долгое время за границей, тщательно изучали труды Прудона, Фурье, Сен-Симона, Оуэна, Бланки, Маркса. Безусловно, усвоенные идеи, прежде всего, французских и английских философов-утопистов (пропагандой «позитивной» философии можно добиться разумной организации жизни людей; общество – организм, в котором все объединены общеполезной трудовой деятельностью, являющейся естественной необходимостью и обязанностью человека и создающей связь между людьми; лучшее общественное устройство – это то, которое делает жизнь людей, составляющих большинство общества, наиболее счастливой, предоставляя им максимум средств и возможностей для удовлетворения их важнейших потребностей и пр.) и лежат в основе их учений [Философская энциклопедия 1967: 584-585].

Уже в начале ХХ века С. Франк так характеризовал мироощущение народников: «По своему этическому существу русский интеллигент приблизительно с 70-х годов и до наших дней остается упорным и закоренелым народником: его Бог есть народ, его единственная цель есть счастье большинства, его мораль состоит в служении этой цели, соединенном с аскетическим самоограничением и ненавистью или пренебрежением к самоценным духовным запросам. Эту народническую душу русский интеллигент сохранил в неприкосновенности в течение ряда десятилетий, несмотря на все разнообразие политических и социальных теорий, которые он исповедовал, и до последних дней народничество было всеобъемлющей и непоколебимой программой жизни интеллигента…» [Вехи 1991: 165]. Причем философ отмечал, что «общий народнический дух выступает в истории русской интеллигенции в двух резко различных формах – в форме непосредственного альтруистического служения нуждам народа и в форме религии абсолютного осуществления народного счастья» [Вехи 1991: 165].

Понятно, что форма «религии абсолютного осуществления народного счастья» исповедовалась народниками-революционерами, иную точку зрения отстаивали народники-либералы, то есть постнародники. Идеи обоих течений нашли отражение в русской литературе 1880-х годов: первого, например, в легендах В. Г. Короленко «Лес шумит» и «Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды», второго – в «Сказании о гордом Аггее» В. М. Гаршина, легендах Лескова «Скоморох Памфалон», «Гора», «Совестный Данила».

Исследователи Пролога отмечают, что практически во всех проложных легендах проводится одна мысль: «все зависит от того, как человек строит свою жизнь на земле». Вместе с тем большая часть поучений Пролога – это «наставления в добродетелях, необходимых, с точки зрения проповедника, человеку в повседневной жизни. Поучения напоминают о кратковременности земной жизни, призывают к беззлобию, к неосуждению ближнего, к послушанию и терпению, к прощению обид, к скромности, к неустанному труду как основе существования». Причем под трудом понимается «разведение скота, торговля, домашняя работа женщины (прядение и т.п.), но в то же время указывается, что каждый обязан часть своего труда отдавать церкви и помогать нуждающимся» [Литературный сборник 1978: 129, 130].

Представляется, что морали прологовых легенд близок дидактизм народных рассказов Л. Н. Толстого. Так, рассказ «Два брата и золото» писатель завершает фразой: «И с тех пор Афанасий не поддавался соблазну дьявола, рассыпавшего золото, и познал, что не золотом, а только трудом можно служить Богу и людям» [Толстой 1982: 256]. Поучителен и совет жены Ильяса из толстовского рассказа «Ильяс»: «…Были мы богаты, не было у нас с стариком часу покоя, ни поговорить, ни об душе подумать, ни богу помолиться. <…> Так жили мы из заботы в заботу, из греха в грех и не видали счастливой жизни. <…> Теперь встанем мы с стариком, поговорим всегда по любви, в согласье, спорить нам не о чем, заботиться нам не о чем, – только нам и заботы, что хозяину служить. Работаем по силам, работаем с охотой… Придем – обед есть… Холодно – кизяк есть погреться… <…> И есть когда поговорить, и об душе подумать, и Богу помолиться. Пятьдесят лет счастья искали, теперь только нашли» [Толстой 1982: 260].

Мораль, близкая прологовым легендам и народным рассказам Л. Толстого, несомненно, просматривается в «Повести о богоугодном дровоколе» и «восточной легенде» «Лев старца Герасима» Лескова: «Я не горд, но шатер слишком хорош и может возбуждать зависть, а я не сумею его разделить со всеми без обиды, и увижу опять неровность, и стану бояться. <…> Нет, … я хочу жить без страха» [Лесков 1989: 197].

В то же время наблюдения над текстами Пролога показывают, что в рассказах о подлинных «милостивцах», примеру которых рекомендуется следовать, повествуется об их единичных подвигах: «Это некто Венедикт, выкупивший нищего; это вельможа, покрывший своей рубашкой умершего, лежащего на дороге; это богатая девушка, отдавшая свое имение человеку, попавшему в беду…» [Литературный сборник ХVII века 1978: 128].

Напомним, что подобные акты милосердия совершают и аскалонский злодей Анастас, открывший Тении, где находится его золото, чтобы она смогла выкупить своего мужа, и скоморох Памфалон, отдавший все свои деньги на спасение Магны и ее семьи.

Иную картину можно наблюдать в сюжете Ермия в «Скоморохе Памфалоне», «Горе» и «Легенде о совестном Даниле».

Среди основных признаков духовного склада народников С. Франк отмечал такие, как «нигилистический утилитаризм, который отрицает все абсолютные ценности и единственную нравственную цель усматривает в служении субъективным, материальным интересам «большинства» (или народа), морализм, требующий от личности строгого самопожертвования, безусловного подчинения собственных интересов (хотя бы высших и чистейших) делу общественного служения, и, наконец, противокультурную тенденцию, – стремление превратить всех людей в «рабочих», сократить и свести к минимуму высшие потребности во имя всеобщего равенства и солидарности в осуществлении моральных требований» [Вехи 1991: 164].

Этические установки народников, уповавших, с одной стороны, на пропаганду, а с другой – на ежедневный кропотливый, неприметный труд интеллигенции во имя народа, несомненно, нашли отражение в русской литературе этого периода. Так, В. И. Кулешов, характеризуя литературный процесс 1860 – 80-х годов, отмечал: «Литература ближайшего после реформы <…> двадцатилетия интересовалась “общим делом”, как оно вырисовывалось в учениях просветителей, и возможностями его реализации в новых условиях. Литературные темы прежнего времени – судьбы крестьян, дворян, разночинцев – в 80-е годы сходят на нет. Разночинец-деятель сменяется «интеллигентом», а это понятие обозначало не столько тех, кто <…> был носителем передовой общественной мысли, сколько тех, кто в лучшем случае есть “средний человек”, пошедший “честно” служить в конторы, различные компании, акционерные общества. Понятие “интеллигент” теперь не означает деятельность на общее благо. В лучшем случае “интеллигент” исповедует теорию «малых дел», является альтруистом, преуспевая на должности врача, библиотекаря, учителя, земского деятеля» [Кулешов 1983: 162].

Примечательно, что в условных жанрах, к которым относится и легенда, деятельность на поприще врача, учителя, служащего и пр. замещается более «приземленным» служением народу.

Показателен в данном случае финал «Сказания о гордом Аггее» Гаршина.

Наказанный за гипертрофированную гордыню («Жил..., точно на высокой башне стоял»), герой постепенно душевно перерождается и на предложение ангела снова стать царем и быть «отныне братом народу своему», то есть работать на общее благо, отвечает отрицательно, так как Аггей уже посвятил свою жизнь служению артели слепых: «Нет, господин мой <…> Не оставлю я слепых своих братий: я им и свет и пища, и друг и брат. Три года я жил с ними и работал для них, и прилепился душою к нищим и убогим. Прости ты меня и отпусти в мир к людям <…> И пошел поводырь <…> со своими <…> слепыми, и работал всю жизнь на них и на других бедных, слабых и угнетенных, и прожил так многие годы до смерти своей» [Гаршин 1951: 303, 311].

Подчеркнем, что герой Гаршина не просто сближается с народом, а выбирает путь самопожертвования и подвижничества, отдавая всю свою жизнь и все свои силы материальному служению слепым нищим. Такое решение финала гаршинского сказания близко замечанию Бакунина: «Вопрос о нашем сближении с народом <…> для всей нашей деятельности, есть вопрос о жизни и смерти. Сближение это необходимо, но оно трудно, потому что требует с нашей стороны совершенного перерождения, не только внешнего, но и внутреннего. Борода, русское платье, жесткие руки, грубая речь не составляют еще русского человека. Нужно, чтоб ум наш выучился понимать ум народа и чтоб наши сердца приучались бить в один такт с его великим, но для нас еще темным сердцем. Мы должны видеть в нем не средство, а цель <…>» [Мысляков 1984: 22].

Понимание того, что «жить вне народа становится делом невозможным, и что кто хочет жить, должен жить для него. В нем одном жизнь и будущность, вне его мертвый мир» [Мысляков 1984: 22], звучит и в ряде прологовых легенд Лескова. Напомним, что «Сказание о гордом Аггее» было опубликовано в 1886 году, «Скоморох Памфалон» – в 1887. Так что, скорее всего, Лесков учитывал опыт своих современников.

Исследователи отметили, что сюжет отрывка Пролога, использованный Лесковым в «Скоморохе Памфалоне», значительно перестроен, и основная мысль легенды в том, что «презираемый труд скомороха, который только “скачет да пляшет”, в глазах крестьянина более угоден богу, чем мнимое подвижничество пустынника <…> Главный подвиг его – постоянный тяжелый труд». В легенде Пролога пустынник Ермий возвращается после свидания со скоморохом «на свой столб». По-иному развивается сюжет в легенде Лескова: «отшельник изменяет свое намерение уйти от мирской суеты <…>» [Троицкий 1974: 95-96]. Однако литературоведы не обратили внимания на то, какой путь выбирает для себя отшельник после встречи с Памфалоном.

Вернувшись «в свою пустыню», Ермий объявил жителям деревни: «Птицы должны жить в скале, а человек должен служить человеку. У вас много забот: я хочу помогать вам. Хил я, но стану делать по силам. Доверьте мне ваших коз, я буду их выгонять и пасти, а когда возвращусь с стадом, вы дайте мне тогда хлеба и сыра» [Лесков 1989: 67]. И с этого времени Ермий начинает активно помогать поселянам: он не только пасет козье стадо, но и учит их детей. Напомним, что отец Сергий из одноименной повести Л. Толстого, написанной в 1898 году, в конце жизненного пути, открыв для себя истину и очутившись в Сибири, также начинает помогать мужику в хозяйстве и обучать его детей.

Свое «малое дело» – ухаживать за прокаженным – в конце жизни находит и Данила из «Легенды о совестном Даниле» (1888): «Данила <…> увидел зловонного прокаженного человека, у которого уши и нос, и персты на руках и ногах – все отпало, и череп обнажился, и глаза выпали, – а зияла только одна пустая пасть на месте рта и оттуда исходит невыразимый смрад и сиплое шипение. <…>

Отыскал Данила воды и принес в пригоршнях и с ужасом стал вливать ее в пасть прокаженному, а потом остался ждать того, кто придет и уберет его на ночь. Но никто не приходил <…> И он вдруг понял, что ему надо делать, и сказал себе:

– Вот мне урок и работа. <…> Я должен отдать мою жизнь тому, кто без надежды страдает. Стану служить этому безнадежному трупу, доколе в нем тлеет угасающий уголь его жизни» [Лесков 1989: 188].

Представляется, что Данила определяет свой выбор в духе вопроса-обращения Бакунина: «Наступила и для русских пора дела <…> Всякий должен теперь <…> решить: куда, к чему, с кем и за кем идти?» [Мысляков 1984: 24]. И с этих пор герой «нашел дело и стал жить около прокаженного, ходя днем на торг, на поденщину, а ввечеру приносил прокаженному пищу. Так и шло, пока не узнали, что он сообщается с прокаженным, и не стали его пускать в город. Тогда он насеял бобов, они скоро взросли, и Данило, и прокаженный – оба ими питались. Когда же прокаженный совсем распался и жизнь его оставила, тогда Данила понял, что ему надлежало бы начать с первой минуты, когда он совершил грех <…>» [Лесков 1989: 188-189].

Этическая идея народников «уплаты долга» народу звучит и в совете Данилы богатому юноше: «Оставайся при одном учении Христа и иди служить людям» [Лесков 1989: 189].

Знаменателен и финал лесковской легенды «Гора» (1887).

Нефора не только раздала свое богатство «тем, которые обедняли и не могли содержать свои семьи». Молодая вдова выбирает путь практической помощи людям: «Нефора <…> жила в скромной доле, благотворя бедным и учреждая школы для детей, где их учили полезным наукам и ремеслам» [Лесков 1989: 172]. Когда же Зенон узнает о благородных поступках героини, он ей предлагает начать «вместе жить для пользы тех, кому можем оказать помощь». «И это так сделалось. Зенон и Нефора стали супругами и жили долго и были людям полезны и Богу любезны» [Лесков 1989: 172].

Очевидно, что в финалах трех рассмотренных легенд Лескова тесно сплелись история и современность, древнехристианские идеи любви и милосердия и постнароднические взгляды на призвание интеллигенции, опирающиеся на теории западноевропейских философов и социологов.