Литература

Булгаков, М. А. Мастер и Маргарита: Романы, пьесы / М. А. Булгаков. – М., 1991.

Винокур, Г. О. Доклад о Ломоносове / Г. О. Винокур // Вопросы литературы. 1997. №3. – С. 314-325.

Голуб, И. Б. Стилистика русского языка: Учеб. Пособие / И. Б. Голуб. – М., 1976.

Гоголь, Н.В. Избранные произведения / Н. В. Гоголь. – Киев, 1964.

Кутуй, р. / р. Кутуй // Детская литература, выпуски 5-12. – м., 1989.

Катаев, В. П. Святой колодец. Трава забвения / В. П. Катаев. – М., 1969.

Колосова, Н. А. Французская традиция в российском культурном пространстве / Н. А. Колосова // Спецкурсы по романской филологии. Сборник учебно-методических материалов кафедры романской филологии. – Саратов, 2003. – С. 67-84.

Листрова-Правда, Ю. Т. Иноязычные вкрапления-библеизмы в русской литературной речи XIX в. / Ю. Т. Листрова-Правда. – Воронеж, 1986.

Листрова-Правда, Ю. Т. Отбор и употребление иноязычных вкраплений в русской литературной речи XIX-XX вв. / Ю. Т. Листрова-Правда // Вестник ВГУ. Серия 1, Гуманитарные науки. 2001. – С. 119-139.

Мохаммади, З. Й. Восток в языке произведений Пушкина / З. Й. Мохаммади // Русский язык: исторические судьбы и современность. – М., 2007. – С. 700-701.

Маяковский, В. В. Антология сатиры и юмора России XX века (т. 43) / В. В. Маяковский. – М., 2005.

Мятлев, И. П. Стихотворения (Библиотека поэта. Большая серия) / И. П. Мятлев. – Л, 1969.

Островский, А. Н. Собрание сочинений: в 16 т. Т. 2. / А. Н. Островский. – М., 1959.

Сайнбаяр, В. Иноязычная лексика и особенности её использования в путевых записках Петровского времени: автореф. … канд. филол. наук / В. Сайнбаяр. – М., 2007.

Сорокин, Ю. С. Развитие словарного состава русского литературного языка. 30–90-е годы XIX в./ Ю. С. Сорокин. – М., 1965.

Успенский, б. А. Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века / б. А. Успенский. – м., 1985.

Чернец, Л. В. Иноязычная речь в художественном произведении / Л. В. Чернец // Русская словесность. 2004. № 7. – С. 50-55. Фонвизин, Д. И. Бригадир; Недоросль / Д. И. Фонвизин. – М., 1972.

Раздел 3

Ориентальное пространство

Отражение восточного миросозерцания в лермонтовской лирике

Е. Ф. Манаенкова

Россия, Волгоград

elenamanaenkov@yndex.ru

Одним из источников умиротворенного начала в зрелой лирике Лермонтова был романтический ориентализм. Поэту принадлежат слова, обращенные А. А. Краевскому: «Зачем нам все тянуться за Европою и за французским. Я многому научился у азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания, зачатки которого для самих азиатов и для нас еще мало понятны. Но, поверь мне <…> там на Востоке тайник богатых откровений» [Лермонтов в воспоминаниях… 1964: 245].

Возбуждению интереса к Востоку как отчизне «таинств» способствовали немецкие романтики, чьи идеи находили горячий отклик у любомудров. В переведенной Титовым, Мельгуновым и Шевыревым книге Ваккенродера и Тика «Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного», отрывки из которой печатались на страницах «Московского вестника», говорилось, в частности, о наивной простоте и в то же время мудрости, таинственной загадочности восточной философской мысли [см. об этом: Уразаева 1995: 273]. П. А. Плетнев писал в письме к П. А. Вяземскому о «Московском вестнике»: «Ему хочется вдруг развить у нас и германские идеи, и таинства Востока» [цит. по: Барсуков 1889: 130].

Культурные ценности Востока романтики противопоставляли буржуазной европейской цивилизации, рационализм и рефлексию современного европейского сознания – патриархальной гармонии религиозного мировосприятия восточного человека. В стихотворении «Гирджа», открывающем «Западно-Восточный диван», Гёте писал:

Запад, норд и Юг в крушенье,

Троны, царства в разрушенье, –

На восток укройся дальний,

Воздух пить патриархальный!..

Там проникну, в сокровенных,

До истоков потаенных

Первородных поколений,

Гласу божиих велений

Непосредственно внимавших

И ума не надрывавших…

[Гёте 1976: 343]. (Перевод Ф. И. Тютчева)

Представление о Востоке как прообразе синтеза поэзии, религии и философии получило развитие в книге Ф. Шлегеля «О языке и мудрости индийцев», необыкновенно популярной в России. Излагая сущность восточного миросозерцания, Шлегель останавливается на четырех основных «типах мысли»:

1. Система эманации, под которой понималось «бесконечное развитие и развертывание Бога и всеобщего одушевления».

2. Фатализм, связанный с астрологией и первобытным культом природы.

3. «Интеллектуальная религия персов» – система дуализма, «восточное учение о двух началах и вечной борьбе добра и зла».

4. Пантеизм («система чистого разума»), нашедший яркое выражение в учении буддистов [см.: Шлегель 1982: 266-268].

Лермонтову были хорошо известны все типы восточного миросозерцания [см.: Гроссман 1948: 673-744]. На протяжении всего творчества он испытывал глубокий интерес к мифологии кавказских народов, представляющей собой сплав элементов различных мифологий, в том числе индийской, иранской, христианской, мусульманской. Так, в лермонтовской записи турецкой сказки «Ашик-Кериб» присутствуют турецкие, армянские, иранские элементы [см.: Мануйлов 1999: 42]. Характерна в этом плане география печоринских устремлений: Индия, Аравия, Персия.

Для Лермонтова-романтика был характерен интерес к восточному представлению о дуализме мира, о вселенской борьбе добра и зла, наиболее полно и развернуто нашедший отражение в «Демоне». Лермонтову 40-х годов оказывается созвучной гётевская рецепция восточной поэзии в стихотворениях «Западно-восточного дивана». Свою философию природы Гёте сближал с древнеперсидской религией [см.: Аникст 1976: 506], нашедшей отражение в «Книге парса». Представлениям суфистов о смерти он противопоставлял понимание смерти не как «конца бытия, а <…> звена в цепи бесконечного мирового развития» [там же: 499].

С древних времен на Востоке почиталось созерцание тишины, стремление проникнуть в тайну вечности.

Одна из духовных стихий восточного миросозерцания – покой.

Л. М. Щемелева отмечает, что «до 1837 года у Лермонтова сохраняется негативное и полемическое отношение к покою как жизненной позиции» [Лермонтовская энциклопедия 1999: 301]. Такое понимание шло вразрез с устоявшейся поэтической традицией, когда покой нередко соотносится со счастьем и даже подменяется им. Вспомним знаменитые строки Пушкина: «На свете счастья нет, но есть покой и воля» [Пушкин 1995: 505]. Для юного Лермонтова его лирический герой в покое не мог быть счастлив: «А он, мятежный, просит бури, / Как будто в бурях есть покой!» («Парус», 1832 г.). [Лермонтов 1986: 302; далее тексты стихотворений Лермонтова приводятся по этому изданию с указанием страницы в круглых скобках].

Ранний Лермонтов соотносит понятия покоя и смерти («вечный покой» (176) («1830. Майя. 16 число», 1830 г.). (См. также: «Я счастлив! – тайный яд течет в моей крови», 1832 г; «Что толку жить!..», 1832 г. и др.). Такое соединение нередко служит у Лермонтова символом духовного опустошения: «Свое бессилие он знает / И притворяется, что спит; / Никто ему не вверит боле / Себя иль ноши дорогой; / Он не годится – и на воле! / Погиб – и дан ему покой!» (300) («Челнок», 1832 г.).

В зрелый период в творческом сознании поэта происходит переоценка покоя (сочувственное отношение к героям, вынужденным смириться или стремящимся к покою). Лермонтов придает иную окраску близким к покою состояниям отдыха, сна, тишины («Дары Терека», 1839 г.; «Пленный рыцарь», 1840 г.; «Спор», «Листок», 1841 г. и др.). Для лермонтовского героя-странника покой – это приют, избавляющий от тягот судьбы.

Таким образом, покой поэтом трактуется уже не как прекращение бытия или духовный застой, а как одно из его многочисленных измерений.

К состоянию покоя в лермонтовской лирике близко значение сна. Частое употребление в романтической поэзии образа сна как краткого любовного счастья, сердечных волнений, самой быстротечности жизни не миновало раннюю лирику Лермонтова («Года уходят, будто сны…» (158), «Одиночество», (1830 г.).

Наряду с этим сон для поэта – это умирание душевных сил. И наоборот, оживление души означает победу над духовной спячкой: «Восходит чудное светило / В душе, проснувшейся едва» (80) («Журналист, читатель и писатель», 1840 г.).

Сон-смерть человека у Лермонтова соотносится со сном природы.

Первые двустишия стихотворения «Горные вершины» (1840 г.), связанные со второй «Ночной песней странника» («Wanderers Nachtlied») И. В. Гёте, дают два контрастных понятия-образа: вершины – долины, которые создают пространство поэтического текста. Объединяют эти контрастные понятия – покой, сон, тишина. Появляющиеся в пятой и шестой строках глаголы действия (пылит, дрожат) даны с отрицательной частицей не и означают отсутствие действия. Они конкретизируют картину всеобщего сна и покоя, в котором находится природа. Её не тревожат ни ветер, ни присутствие уставшего на дороге жизни человека.

Примечательно, что в лирике Лермонтова последнего года жизни с особой настойчивостью звучат мотивы покоя и сна (в 12 текстах из 20) – это стихотворения 1841 года «Оправдание», «Родина», «На севере диком…», «Последнее новоселье», «Графине Ростопчиной», «Спор», «Сон», «Свиданье», «Листок», «Выхожу один я на дорогу».

Стихотворение «Выхожу один я на дорогу», где нашли отображение жажда покоя и философские размышления о сне-смерти, Ю. М. Лотман проанализировал в аспекте проблемы Востока и Запада. Исследователь отметил, что в тексте стихотворения сливаются «печоринско-онегинская («европейская») жажда счастья и восточное стремление к покою» [Лотман 1988: 234].

Соединение покоя и сна, нашедшее отражение и в стихотворении «Из Гёте», и в знаменитом «Выхожу один я на дорогу», вписывается в восточную философскую традицию. Лермонтовский путник так же, как и гётевский ночной странник, жаждет не бури, поиски которой в юношеской лирике были абсолютной ценностью, а покоя. Покой, сон, смерть сливаются, при этом становясь знаками не отказа от жизни, а особого, сердечного ее восприятия: «Чтоб в груди дремали жизни силы… / Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, / Про любовь мне сладкий голос пел» (110).

Сон природы в «Выхожу один я на дорогу» («Спит земля в сиянье голубом» (109), как и в стихотворении «Из Гёте» («Горные вершины / Спят во тьме ночной» (72), соотнесенный со сном-смертью человека («Я б желал навеки так заснуть» (109), связывает образ покоя и сна-смерти не с прекращением бытия, а с мифологией космической жизни.

Однако в стихотворении «Выхожу один я на дорогу» Лермонтовым объединяются понятия, прежде взаимоисключавшие друг друга – покой и свобода («Я ищу свободы и покоя!»).

В стихотворении 1830 года «К***» («Не думай, чтоб я был достоин сожаленья…») Лермонтов сравнивал свою судьбу с судьбой Байрона: «Как он, ищу забвенья и свободы…» (177). В этом же смысловом ряду воспринимаются размышления Байрона в «Гяуре»:

И я в сердечной глубине

Стремлюсь к покою, тишине,

Ко сну без жгучего сознанья

[Байрон 1974: 327].

В стихотворении «Выхожу один я на дорогу» Лермонтовым заново осмысляются и как бы синтезируются байроновские и гётевские мотивы.

Так, снимается характерная для юношеской лирики антиномия «покой – свобода». Покой воспринимается не как прекращение бытия, а как символ внутренней свободы, как попытка преодоления отпадения и «возвращение к первоисточнику» в уединенном созерцании вселенной и слиянии с космосом. Лермонтовское «я» ощутило себя в целостности мира, в единстве со всеобщей жизнью. Романтическая полярность, дуальность мира сменяются тяготением к целостному сознанию.

Свобода в стихотворении «Выхожу один я на дорогу» – синоним полного покоя, такого состояния духа, которое в восточной философии определяется понятием нирваны. В буддизме и джайнизме это состояние высшего блаженства, конечная цель стремлений человека, отрешенность от всех жизненных забот и стремлений и слияние с божеством.