Литература

Шаховский, В. И. Эмоции – мысли в художественной коммуникации / В. И. Шаховский // Языковая личность: социолингвистические и эмотивные аспекты. – Волгоград-Саратов, 1998. – С. 81-92.

Шаховский, В. И. Лингвистика эмоций / В. И. Шаховский // Филологические науки. – 2007. №5. – С. 3-13.

Толстая, Т. Н. Кысь / Т. Н. Толстая. – М., 2000.

Толстая, Т. Н. Река Оккервиль / Т. Н. Толстая. – М., 2003.

Природа и культура как параметры антропологического пространства в книге елизаветы иванниковой «звонница» с. А. Жукова

Россия, Волгоград

svetajukova@yandex.ru

Художественное сознание каждой исторической эпохи, как отмечает А. И. Смирнова, всякий раз по-своему осмысляет «процесс взаимоотношения человека и природы», в котором, тем не менее, «отношение к окружающей среде», остается «одним из критериев оценки личности человека» [Смирнова 2009: 4]. Со временем, все более усложняясь и вследствие этого проявляясь на разных уровнях, это отношение выступает, в том числе, и на уровне антропологическом как «взаимодействие биогенетического и социокультурного начал в человеке», что и находит свое воплощение в художественной литературе [Смирнова 2009: 7].

Следуя этому определению, мы придерживаемся в данной статье понимания антропологического пространства как единения (взаимосвязи) природного и социокультурного (включающего также духовный и цивилизационный аспекты) начал, имманентно содержащих понятие времени и рассматриваемых с аксиологической точки зрения человеческого отношения (здесь и далее курсив мой. – С. Ж.).

Книга волгоградской поэтессы Елизаветы Иванниковой «Звонница» [Иванникова 2009], состоящая из циклов стихов («Вербный путь», «Прозрачное время», «Шинель», «Перст», «Алмазная ось», «Заплески»), триптиха (поэм «Тихий омут», «Сталинградская сирень», «Похищение Европы»), а также прозаических миниатюр («Мозаичная проза»), весьма примечательна с точки зрения особенностей проявления в ней компонентов природного и социокультурного начал исследуемого антропологического пространства.

Его символические метафоры содержатся уже в названиях вошедших в книгу циклов и придают стихам общий скрытый смысл, выполняющий дополнительную формообразующую (циклообразующую) функцию, и одновременно манифестируют пространство, время, человека и незыблемые нравственные координаты.

Для циклов стихов характерно то, что в каждом из них, при наличии обоих начал, превалирует какая-то одна из его составляющих (к примеру, в основе цикла «Заплески» – стихи о природе, хотя природная константа, как мы уже говорили, в большей или меньшей степени присутствует также во всех циклах).

Так, цикл «Вербный путь», открывающий книгу, в первую очередь отражает духовное пространство автора: здесь оно открыто заявлено в самих названиях: «Святые дни», «Рождество», «Пасха», «Светлый праздник Христов», «Митрополит Лавр». Другие стихи этого цикла выражают его своим содержанием («Странница», «Все, что осенью чистой случилось», «Слезный дар» и пр.), которое насыщено соответствующей лексикой (храм, святая молитва, душа, странница, Бог, состраданье, вера, ангел, Господняя сила, Вифлеемская звезда, Божия милость и пр.). Духовное пространство также ограничивается использованием подобной лексики в различных тропах: «нависла яблоня распятьем» («Была ль счастливой – не была?») [Иванникова 2009: 29]; «Стала звать отзвеневшее где-то» / Божье имя в печальной дали («В синеве над бесшумной рекой») [Иванникова 2009: 34]; «Я земные считаю мгновенья, / Возвращаясь на круги своя» [Иванникова 2009: 34].

Кроме того, антропологическое пространство предстает в разного рода хронотопах, синтезирующих топос (пространство) и неразрывно присущий ему хронос (время). Для «Вербного пути» таким значимым хронотопом является путь (вариантно выраженный также тропкой, стежкой, дорогой, узким руслом шин велосипедных и пр.). Неслучайное название цикла указывает и на то, что образная символика церковной духовности и общечеловеческой нравственности, будучи специфическим аспектом культуры и цивилизации, объединена с природным началом.

Эта связь становится неким камертоном, благодаря которому автор соотносит одну из духовных сторон земного пути Христа («Вербный путь») с жизненной дорогой лирической героини или героев стихотворений, их чувствами и нравственными ценностями и показывает ее как естественность пути к Христу или пути с Христом (видимо, здесь возможны и другие ассоциации, связанные с радостью христианского праздника Вербного воскресенья). Поэтому во многих стихах Елизаветы Иванниковой эта ассоциативная связь представлена емкими вкраплениями и дана в неразрывном единстве с образами природы (к примеру, героиня стихотворения «Была ль счастливой – не была?..» даже свои женские проблемы видит особенным образом: «нависла яблоня распятьем»; а в стихах «Ферапонтово» сливаются состояние природы и душевное состояние лирического героя «тихо осень наполнила души» [Иванникова 2009: 21].

При этом нравственное пространство автора (его лирического героя) и персонажей могут и не совпадать из-за столкновения их точек зрения. Так, выражена неоднозначность отношения к храму в стихотворении «Ферапонтово». В несобственно-прямой речи персонажей-туристов (видно, поняли) передано их равнодушие к храму как к очередному полуразрушенному объекту туризма, указанному в путеводителе (книжная даль). Автор подбирает такие эпитеты, которые позволяют читателю почувствовать это их нежелание духовного общения с историей, культурой и даже как бы обосновывает такую позицию: ветер суровый, края хмурые, утро серое, даль неласкова. Сама же точка зрения туристов сконцентрирована в следующих двух строках: «И зажившийся храм неуютный, / На который и времени жаль». Ненужность храма (зажившийся, неуютный, времени жаль) автоматически вычеркивает вместе с ним из жизни прошлое, историю, нравственность и духовность. Антропологическое пространство персонажей в стихотворении сужается и выхолащивается.

Авторская точка зрения совершенно иная, хотя картина природы остается неизменной и все столь же суровой. Изменяется отношение к ней и храму. Храм воспринимается лирическим героем, выражающим авторскую точку зрения, как живое существо: потерявший две четверти веса; храм открыт всем желающим в него войти, он готов помогать, потому что стоит на пути к небесам, и эта готовность реализуется голубой невесомостью фресок, и даже увечный, пострадавший от времени и людей храм продолжает творить чудеса. И то, что он открыт и зимою, и летом, его голубая невесомость фресок здесь символизируют одновременно и открытость как разрушенность, но и открытость как устремленность к небесам, Богу. Так духовное и природное (храм, ветер, береза) нерасторжимо сливаются в этом нравственном единении, в действии приобщения всех (людей, человечества) к духовному началу. Меняется и тональность стихов: появляется легкость, шутливость, некая игра с театральными атрибутами (в храм, в отличие от театра, проходят без билета) и каламбуром (билет – листочек и листочек березы), а природная стихия (ветер) очеловечивается, как и сам храм, благодаря чему антропологическое пространство автора расширяется и одухотворяется.

Пространственное единение духовного и природного, их непосредственное участие в человеческом наблюдается и в стихотворении «Посох» [Иванникова 2009: 8]. Здесь свет от стволов березы подобен свету свечи церковной и свету состраданья. Сложный символ света «увязывает» все составляющие антропологического пространства и в последней строфе находит завершение в образе состраданья, опять-таки зажженного вдали. Жизненный путь ослепшего деда лирического героя пролегает в старости узкой тропкой, которая робко выравнивает этот путь подобно чуткому Поводырю (с большой буквы! То есть, духовному пастырю?). Теплый ствол молодой березы (теплый, потому что согрет светом? тепло живой плоти, подобной плоти человека?), становится посохом вследствие ее почти человеческого состраданья к боевому прошлому состарившегося деда.

Соотнося природное и духовное, автор использует довольно, на наш взгляд, странное для другого контекста сочетание слов: состраданье… не зная увяданья. Это желание-призыв лирического героя, чтобы навеки такое естественное состраданье, которым, по мнению лирического героя, полна природа и которое зажжено в далеком славном прошлом, светило бы и самому лирическому герою и, как посох, помогало бы ему идти по жизненному пути. Кроме того, путь – неизбежный символ-спутник странствующей души: «Душа – поднебесная странница, / Ей ведом назначенный путь» («Странница») [Иванникова 2009: 10].

Образно-символическая концентрация всех составляющих антропологического пространства позволяет достичь поэтической речи трагического накала в стихотворении «Мужичок с ноготок» [Иванникова 2009: 36], являющемся, на наш взгляд, эмоциональной кульминацией цикла. Мысли о переломе, возможно, завершающейся («Мне почудился стук гробовой») судьбы России («Что в пространстве / и времени длилась, / Выбегала на свет в чем была, / И, не зная молитвы, молилась, / И, трезвея от горя, пила») также связаны с мыслями об утраченной вере и духовности («Где-то пряталась вера простая / В путь, какой уготовил Господь»). Тем не менее, лирическую героиню не покидает надежда на их возрождение в молодом поколении, и потому финал достаточно оптимистичен («Может, в ранце том сложены крылья»).

Важнейшие значимые хронотопы, помимо пути, – это хронотопы сада, отчего дома, детства, которые освящены чувством счастья и любви. В цикле «Прозрачное время», к примеру, в хронотопе детства автором заключена ценностная способность этого хронотопа вмещать в себя как множество природных пространств (оврага, степи, запущенного сада), так и бесконечность познания себя в пространстве поэтического восприятия мира, как, к примеру, это выражено в стихотворении «Детство» [Иванникова 2009: 66]: «Мне детство мое будет сниться и сниться, / Ему в этот двор ни за что не вместиться, С глубоким оврагом в душице и мяте, / Со степью, что спит вниз лицом на закате, / С крылечком, что вымыто волжской водою, / С запущенным садом, что вырос со мною, / Где осенью тихо качели скрипят / И слышен живущий в саду листопад». Поэтому для лирической героини «Загадочно детство в тисках новостройки», где почему-то нет места не просто деревенским реалиям ее детства – огороду, лесу, саду, – но им как естественным условиям счастья, единения с природой.

Здесь лирической героиней достаточно иронично соотнесены подлинные и мнимые, подвергнутые эрозии времени, ценности: «новое» «детство в тисках новостройки» в современном дворе «скачет на сетке заржавленной койки <…> среди потерявшего ценность хламья», наивно считает «лесом десяток дерев вдалеке, / И счастьем – заморскую жвачку в руке». Именно время разделяет противопоставленные автором раньше (окраинное детство лирической героини) и теперь (детство моих сыновей). Различие в понимании того, что в детстве составляет счастье, заставляет лирическую героиню признаться в конце стихотворения: Загадочно детство моих сыновей! Время же парадоксально названо здесь пространством (Как много пространства меж детством и нами) и, возможно, героиней осмыслена в этих различиях и неизбежность утраты связи поколений.

В отношении взаимодействия духовного, природного и культурного аспектов антропологического пространства весьма примечательно стихотворение «Простишь меня длинной строкой» [Иванникова 2009: 64], в котором автор использует антитезу как принцип создания художественной ткани текста. Жизнь земная, полная кипения любовных страстей – это, по мнению лирической героини, «<…> наш ад – он всегда под рукой, / В преддверии вечного рая!». Противопоставлены и оксюморонные метафоры (голодное счастье – бесплотная жизнь), поддерживающие антитезу пространств здесь – там антитезой времен (день – ночь, закат – утро и пр.). При этом лирическая героиня предпочитает земные страсти жизни здесь, даже когда «холод бежит по щекам / От хлесткого града пощечин, «жизни» там, Куда нас поманит Господь / загадочной жизнью бесплотной. Здесь ее не пугают ни красный от гнева закат, ни утро в слезах». Наоборот, «там будет душе не хватать / Землею погашенной плоти».

Культура как важнейшая составляющая антропологического пространства книги проявляется в разных аспектах: в аспекте исторической памяти (цикл «Шинель», посвященный, в основном, теме Отечественной войны и связанным с нею значимым для героини событиям: стихи «Они расписались весной на рейхстаге», «Мамаев курган», «Младший брат», «Обелиск», «Гаситель», «Голод» и др.); родословной памяти, которая неразрывно связана с хронотопом дома, к примеру, стихи «Начинаются с дома…» [Иванникова 2009: 98] из цикла «Прозрачное время»: «Начинаются с дома, / От живого истока / Наши горы и долы, / Наши первые строки». Из этого же цикла стихи «Полдень» [Иванникова 2009: 98], в которых лирическая героиня осознает себя как часть родословного древа, а свою мать – как его корень и символ дома («Она всему была творцом»), и от матери лирической героини, через нее саму, ее детей и будущих внуков прорастает сквозь пространство веков древо жизни рода («Кому смогу я предложить / Через года – подобный полдень, / Через века – ветвистый корень, / Через пространства – ту же жизнь»).

Весьма значим и культурный контекст (литературы, искусства, образованности), несомненно, связанный с духовным пространством и нравственными ценностями, в котором на первом месте у автора стоит литература, а в ней – поэзия с ее именами. Особое место этот аспект занимает в цикле «Алмазная ось», причем чаще всего здесь встречаются мысли «по поводу» или ассоциации, или особый взгляд на природу через призму культурного пространства определенной творческой личности. Этот аспект по-разному реализуется и в других циклах. Так, благодаря ассоциациям, к примеру, имя Некрасова всплывает в связи с названием стихотворения «Мужичок с ноготок»; либо это упоминание мест, связанных с биографией или творчеством писателя или художника (как, например, название стихотворения «Ясная поляна»), его имени: «Весь вымерен толстовским шагом, / На предложенья поделен, / Парк замирает над оврагом, / Став сенью сумрачных времен» («Ясная поляна») [Иванникова 2009: 55]. А чаще – многочисленная атрибутика, как в стихотворении «Пиковая дама» [Иванникова 2009: 53]: название, прямое обращение к поэту, биографические подробности «На карту честь твоя и слово, / Поэт, поставлены давно, использование лейтмотивных слов три карты – таинство удач…».

Таким способом автор вводит в культурный контекст антропологического пространства книги не только имена и мир Пушкина, Гоголя, Толстого, Шукшина, Чехова, Растрелли, Велимира Хлебникова (в посвящении), Н. Рубцова, А. Серафимовича, Куинджи, Вазари, Уолта Уитмена, Окуджавы, Майкова и других, но и мир русской сказки, пространство древнегреческих мифов («Там дуб рассеянно качает / Кащеев смертный сундучок» в поэме «Похищение Европы», само название и часть сюжета этой поэмы), Гомера («Где силы божии скликая, / Царевну будит Елисей, / Где за повозкой Навзикаи / Бредет понуро Одиссей» [Иванникова 2009: 370]), все пространство литературы.

Но не только подобные способы использует автор. На наш взгляд, в поэме «Тихий омут» прямым отсылом к «Евгению Онегину» А. Пушкина становятся и ее четырехстопный ямб, и принцип развития ее сюжета, и переклички ситуаций (пренебрежение героем любовью героини), и стилистика поэтической речи, ее синтаксис, и даже рифмовка шестистишной строфы, перекликающаяся с рифмовкой середины онегинской (по принципу части смежной и охватной рифм «Евгения Онегина» – абаб ввгг деед жж построены подобные рифмы поэмы «Тихий омут» – аа бввб). И героиня поэмы как бы «примеряет» на себя то онегинское поведение («Так изучать литературу / Сейчас бы, право, не взялась, / Ее мы пробежали, сдуру, / Так непочтительно смеясь» [Иванникова 2009: 370] – как отзвук пушкинских «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь»), то «особость» Татьяны («О героине чуть подробней. / Она всегда была не ровней / всем тем, кто любит кутерьму, / и мягким почерком писала / стихи, потом в огонь бросала / и приучила печь к тому» [Иванникова 2009: 332].

Не менее важна в пространстве культуры значимость слова, книги («Ей виден в книге знак везенья, / она нужна для вдохновенья, / для утепления души…»; «Пусть книга, словно дождик, длится!.» [Иванникова 2009: 331], ученичества, творчества и их истоков – букв, школы как их прямого смыслового варианта, библиотеки (см. стихи «Библиотека» [Иванникова 2009: 319], «Всесильный учитель стоит у доски» [Иванникова 2009: 320] и др.). И по-прежнему природное и культурное находятся в тесном единении метафор: «И желтеет полное собранье / Тех плодов, что сад в себе таил» («Нынче осень вряд ли будет ранней» [Иванникова 2009: 321]).

Это относится как к поэтической речи, так и к прозаической. В «Мозаичной прозе» можно найти достаточно примеров подобного «симбиоза»: «Буковки в строке она высаживала ровненько, аккуратно, как семена в огороде. И строчки в письме всходили правильные, особо незагущенные событиями, но со свежей зеленью новостей» («Добрый день или вечер») [Иванникова 2009: 387]. И грустила Наденька «над бабуленькими тропками в каракульном лесу, где и запятые, если и торчат, то сучками да корягами…» [Иванникова 2009: 387].

Подводя итоги, следует отметить разнообразное содержание концептов природа и культура, составляющих антропологическое пространство «Звонницы». Можно сказать, что время, история, культура, нравственное начало, духовность как его смысловые категории взаимодействуют между собой внутри циклов и других частей книги, несмотря на наличие в каждом из них основного, ведущего аспекта.

Литература

Иванникова, Е. Звонница: стихи и проза / Е. Иванникова. – Волгоград, 2009.

Смирнова, А. И. Русская натурфилософская проза второй половины XX века : Учеб. пособие / А. И. Смирнова. – М.: 2009.