Примечания

Мои наблюдения были подтверждены проф. Арпадом Ковачем и Марией Алексеевной Дмитровской.

Тема сходства двух писателей – Бальзака и Гончарова – отмечена рядом исследователей [см.: Мельник 1995; Надточаева 1990 и др.]

Литература

Бальзак, Оноре де: Утраченные иллюзии /Оноре де Бальзак. – М., 1989.

Бахтин, М. М. Роман воспитания и его значение в истории реализма / М.М.Бахтин. // Бахтин М. М.: Эстетика словесного творчества. – М., 1979. – С. 188-236.

Гончаров, И. А.: Обыкновенная история /И.А.Гончаров. // Гончаров И. А.: Собрание сочинений: в 8 т. Т.1. – М., 1977. – С. 33-336.

Краснощёкова, Е.А. И.А. Гончаров. Мир творчества / Е.А. Краснощёкова. – М., 1997.

Мельник, Т.В. И.А. Гончаров и французская литература / Т.В. Мельник. – Ульяновск. 1995.

Надточаева, Т.В. Типология одного сюжета. («Утраченные иллюзии» О. Бальзака и «Обыкновенная история» И. А. Гончарова) / Т.В. Надточаева // Метод, жанр, поэтика в зарубежной литературе. Сб. науч. тр. – Фрунзе, 1990. – 28-37.

Эпштейн, М. Н. Природа, мир, тайник вселенной... / М. Н. Эпштейн. – М., 1990.

Ehre, М. «Oblomov» and his creator. The Life and Art of Ivan Goncharov. Princeton, Princeton University Press, 1973. 134-138.

Lyngstad, A. – Lyngstad, S.: Ivan Goncharov. New York, Twayne, 1971. 70-71.

Barbéris, Pierre: Balzac. Egy realista mitológia. (ford. Párdutz Katalin, Orosz Magdolna, Nagy Géza), Budapest, Gondolat, 1978.

Barthes, Roland: S/Z (ford. Mahler Zoltán). – Budapest, Osiris, 1997.

Dobossy László: A francia irodalom története. 1-2. kötet, – Budapest, Gondolat, 1963.

Szávai János: Nagy francia regények, Budapest, Tankönyvkiadó, 1989.

Растительная символика в пьесе а.П. Чехова «три сестры»1 м. Ч. Ларионова

Россия, Ростов-на-Дону

larionova@ssc-ras.ru

В финальной сцене пьесы «Три сестры» Наташа Прозорова, героиня-разрушительница, произносит слова, которые знаменуют смену уклада жизни семьи: «Значит, завтра я уже одна тут. (Вздыхает). Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен. <…> И тут везде я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах…» [Чехов 1987: 186]. Обычно в этих словах видят проявление пошлости Наташи, следовательно, все признают, что еловая аллея и старый клен, который по вечерам представляется Наташе «страшным и некрасивым», по определению, лучше предполагаемых «цветочков». Однако так ли это?

В национальной картине мира, как и в целом в мировой культуре, цветы наделены преимущественно положительными коннотациями. Они воплощают возрождение и расцвет жизни. Увядание, засыхание цветов, как и всякой растительности, ассоциируется со смертью. При этом цветы – женский символ, не случайно совсем юных девушек сравнивают с бутонами, а в характеристике женской красоты используют «цветочную» семантику: расцвела, увяла.

В русском фольклоре цветы являются непременным атрибутом девичьих

праздников. На Зеленые святки (Троицу), на Егория, на Купалу девушки плели венки из цветов. Троицкий венок имеет продуцирующее и охранительное значение. Девичий венок имеет непосредственную связь с брачными мотивами. Опуская венок в реку, девушки гадали о замужестве. Цветы использовались в любовной магии. По этой причине и в связи с идеей расцвета жизни в свадебном обряде невеста украшается венком из цветов. В свадебной песне девушка упрекает батюшку, который обещал ее «посадить во зеленый сад, обложить цветами лазоревыми», но «изменил свое слово ласково: посадил за дубовый стол, обсадил любезными подружками, облил горючими слезами», т.е. отдал замуж [Русская народная поэзия 1984: 222]. «Цветик мой» – обычное обращение к невесте в свадебных песнях.

С цветами в свадебном обряде связана семантика дефлорации («сорвать цветок» – эвфемизм, обозначающий утрату невинности) и плодоношения. «Девичья красота», которую невеста на девичнике передавала младшей сестре или незамужней подруге и которая символизировала девичество, часто представлялась цветком или венком. Невеста, как и цветок, воплощает производительные силы природы, экспансию жизни, ее бесконечный круговорот.

Алые, лазоревые, розовые цветы, сами по себе или сплетенные в венок, – один из самых распространенных образов и лирической песни, генетически связанной с обрядом. Они актуальны и в параллелизме («цвели в поле цветики, да завяли, любил парень девушку, да покинул»), и в структуре песенного символа (цветущий цветок – любовь, увядающий – разлука или измена).

Таким образом, семантический комплекс цветка можно представить так: жизнь, брак, плодоношение, смерть. Иначе говоря, жизненный цикл в его воспроизводимости. В христианстве цветы оказались связанными с раем, с рождением (расцветший посох Иосифа) и муками (роза) Христа. По словам А. Ханзена-Леве, в русской поэзии «цветы образуют полюс, находящийся между небом и землей, между “ужасом” абсолюта и “нежностью” земного чувства защищенности и близости» [Ханзен-Леве 2003: 599].

Какие же традиционно-культурные ассоциации вызывают ели и клен?

Деревья имеют общую с цветами «жизненную» символику. Кроме того, они, как и цветы, – медиаторы между небесным и земным мирами. Однако каждое дерево имеет и специфическое значение. Клен – это отчетливо «мужское» дерево. Вспомним известное стихотворение С. Есенина.

Казалось бы, гипертрофированной «женскости» Наташи Прозоровой должна импонировать «мужская» символика клена. Но она хочет от него избавиться. Думается, разрешает это противоречие сама Наташа: клен не просто страшный, он – «некрасивый», так можно было бы охарактеризовать не вызывающего интереса мужчину. Именно так Наташа относится к мужу, Андрею Прозорову. К тому же, она мысленно связывает его с елями.

Если «цветочки» помещаются в смысловое пространство образа Наташи, то, надо полагать, что ели, которые хочет вырубить Наташа, оставшись единственной хозяйкой в доме, входят в смысловое пространство образов сестер Прозоровых. Предстоящее вырубание елей – это способ окончательного вытеснения сестер, конец их мира.

В русской традиционной культуре ель имеет амбивалентную семантику. С одной стороны, это вечнозеленое, «женское» дерево. С другой – колючее и бесплодное. С одной стороны, ель использовалась в качестве апотропея, защитного средства, с другой – существовал запрет сажать ели у дома как неплодовые деревья из опасения, что «в доме ничего не будет вестись». На разных славянских территориях бытовали поверья о враждебности елей – «женских» деревьев – мужчинам: если у дома растут ели, мальчики не будут рождаться и мужчины жить не будут – одни вдовы, а молодожены вообще останутся бездетными. [Славянская мифология 2002: 155].

Ель – одновременно вечно живое и вечно мертвое дерево. Это свойство способствует установлению ассоциативных связей ели с областью смерти. Поэтому ель получила широкое распространение в погребальной обрядности. По наблюдениям Н. Кургузовой, в свадебных песнях образ ели сопровождается мотивами расставания, смерти, сиротства. Хвойный лес выступает как воплощение подземного мира, где гибнет красота невесты [Кургузова 2006: 87].

В культурную символику ели включается и запах. Всем известно, как пахнет ель, если ее принести в дом с мороза или растереть пальцами хвою. Следовательно, говоря о том, что от цветочков будет запах, Наташа не отсутствию запаха противопоставляет его наличие, а одному запаху – другой. Запаху смерти, леса, запустения – запах жизни, цветения. Наташа вырубает ели в качестве реализации известной метафоры: чтобы духу их (елей и сестер) в ее доме не было.

Итак, в семантический комплекс ели входят мотивы смерти, бесплодия, сиротства. Таким образом, ель противостоит цветам не просто как вечное – сиюминутному, как пишут чеховеды (ничего себе сиюминутное – семья и дети!), а как бесплодное, хтоническое – плодоносящему, телесному. Наташа – это телесность и плодовитость, возведенные в абсолют, как заметил В. Б. Катаев [Катаев 1989: 211]. А сестры – духовность и бесплодность, возведенные в абсолют. Как же им договориться?

Значит ли это, что симпатии драматурга на стороне Наташи? Конечно, нет.

Образы сестер хорошо вписываются в литературный ряд XIX века. Их и сравнивают с героинями Пушкина, Достоевского, Ибсена. Образ Наташи, на наш взгляд, наиболее адекватно «прочитывается» в контексте традиционной культуры и фольклора [Ларионова 2006: 223–224].

Фольклорный контекст «задает» особый взгляд на Наташу. Она – разрушительница, но разрушает она то, что подлежит разрушению. И без участия Наташи дом Прозоровых превратился бы в бесплодную пустыню. Наташа же – сниженная, мещанская, садовница. Она создает эрзац-рай, в котором царит эрзац-благополучие. В сознании всех героинь пьесы живут одни архетипы: дом, семья, любовь. Но у Наташи они не обременены нравственными императивами. Четыре женщины чеховской пьесы представляют две полярные идеи: воспроизводства жизни (как в народной традиции) и нравственной ответственности перед жизнью (как в культуре Нового времени).