Литература

Глазунова, О. И. Иосиф Бродский: метафизика и реальность/ О. И. Глазунова. – СПб., 2008

Клейман, Р. Достоевский и Бродский: Встреча гениев в беспредельности/ Р. Клейман//Достоевский и русское зарубежье ХХ века. – СПб., 2008. – С. 260-279

Куллэ, В. Поэтическая эволюция И.Бродского в России (1957-1972) / В. Куллэ. URL: http://www.liter.net

Лотман, Ю. М. История и типология русской культуры / Ю. М. Лотман. – СПб., 2002.

Обломиевский, Д. Д. Князь Мышкин / Д. Д. Обломиевский //Достоевский: материалы и исследования. Т. 2. – Л., 1976. – С. 284-294.

Бродский, И. Сочинения: в 7 т. /И. Бродский. – СПб., 2001. Тексты Бродского цитируются по этому изданию с указанием тома и страницы.

Фрумкин, К. Пространство – Время – Смерть. Метафизика Иосифа Бродского / К. Фрумкин// Чиж – человек и жизнь: (Философско-культурный альманах). URL: http://okno.km.ru/z-chij/staty/brodsky.html.

Природа и пространство города в романе в. Орлова «аптекарь» п. А. Болотова

Россия, Москва

polinabolotova@rambler.ru

«Аптекарь» (1988) – второй из цикла «Останкинских историй» Владимира Орлова, в которые входят также романы «Альтист Данилов» (1980) и «Шеврикука, или любовь к привидению» (1997), составившие в совокупности своего рода триптих. Сквозными героями трилогии являются представители низшей демонологии и прочая нечисть: домовые, берегини, привидения, отродья и пр. По преимуществу у Орлова это, в прямом и переносном смысле, «нечисть с человеческим лицом», выглядящая как обычные люди и помогающая человеку, несмотря на довольно жесткие законы своего мира. Одна из функций этих героев – объединение природного и культурного ландшафтов города.

Главная героиня романа «Аптекарь» – берегиня Любовь Николаевна Кашинцева. Она появляется из бутылки водки никому не известного Кашинского ликероводочного завода, купленной вскладчину знакомыми по пивной, и обещает выполнять пожелания владельцев бутылки. Временами сама Любовь Николаевна проявляет инициативу, пытаясь угадать желания владельцев пая. Герой-повествователь ощущает влияние берегини, размышляя о природном и культурном ландшафте родного города.

Имя этой героине придумал один из покупателей – дядя Валя. Однако периодически он сомневается в своем выборе, предполагая, что имя Варвара больше бы подошло рабе бутылки.

Берегиня в произведении – воплощение природы в образе женщины. Она может быть спокойной, хрупкой, нежной, вызывающей приятные воспоминания о деревенском утре. Но бывают моменты, когда она становится буйной, опасной и страшной, несет с собой разрушение.

Образ Любови Николаевны сложен: постоянно меняются ее внешность, возраст и характер, при этом сохраняя естественность, словно героиня всегда так и выглядела. У повествователя возникает вопрос: зачем же нужны ей эти постоянные изменения? Наблюдая за кленом в Большом Головине переулке, герой находит ответ на вопрос: «Вот, – подумал я, – весной клен был красный и осенью снова будет красный, и багровый, и желтый... Может, и он ищет наиболее верное воплощение своей сути и своей натуры, как искала свое воплощение Любовь Николаевна? Может, и она, как часть природы, родственна сретенскому клену и душой они близкие?..» [Орлов 1993: 137]. Герой понимает, что этот клен – живое существо, такой же городской житель, как и он сам.

«Не взглядом естествоиспытателя смотрел я на клен. Вовсе не был намерен исследовать, предположим, какие у головинского клена листья – цельные, супротивные либо перисто-сложные. Не делился он для меня на составные – корень, штамб, ствол, крона, ветви, листья. <…> Оно стало важным для меня в своей живой цельности. Важным стало и то, что я стоял перед живым существом.

Понятно, что любое растение и есть живое существо. Однако оно живое само по себе, а не для тебя. Оно – среда, в которой живой – ты. В особенности, когда деревьев, трав, цветов вокруг тебя множество. В лесу. Или даже у нас в Останкине. Тебе среди них хорошо. Или просто покойно. И ладно. Здесь же множества не было. Дерево – как и три его соседа – стояло в камнях. Со мной на равных. И жило. Будто некое поле тихого интереса или даже доверия возникло между нами. Будто и сигналы неясные принимал я сейчас. Или услышал музыку. То есть, возможно, сигналы и были музыкальные. И светлое звучало в них, и тревога, и будто просьба о чем-то, и будто смиренная подсказка...» [Орлов 1993: 137].

Наблюдая за этим кленом, герой мысленно обращается к городу, к его истории, судьбе, душе и гению. Дома будто оживают – они, словно, начинают рассказывать о том, чему были свидетелями. Герой чувствует «человечность и душевность» этих возведенных в разное время строений, с разными судьбами и характерами, описывает свое единение с ними.

«Но вдруг живыми существами стали представляться мне дома на Сретенке… И отчего же не посчитать и улицу эту и дома на ней своей родней?.. Сколькими людскими судьбами они пропитаны, сколько страданий и радостей людских они вобрали в себя и держат в себе, сколько житейской энергии осталось в них – отчего же им не ожить для меня и не заговорить со мной? А память их? Не одну лишь свою историю должны были помнить они. Не одно лишь людское копошение на подходах к Сухаревскому рынку. Дома, палаты, избы и усадьбы, бывшие здесь прежде, передали им и свои истории, и свою память. И все, что видели и знали деревья, травы, росшие вдоль дороги на Троицу, Переславль и Владимир, еще не ставшей улицей Сретенкой, помнили они. …

Я шел мимо сретенских домов, останавливался и снова шел. … Их разговор между собой и со мной получался перекрестным. И голоса в нем стали звучать из разных слоев жизни и отлетевших лет. Они вовлекли и меня в свою память, позволяя и мне участвовать в их движениях во времени. …Меня сегодня пронизали (или пронзили) московские века, и я, оставаясь на Сретенке, был и сейчас и всегда, соединяя собой столетия, физически ощущая себя в них и чувствуя прикованность к моему городу. Есть душа города. Есть гений города. Неужели нынче я хоть на шаг подвинулся к пониманию души и гения Москвы? Вдруг и подвинулся...» [Орлов 1993: 138-140].

У героя постоянно менялось восприятие Москвы. Проводится параллель: отношение к матери – отношение к городу. В юности герой смотрел на мать и на город «не со своей стороны, а со стороны возможных наблюдателей» [Орлов 1993:141]. «Возникало чувство любви и вместе с этим стыда. Они-то – я был уверен – видели мать убогой, пожилой женщиной (сорок семь лет), ссутулившейся от забот, старомодно и дешево одетой, домработницей, что ли, из деревенских. Вернуть бы те годы...

Я любил Москву, но и как бы стыдился за нее. В спорах с ленинградцами тушевался, мямлил что-то и соглашался: да, конечно, большая деревня и прочее. Лукавил отчасти, но соглашался» [Орлов 1993: 141]. Однако позже, после путешествий по другим городам, приходит понимание, что Москва – «город сказочный» [Орлов 1993: 142], гармонично объединивший в себе разные эпохи и стили.

У Москвы свой характер: «Казалась она мне и безалаберной. И слишком простодушной. И конечно – не могло и быть иначе! – провинциальной. Порой казалась Москва и вульгарной, даже сварливой, с перепалками, а то со скандалами домов, оказавшихся соседями, домов столь разных норовов и физиономий, столь разных умонастроений хозяев и строителей, домов, никак не похожих по возрасту и по росту, из камней, из глины и из дерева. Отчего же им не спорить, не вызывать недоразумения и скандалы, если стояли в моем городе рядом князья Хованские и адмиралы Брюсы, Симоны Тюфелевские и Фролы Федуловичи, Ростовы и Ионычи, Паты с Паташонами, Бимы с Бомами, Держиморды с Незнакомками в цветах югендстиля, Раскольниковы со старушками-процентщицами?» [Орлов 1993: 142]

Попытки представить какие-либо произведения архитектуры правильных, геометрически-выверенных форм в Москве – сложно. «Театральная площадь Бове, свобода и правильность линий коей были обеспечены Наполеоновым пожаром, и та вышла с косым боком» [Орлов 1993: 142].

Ю. М. Лотман в своей статье «Архитектура в контексте культуры» [Лотман 2000], говоря о полиглотизме архитектурного контекста, приводит любопытную цитату из Гоголя: «<...> смело возле готического строения ставьте греческое... Истинный эффект заключен в резкой противоположности; красота никогда не бывает так ярка и видна, как в контрасте. <…> Город должен состоять из разнообразных масс, если хотим, чтобы он доставлял удовольствие взорам» [Гоголь 1952: 64-71]. Именно благодаря подобной разношерстности постепенно возникает диалог или, скорее, полилог культур, и городская архитектура со временем «дорастает» до гармоничного городского ансамбля. Столица напоминает герою развалившуюся поленницу. Собирать ее не стоит, так как для всего хватит места. И все строения образуются словно случайно. У Москвы масса недостатков: она представляется повествователю и безалаберной, и простодушной, и провинциальной, и сварливой, и вульгарной, и скверно одетой, и скучной, плохой хозяйкой, не верящей слезам, равнодушной к печалям, склонной к эклектике и смесям, привыкшей к чиновничьим правилам и придиркам.

Отношение героя к этому городу как к родному человеку выражается в чувстве любви и восхищения Москвой, которое перемежается недолгими минутами досады и ворчанием.

Душа Москвы сродни душе русского человека: она раскрывается в романе как квинтэссенция национальных качеств, объединенных природным и архитектурным ландшафтом города.

«Может быть, ее вечная стихия, ее неподчинение спокойствию и правильности линий, поддержанное или вызванное изгибами реки и спинами холмов, ее неспособность и нелюбовь к симметрии (отчего даже Театральная площадь вышла с косым боком) и есть достоинства? И они необходимы неистребимому ходу жизни города, безостановочному движению его в истории Земли и вселенной, и не от них ли, в частности, город наш живой и естественный, как русский человек свободной души? И величие в нем, и простота, и размах, обеспеченный ширями и далями отечества, и удаль, и чувство достоинства, и умение терпеть, и уважение к иным городам, землям и их людям и их красоте, уважение и интерес к ним и способность, оставаясь самим собой, в себе не замкнуться, а принять и чужую красоту, была бы она талантливой, собственной и соединимой с красотой Москвы...» [Орлов 1993: 144].

Архитекторы Москвы, по мнению героя, были талантливы, именно поэтому их усердие воплотилось в городе. Архитектурный ансамбль Москвы стал живым организмом. Идея города – живого организма – была востребована урбанистами, к примеру, для Кевина Линча [Lynch 1960] важно рассмотрение города как органичного целого: эстетически и практически комфортного места для проживания. Город должен быть продолжением человека, отражать его представления о мире.

«Город же вырос растением, деревом, живым существом, дочерью или сыном своего народа, воспринявшим от родителя кровь, норов и душу. Городом на холмах над Москвою-рекой и на крутых берегах Неглинной проросла русская земля. Встал город, чтобы служить кровом, очагом и крепостью бывшим лесным и деревенским людям, и оказался их частью, их продолжением, приняв их свойства, ответив их представлениям об устройстве мира, о справедливом общем существовании, о заботах продления рода, о простом быте и уюте. Он был построен не для державного престижа, не для демонстрации могущества неведомой до поры до времени страны, не после удара кулаком по столу и не для переселения управителей и чиновных дьяков в тихое, независимое место, как случилось позже с Канберрой или Бразилиа, а по житейской необходимости» [Орлов 1993: 145].

В отличие от «городов-экспериментов» Бразилии и Канберры, Москва возникла «естественным способом» − постепенно, из небольших поселений начал появляться город с удобным географическим положением и прочими преимуществами. Бразилиа – пример неудачно построенного города. Несмотря на то, что для его планирования были созваны лучшие архитекторы страны, столица Бразилии получилась искусственной и дисгармоничной. Постарались учесть всевозможные требования для создания идеального города, однако, по разным причинам, рациональным и иррациональным, город оказался малопригоден для жилья.

Оставшиеся здесь же строители, не имевшие возможности стать хозяевами того, что сами же построили, образовали по соседству несколько городов-спутников. Там сосредоточено основное население столицы – 2 млн. человек. А рассчитанная на 500 тыс. жителей Бразилиа до сих пор наполовину пуста. Состоятельные граждане, которым предназначались дорогие пентхаусы в центре, предпочли выстроить индивидуальное жилье за городом, наплевав на то, что дорога на работу стала требовать больше времени. А покупатели почему-то невзлюбили гипермаркеты, самостийно понаоткрывали мелкие уютные магазинчики и стали толкаться там в очередях [Андреева].

Канберра – столица Австралийского союза, город-сад. Выбор Канберры столицей примирил претендовавшие на это звание крупнейшие города страны Сидней и Мельбурн.

Для характеристики города в романе В. Орлова «Аптекарь» используется слово «стихия», в смысле стихийности человеческой жизни как стремления к разумному идеалу. Стихийности не как хаоса, а как проявления живых и творческих свойств природы, органичности; естественности, ведущей к гармонии. «Пусть это не гармония рублевского душевно-музыкального и равнобратского соединения всех состояний мира (но ведь и Рублев возник в Москве, и его энергия осталась в ней). Пусть внутри той гармонии немало углов и резкостей, противоборств, скрещения страстей, гордынь, ума и глупостей, пусть эта гармония пересекается молниями, но это гармония. Это не гармония пасторали с искренностями пастушки. Это гармония Мусоргского и Стравинского. В ней - сосуществование высокого и низкого, но коли брать результат (промежуточный, и, надеюсь, никогда не будет результата конечного), то высокое в гармонии Москвы более очевидно...» [Орлов 1993: 145-146].

Герой рассуждает о постоянно меняющемся облике столицы точно так же, как вспоминал перемены, происходившие в обличье берегини – Любови Николаевны: в ее внешности, характере и пр. В обоих случаях повествователь подчеркивает естественность происходящих изменений.

«Душа» и «гений» Москвы получают в романе многогранное раскрытие благодаря взаимопроникновению природного и культурного ландшафтов в изображении столицы.